Ночные рассуждения о повести Германа Мелвилла «Писец Бартлби» после прочтения работы Мишеля Фуко «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы»

Абульханова Гульнара

II курс

8 датская группа

Отделение русского языка

и литературы

Ночные рассуждения о повести Германа Мелвилла «Писец Бартлби» после прочтения работы Мишеля Фуко «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы».

Власть рассеяна повсюду. Насчёт власти в нас самих, о которой писал Фуко, - её отчётливо ощущаешь даже при написании этой работы. Нужно приложить усилия, чтобы выдавить из себя чувство «слежки». Как много текстов пишется быстро, логично и даже иногда вполне красиво, когда адресат не субъект власти: не учитель литературы (как было в школе), не научный руководитель, не работодатель (читающий ваше «Как замечательно я подхожу на эту должность») и т. д. Возможно, вы пишете просто в стол или потом собираетесь отдать близкому другу на рецензию. Хотя «в стол» и «другу» - тоже разные ситуации: в сознании меняется образ читателя. Сознание! Вот мы и пришли к сознанию. Именно там, внутри нас живёт слушатель и наблюдатель, он незримо следит за нами в процессе создания текста. Его образ может быть задан извне – известен реальный человек, которому предстоит ознакомиться с вашим (моим) маранием, вы осведомлены о его статусе, о его целях, примерно представляете характер, предпочтения, а следовательно рисуете себе возможную реакцию. Но всё вышесказанное свидетельствует о том, что образ сложен, реальная фигура адресата преломляется через призму вашего сознания, обрастает новыми качествами, и на выходе получается комбинированный из 2х реальностей образ. Мораль такова: если адресат не цензор, не представитель власти в любом её проявлении, и вы не находитесь в отношениях строгой иерархии, то сама собой пропадают внутренняя ответственность, страх, постоянное ориентирование на проверку, подчинение норме и канонам. Полная свобода творчества позволяет мыслям быстро и чётко перебираться на бумагу, бывает, рождаются интересные формы, ну а самое главное – чувство удовлетворения самим собой.

Длинное вступление, на первый взгляд никак не соотносящееся с темой эссе, а именно с анализом повести «Писец Бартлби» на основе работы Фуко «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы.» (напоминание темы, вероятно, себе!), но я уже чувствую эти ниточки, связывающие 3 источника материала в одно целое. (Посмотрим, насколько последовательно). Что касается 3х источников: первый - Мелвилл, второй - Фуко, третий – чуть-чуть себя. Процесс анализа начался с 3его – так уж вышло.

25 электронных страничек Мелвилла на ночь. Начинается чтение, клонит ко сну. Ты всеми силами стараешься сосредоточиться, быть внимательным к каждой фразе: мало ли скрытый смысл или просто важная деталь. «Ага, автор ввёл повествователя. Сейчас несколько абзацев предисловия, а потом он, наконец исчезнет. Начнётся сама история». Предположение оказалось неверным. Повествователь остаётся с нами на протяжении всей повести. Он рассказывает о человеке, которого знал лично, так что главный герой Бартлби и понимается читателем через реакцию повествователя – немолодого успешливого адвоката. Строка за строкой появляется интерес к произведению. А вот и продолжение темы власти.

Здесь можно увидеть разные примеры властных отношений, властных проявлений. Во-первых, как власть общественной нормы довлеет над человеком. Моральные устои, манера поведения, правила этикета, мода, и наконец самое главное – направленный по определённому вектору образ мыслей, мировоззрение, находящееся у всех более менее в одной плоскости - всё это является знанием, диктуемым эпохой. Сразу вспоминается понятие М. Фуко «эпистема». Обидно осознавать, что твоё представление о жизни, о человеке, о мире в целом и себе самом строится на основе той эпистемы, во время которой тебе было суждено родиться. Хочется вырваться из стандартного образа мыслей, но куда? В прошлые парадигмы ведь уже не вернёшься, раз человечество наследует опыт каждого уклада: к примеру, классическую эпистему нельзя снова пережить (только в её объёме), наши знания теперь строятся не только на основе внешних, зримых явлений. А когда начинаешь задумываться о каком-то шаге вперёд, то кажется что уже некуда, просто некуда! Закрадывается такое ощущение, что всё что можно, уже придумано, сделано, открыто, сказано (и не один раз). Пугают сами названия нашей современности: «новЕЙШее время» (какой ещё прибавить суффикс, чтобы смог прийти следующий век?) ПОСТмодернизм, НЕОкантианство и т. д. Знание нашей эпохи, как огромная, всепроникающая матрица, имеет над нами власть, загоняет в рамки, которые мы сами или кто-то вышестоящий придумал для нас.

