Завоевание будущего
Одним словом, идальго наш с головой ушел в чтение, и сидел он над книгами с утра до ночи и с ночи до утра; и вот оттого, что он мало спал и много читал, мозг у него стал иссыхать, так что в конце концов он и вовсе потерял рассудок. Воображение его было поглощено всем тем, о чем он читал в книгах: чародейством, распрями, битвами, вызовами на поединок, ранениями, объяснениями в любви, любовными похождениями, сердечными муками и разной невероятной чепухой, и до того прочно засела у него в голове мысль, будто все это нагромождение вздорных небылиц - истинная правда, что для него в целом мире не было уже ничего более достоверного.
Название Калифорнии происходит от легендарного острова, населённого чёрными амазонками, возглавляемыми королевой Калифией. Остров описан в рыцарском романе «Деяния Эспландиана» (исп. Las sergas de Esplandián) испанского автора Гарси Родригеса де Монтальво. Произведение является продолжением знаменитого средневекового романа «Амадис Гальский» (исп. Amadis of Gaul), который был обработан Родригесом де Монтальво ранее. На острове, называемом Калифорнией, в романе живут чёрные женщины-воительницы; среди них нет ни одного мужчины. Всё их оружие сделано из золота, так как это единственный металл, который есть на острове, он содержится там в огромных количествах.
Исходным моментом для меня была
повседневность - та сторона жизни, в которую мы
оказываемся вовлечены, даже не отдавая в том себе
отчета, - привычка, или даже рутина, эти тысячи
действий, протекающих и заканчивающихся как бы
сами собой, выполнение которых не требует ничьего
решения и которые происходят, по правде говоря, поч-
ти не затрагивая нашего сознания. Я полагаю, что че-
ловечество более чем наполовину погружено в такого
рода повседневность. Неисчислимые действия, переда-
вавшиеся по наследству, накапливающиеся без всяко-
го порядка, повторяющиеся до бесконечности, прежде
чем мы пришли в этот мир, помогают нам жить - и
одновременно подчиняют нас, многое решая за нас в
течение нашего существования. Здесь мы имеем дело с
побуждениями, импульсами, стереотипами, приемами
и способами действия, а также различными типами
обязательств, вынуждающих действовать, которые по-
рой, причем чаще, чем это можно предполагать, вос-
ходят к самым незапамятным временам. Это очень
древнее, но все еще живое многовековое прошлое вли-
вается в современность подобно тому, как Амазонка
выбрасывает в Атлантический океан огромную массу
своих замутненных вод.
Все это я и попытался охватить удобным, но не-
точным, как и любое слово со слишком широким зна-
чением, термином "материальная жизнь". Конечно,
это составляет лишь одну сторону деятельной жизни
людей, по своей природе столь же изобретательных,
сколь и склонных к рутине. Однако, повторяю, я даже
не пытался с самого начала строго очертить границы и
определить природу этой жизни, скорее, пассивно пре-
терпеваемой, нежели проводимой в активных действи-
ях. Мне хотелось увидеть самому и показать другим
эту обычно едва замечаемую историю - как бы сле-
жавшуюся массу обыденных событий, - погрузиться в
нее и освоиться в ней.
Потом, но лишь только потом, настанет время
выйти из нее наружу. Первое и весьма глубокое впе-
чатление, которое получаешь сразу после этой подвод-
ной охоты, это представление о том, что ты плавал в
очень древних водах, находился внутри истории, для
которой времени, в определенном смысле, не сущест-
вует, где находишь почти ту же историческую реаль-
ность, возвращаясь на два-три века или на десять ве-
ков назад, и которую иногда еще сегодня, но лишь на
какое-то мгновение, нам удается увидеть собственны-
ми глазами. Материальная жизнь, как я ее понимаю,
это то, что за долгие века предшествующей истории
вошло в плоть самих людей, для которых опыт и за-
блуждения прошлого стали обыденностью и повсед-
невной необходимостью, ускользающей от внимания
наблюдателя.
Я не утверждаю, что изменение численности населения, первичный "индикатор", определяет все, но он вернее всего обозначает фазы долгого процесса, который оборачивается драмой. Правда, мы знаем только одну более или менее достоверную цифру, позволяющую судить об изменении численности населения Франции, и все же: в 1328 году, когда на престол взошел Филипп VI де Валуа, население Франции достигло общей численности (по нашему мнению, неслыханной) около 20 миллионов человек. Падение с этих высот было стремительным: судя по всему, к 1450 году осталось около 10 миллионов. То есть население Франции уменьшилось наполовину. Быть может, даже больше, если судить по подсчетам, произведенным в Нормандии на ограниченном количестве примеров: "Приведем минимальную цифру... там, где прежде жили десять человек, теперь живут от силы три"342.
Но население в эти полвека абсолютного спада уменьшалось неравномерно, оно убавлялось толчками, редело то резко, то постепенно. Между этими шагами вспять население вновь росло, но каждый новый толчок уносил не только прирост, но и часть основного населения. В Верхней Нормандии - после "первого восстановительного периода", который начался сразу вслед за бедствиями, принесенными чумой в середине XIV века, и продолжался сорок лет,- наступает резкий упадок с 1415 по 1422 год, потом опять начинается довольно долгий подъем с 1422 по 1435 год, а за ним следует страшный кризис с 1436 по 1450 год, который Ги Буа, подыскивая выражение, передающее размеры катастрофы, назвал "нормандской Хиросимой"344 Смерть ожесточилась, она нещадно косила людей. Якоб ван Клаверен считает, что производить себе подобных - единственное занятие людей, которое само по себе не знает спадов. Но на пути этой жизненной силы, этой способности встают обстоятельства, которые либо препятствуют, либо благоприятствуют ей.
Опустошения были несравнимы с теми, которые производят обычные болезни, вдобавок в последние несколько десятилетий их усугубляли экономические трудности. Для Франции первый удар (), который потряс всю страну в целом, двигаясь с юга на север, был сокрушителен: в разных местах четверть, треть, половина, иногда 80-90 процентов населения было стерто с лица земли. Ужас охватил Францию, охватил Европу.
Петрарка, который посещает Францию в конце царствования Иоанна Доброго, около 1346 года, поражен: "С величайшим трудом узнавал я немногое из прежнего, видя богатейшее некогда королевство лежащим во прахе и почти ни одного дома вне стен, крепостных или городских, не найдя. Где прежний Париж, что был столь великим градом?"357
Если в 1328 году наше королевство насчитывало от 20 до 22 миллионов жителей, то к 1450 году эта цифра уменьшилась по крайней мере на 10 миллионов. Вероятно, численность населения Франции была все же большей, чем во времена Карла Великого. Но какой шаг назад!
Этот отлив с 1350 по 1450