Так герой Мелвилла писец Бартлби попадает в этот механизм нормированной жизни. В отличие от своего начальника и других переписчиков этой конторы (а если быть точным, то в отличие от всей людской массы в целом), он не мирится с заведённым порядком, с «как надо», «как принято», «как заведено». Он отказывается выполнять указы старшего адвоката, не реагирует на укор, на призыв. Ему ставят в пример его коллег, слушающихся, подчиняющихся, обладающих адекватной реакцией, наконец. Но Бартлби ничуть не смущает его непохожесть на «нормальных». Но его поведение нельзя назвать бунтом, вероятно, он и не ставил себе такой цели – изменить мир вокруг себя, противопоставить себя всем, выделиться, дать пощёчину общественному вкусу. Нет, совсем нет. И это видно из текста. Повествователь делает акцент на скромности Бартлби, на отсутствие любого проявления надменности, нахальства. Его постоянное «Я предпочёл бы отказаться» звучит уверенно, бескомпромиссно, но при этом спокойно и мягко, что и совершенно обескураживает бедного члена совестного суда. Но о нём поговорим позже. Сначала нужно попытаться понять этого загадочного Бартлби. Он человек замкнутый, неразговорчивый, живёт в бумагах и в своём собственном мирке за зелёными ширмами. (Ширмы, которыми огорожено его пространство в кабинете, становятся символическими. Можно расценивать их как метафору на отрешенность от всего общества: ширмы, скрывающие тайны души Бартлби). Но всё ли внешнее он отрицает? Нет. Из содержания понятно, что он активно трудится, переписывает огромные документы, не отлучаясь из конторы. Свою работу он выполняет ответственно и аккуратно, всегда в срок. Получается, он сам для себя выбрал: что он будет делать, а от чего « предпочтёт отказаться». Фигура, действительно, очень загадочная, так как дана только глазами повествователя, начальника Бартлби. Сам главный герой в разговорах не высказывает своих мыслей, внутренних монологов не произносит. Можно предположить, что в уста повествователя автор вложил собственное мнение о Бартлби, но это слишком неинтересно, как-то поверхностно. В таком случае Мелвилл мог просто дать описание вот такого достаточно странного молодого человека и сделать свой законный авторский вывод из всей истории. Но Мелвилл идёт другим путём. Рисуя Бартлби только воспоминаниями старого адвоката, он даёт свободу полёту нашей фантазии. Какой он был, этот Бартлби? На этот вопрос может ответить только сам читатель, и только себе! Ведь у каждого читателя будет свой неповторимый образ Бартлби. Если вы реалист, не лишённый горстки скепсиса, вы плюнете и разбираться не станете, что за тараканы были в голове у этого малого. Мол, жить нужно было по-человечески, стремиться к чему-то, работать, а не в окно смотреть мутными глазами. Но если вы (в смысле читатель) всё же обладаете чувствительной душой, романтические искания часто гостят у вас, или вы любите копать «в себя» и «в других», то вы обязательно достроите образ Бартлби в соответствии с собой (если он вам приятен) В первую очередь читатель сравнивает себя с героем. Это как неотъемлемая часть распознавания характера героя. А если неприятен, то образ сразу обрастёт отрицательными качествами, тоже из вашей головы (с другого прототипа). Моё читательское отношение к Бартлби менялось по ходу развития событий в сюжете, до самого конца повести. Недоумение, удивление перешло в резкую неприязнь после момента, когда герой нагло (как показалось) поселился в комнате конторы, «предпочитаю не» участились, замутнённый взгляд отказался смотреть в документацию вообще. Интересно отметить, что читательская реакция зачастую не просто расходится с «повествовательской», но и становится полярной ей: когда хозяин конторы проявлял снисходительность и умилялся поступкам своего подопечного, то во мне как в читателе появлялось царапающее раздражение. Но когда сущность Бартлби немного прояснилась, когда стало очевидно: он не упрямится из соображений своей исключительности, гордыни; он не имеет цели довести беднягу адвоката до белого каления (он же не переезжает в новую контору вслед за начальником, он просто бродит по зданию и сидит на лестнице), никаких корыстных грязных умыслов (я - читатель так и ждал (а) в нём какой-нибудь подлости, он мог бы быть шпионом из другой юридической компании или просто мог обокрасть старичка) в нём не оказалось, но апогеем его оправдания или, точнее, поворотом от неприязни к симпатии является то, что он не сумасшедший! Он ненормальный (от норма), но не сумасшедший! Несмотря на его поведение, ставящее в тупик обычных членов общества, он совсем не лишён здравого смысла. Его последний разговор на свободе даёт нам ценную информацию, он отвечает на вопрос не своей стандартной репликой, а говорит: «А впрочем, мне всё равно». В этой фразе не столько равнодушия, сколько ощущения безнадежности, отчаяния. Чувствуется здоровая реакция на внешний раздражитель. Он осознаёт, что грядут перемены, что людская суета окружает его плотным кольцом и это не сулит ничего хорошего его отгороженному ширмами мирку. Чуть позже, уже в тюрьме он не без эмоций реагирует на приход «старого друга», и ещё более адекватно отзывается о своём теперешнем положении: «Я знаю, где я нахожусь». Значит, психически человек здоров. Возможно, Бартлби от природы созерцающий человек, замкнутый и пугающийся любой новизны. Можно представить, что он как раз додумался до бренности всего внешнего, наигранного – норм, навязываемых эпистемой его времени. Додумался, проанализировал, стал счищать (не бороться) их с себя. Со временем он всё дальше и дальше уходит в глубины своего сознания. Саморефлексия стала его жизнью. Такому состоянию души и сознания человека Стендаль дал название эготизм. Эготизм – сосредоточенность в себе самом с анализом себя, нового и старого. Вспоминаются романтические герои Шатобриана Рене и Амели.

Ещё один ключ к раскрытию характера героя даёт непроверенный слух, разлетев - шийся по городу после его смерти. Причём автор играет этой деталью, притягивает с помощью неё внимание читателя. С лёгкой руки автора его замечательный повествователь вспоминает об этом слухе уже в начале своего рассказа, интригует нас, оставляя суть этой сплетни до самого завершения истории. А слух немаловажный! Заключался он в том, что «Бартлби состоял младшим клерком в Отделе невостребованных писем в Вашингтоне и был оттуда неожиданно уволен в связи со сменой начальства». Невостребованные письма! «Разве это не те же мертвецы?» - вопрошает повествователь. Такая работа, действительно, могла усугубить душевное состояние, склонного к меланхолии человека. Порождается цепочка сходных явлений: невостребованные письма, ненормальный человек (с точки зрения общества, сумасшедший), нездоровые мысли. А ведь эти невостребованные письма, возможно, были значимыми, спасительными, дарующими надежду. А этот странный Бартлби, своеобразно не подчиняющийся общим законам власти, власти нормы, мог оказаться ближе всех к истине, к настоящей жизни, то есть к своей индивидуальной. Фуко формулирует важный момент: в дисциплинарном режиме «индивидуализация» является нисходящей: чем более анонимной и функциональной становится власть, тем больше индивидуализируются те, над кем она отправляется. В системе дисциплины ребенок индивидуализируется больше, чем взрослый, больной — больше, чем здоровый, сумасшедший и преступник — больше, чем нормальный и законопослушный. Если надо индивидуализировать здорового, нормального и законопослушного взрослого, всегда спрашивают: много ли осталось в нем от ребенка, какое тайное безумие несет в себе, какое серьезное преступление мечтал совершить.

Сцена смерти Бартлби вызывает чувство тягостной, щемящей печали. Умер. «Посланцы жизни, эти письма гибнут в огне». Посланец свободы, он погиб в тюрьме. Но возникает вопрос, а на той самой свободе он не погиб бы? И вообще была ли жизнь вне тюрьмы свободой для него? Быть может, обычная жизнь - система, которая заставляет всё вокруг двигаться, есть та самая тюрьма, из которой нельзя сбежать. В таком случае, Бартлби сменил одну тюрьму на другую, где есть тот же распорядок дня, обязанности, свой «этикет» в виде дисциплины. Ты такой же винтик общего механизма, как и был снаружи, только жизненного пространства меньше и условия жестче.

А безобиден ли Бартлби на самом деле? На него можно смотреть не только, как на жертву непонимания, но и как на угнетателя. В таком ракурсе Бартлби сам выглядит субъектом власти. Молодой писец без спора, крика, и уж тем более без применения силы сумел подчинить себе весь персонал юридической конторы, включая главу предприятия (он как раз в первую очередь попал под влияние своеобразного сотрудника). Подумать только, Бартлби оказывал влияние на старого адвоката своей неизменной фразой «предпочёл бы не…». Любой здравомыслящий начальник уже давно бы выгнал такого непослушного подчиненного. Но любой ли? Даже если бы уволил, то не сразу, потому что в первый момент он был бы удивлён или даже растерян. Сила слов Бартлби не в них самих, а в его манере говорить, в его тоне, в его нестандартном поведении, оно обескураживает, обезоруживает. «Когда человек получает отпор, притом неожиданный и до крайности неразумный, ему случается усомниться в собственной правоте». Так и случилось с хозяином конторы. Он не только освободил Бартлби от обязанностей, присущих другим его служащим, но и позволил ему жить в конторе, пытался всячески помочь, а самое главное: Бартлби целиком и полностью завладел его мыслями. Вскоре во всей конторе установилась власть призрачной задумчивости из-за ширмы. Адвокат стал замечать за собой, что часто вставляет в свою речь это злосчастное «предпочитаю», иногда даже не к месту. Более того, 2 других переписчика также стали сорить этим словом, сами того не осознавая. Атмосфера на рабочем месте ухудшилась: сослуживцы злились на Бартлби за его привилегии, начальник – на себя за невозможность повлиять на переписчика, деловые партнёры либо шарахались от неподвижной фигуры у окна, либо раздраженно пеняли адвокату на этого бездарного нахлебника. Таким образом, Бартлби разрушал привычную гармонию этого уже сложившегося, устоявшегося мира конторы.

Механическая власть окружающего мира мешала Бартлби, а призрачная власть Бартлби мешала миру. Мир нашёл способ избавиться от неправильного винтика.

Таким образом, в этой работе очень кратко, размыто, но старательно, были приведены примеры на 3 вида проявления власти: власть в нас самих, как постоянный слушатель и наблюдатель; власть над нами внешнего мира, как организма, к которому мы принадлежим и наша власть над кем-то или над чем-то.

“Филолог[ъ]м... Быть или не быть?”

После 9того класса я была твёрдо уверена в том, что дальнейшая моя судьба будет связана с живописью или дизайном. Для воплощения этой мечты поступила в гуманитарный лицей, так как он состоял при ВУЗе с хорошим факультетом по тому же дизайну. Но жизнь распорядилась иначе: за лицейские годы учёбы я страстно полюбила урок литературы, да и саму литературу (как мне тогда казалось). Каждое новое прочитанное произведение открывало мне глаза на себя, на мир; мне кажется, не будет преувеличением сказать, что именно литература заставила мой мозг работать, впервые в моей голове рождались свои мысли, свободные, незакабалённые. Обсуждения текстов на наших уроках было тесно связано с историко-политическим контекстом времён их создания, что мне безусловно нравилось. К собственно литературоведческому анализу мы нечасто прибегали: только описание средств художественной выразительности, но и это было в тягость: «Как можно думать о композиции произведения, о такой сухой и пустой формальности? Ведь неважно, как написал автор, важно, о чём он написал – только это имеет ценность», - именно так я тогда и думала. Дело в том, что школьные учителя литературы, на мой взгляд, зачастую представляют этот аспект изучения текстов совершенно неправильно, возможно оттого, что сами не понимают его значения. Они подчиняются стандартному алгоритму разбора текста как истине в первой инстанции: «Какой из этих абзацев является завязкой? Или в каких строчках отражается авторский замысел?»

Однако, как я уже говорила, анализом не мучили. Интерес к литературе возрастал. Так что мне захотелось поступить на филологический факультет МГУ. Была просто жажда заниматься литературой, постигать её и быть знатоком литературы всех времён, народов, а главное русской литературы и, конечно, XX века с его запрещёнными писателями и поэтами. Проучившись первый семестр жутко разочаровалась: сухой непонятный материал, литература оказалось совсем не романтикой; научный подход пугал, произошло крушение школьных иллюзий в виде развенчания «Пушкинского мифа» и т. д. К тому же поначалу было нелегко привыкнуть к тому, что нет одного чёткого ответа на вопросы о произведениях и их авторах – всё неясно и размыто. Каждый лектор говорит свою точку зрения, мнения разные. Естественно, преподаватели – люди хорошо подкованные в своём предмете, обладающие знаниями из массы источников, они дают примеры, доказывающие именно их правоту («К Чаадаеву» – одни утверждают, что написал Пушкин, другие ставят под сомнение). И не поймёшь, кто прав, теряешься в фактах, гипотезах, проверенной и непроверенной информации, так как своей базы недостаточно, чтобы что-то возразить (хотя бы внутренне), противопоставить. Но со временем учишься скептическому отношению ко всему, к знаниям тоже. Писал же Фуко о криптонормативизме всякого знания. Ведь оно навязывает какую-то норму, а самое главное – не является объективным (особенно гуманитарное).

В чём я вижу отрицательные моменты филологической науки: филолог (тут речь идёт, скорее, о литературоведе, а не о лингвисте) перемалывает в сотый раз, что уже перемолото до него, пережевано. Об одном и том же писателе не устают создавать новые и новые критические труды, писать и переписывать биографию. Где смысл? Гипотезы хорошие, интересные, но кому это приносит пользу??? Практическую, духовную, любую? Ведь это всего лишь предположения, игра фантазии отдельного человека. Как будто это нереальная работа, нереальная жизнь. Конечно, какой-то процент филологов приносит благо: они учат людей иностранным языкам, открывают что-то по-настоящему НОВОЕ, расширяют кругозор своих учеников – служат проводниками знаний. Те, кто погружается в науку, создают свои теории, пишут многочисленные труды – вероятно, тоже не зря стараются, но значимыми для человечества станут единицы из продуктов этой филологической мыслительной деятельности. Не знаю, как точнее объяснить свои сомнения, боюсь, что на такие суждения можно привести много контраргументов. Скажу одно: слишком часто мне стало казаться, что филологи живут собой и для себя, они украшают себя знаниями, становятся, безусловно, интересными людьми, но нужными ли? «Мы и есть цивилизация, которую вы защищаете» - разве это оправдание? В сравнении с другими профессиями и науками, филология кажется вторичной, изначально приобретает статус «рефлексатора». Укоры и пренебрежительное отношение к моему роду занятий друзей - будущих или уже состоявшихся врачей, бухгалтеров, физиков, юристов, компьютерных мастеров – не воспринимались бы так серьёзно, если бы во мне самой (без влияния извне) не родилось бы это сомнение в своём выборе.

А ещё непонятно, где кончается норма, та классика, которую надо знать обязательно и блюсти как традицию, а чем можно пренебречь, отбросить за ненадобностью, творить своё новое безумное: менять эту старую парадигму! Не хочется быть нигилистом, хочется быть ярким эволюционером, пусть даже и филологической науки. Боюсь быть нечестной, поэтому и думать страшно о преподавании литературы. Ведь это будет слишком субъективно: свое мнение примешается как к источнику, так и к критике + не думаю, что смогу к 20-25 годам осилить дикие горы текстов (даже по какой-то узкой теме)!

Филологическое образование выворачивает мои мозги наизнанку: «нормальные» (не филологи, не гуманитарии) люди часто меня не понимают. Происходит серьёзный сдвиг в мышлении, если добросовестно относиться к обучению. Всё прочувствовать, всё продумать, поставить себя на место героя, автора, критика, ведь так можно потерять яркость своей собственной жизни, реальной, ощущаемой 5ю органами чувств +рефлексия. Здесь стоит подчеркнуть, что в нефилологической жизни есть «только +рефлексия», а «не рефлексией единой». Реальная почва уходит из-под ног, оставляя место для литературного бездонья! Преподаватели-филологи, своей моралью и взглядом на мир проникают в душу; знания, которые они дают, идут даже не в мозг, а в сердце (ох, как пафосно сказала, но синонима-неметафоры подобрать не могу), всё там переворачивают верх дном. Филология - это та работа, с которой нельзя уйти домой по звонку, в 18:00. Уйти, выбросить её из головы и подумать о семье, о друзьях, о хорошей погоде. Хочется подумать по-человечески, а не по-филологически. Филология forever в тебе. Ведь это уже образ жизни, стиль мышления. Конечно, всё это имеет право на существование. Раз есть, значит нужно. Я за разнообразие всех и вся. Но хочу ли этого я? Ведь если бы меня всё устраивало, занятия литературой приводили в восторг, а интерес не истощался бы, то и размышлений таких печальных не возникло бы. Хочу видеть результат своей работы, плоды трудов, и вообще хочу трудиться, только здесь ли?

Но есть вещи, которые не дают мне покоя, профессионального покоя. И теперь нужно сказать несколько слов о положительных моментах и обучения на нашем факультете, и филологии в целом. В процессе обучения рождается множество идей, которые очень хочется воплотить в жизнь. Приведу пример: в школе мне с большим трудом давалось написание сочинений, хотя мне было, что сказать: мысли так и роились в голове, а связать это в текст, и красиво связать не получалось. Я сильно переживала по этому поводу, но потом оказалось, что всё же я способна на большее, но только в той ситуации, когда работа не должна была подлежать проверке учителю литературы. Безусловно, чтобы хорошо писать, нужно больше читать, но есть ещё и проблема внутреннего барьера, которая влияет на нашу речь: и письменное, и устное самовыражение. Я долго думала об этом явлении, а ответ получила недавно, на Вашем курсе лекций: власть в нас самих, надзиратель внутри и т. д. Но теперь появилось желание изучить эту психологическую особенность в человеке, быть может, разработать программу, которая позволит людям преодолевать это препятствие в своей речевой деятельности. Одним словом, меня интересуют изъяны! Неправильное произношение, нестандартное построение фраз, невозможность запомнить содержание текста, чтение и «нечтение» скрытых смыслов и ещё много-много всего. Меня интересует, как меняется речь человека, в зависимости от того, к кому она обращена, какие маски он надевает. Я имею в виду даже не те стандартные примеры: разговор с другом ≠ разговор с преподавателем, начальником. А при общении с одним и тем же человеком, но при разном эмоциональном отношении к нему («Я» на своей стороне, а собеседник «противник» (как психологическая установка данного момента) - уверенная речь, так как безразлична реакция, или «Я», настроенный слишком благосклонно к собеседнику – установка на перцепцию изначально регулирует речь.) Нет смысла перечислять всё, над чем я «филологически» задумываюсь.

Думаю, к завершению этого эссе становится ясно: литературоведение подверглось критике с моей стороны, а лингвистика всё же смягчила отношение к филологии в целом. Дело в том, что я литературовед (вернее, историк литературы), вдруг (и непонятно зачем) потянувшийся в сферу деятельности лингвистов. В последнее время гораздо больше наслаждения и удовлетворения мне приносят грамматические категории, дополнительные дистрибуции, позиционные чередования, коммуникативные неудачи, мономодальные и поликодовые тексты и т. д., чем своё собственное дело. Возможно, это происходит просто потому что оно моё, и следовательно, нужно очень ответственно к нему относиться. На чужом поле работать не так трудно и боязно. Может, оттого, что лингвистика в большей степени обращается к уму и не проникает в душу, никогда не заставит терзаться. Но третий вариант объяснения требует решительных действий от меня: а если лингвистика, действительно, ближе мне, чем литературоведение? В таком случае, стоит что-то менять, пока не поздно.

Филология как наука не умрёт. Мне кажется, ей нужно развиваться, а не замыкаться в себе самой, расширять сферу деятельности. Коммуникатировать с другими науками: с медициной и психологией в первую очередь – это касается вопроса о настоящей пользе! Потом филология должна понять, что норма дана не навсегда, так что не стоит сбрасывать со счетов «ужасную речь современной молодёжи» - ведь это тоже объект для исследования. Так или иначе прогресс современного и постсовременного мира изменят эту науку ( визуализация, глобализация, техническое гиперразвитие). Не нужно страшиться будущего: у нас, что не век – то эпоха перемен либо время апокалипсиса. Ну чего может бояться филология, если главная её особенность – рефлексировать о мире? Появился интернет, так чем это не лакомый кусок для филолога? Программа icq и все эти бесконечные чаты – подарок для копателя. Фольклористам пора ввести (если ещё не введён) жанр «очепяточного» анекдота (ведь его никак не воспроизведёшь другим способом). Раз филолог –«рефлексатор», то пищу для головы всегда найдёт (ведь коммуникативные акты будут всегда, пусть и вид их изменится; запечатление мыслей и чувств будет всегда, пусть и не на бумаге), но что касается пищи для желудка –это уже вопрос!!!!!!!!!!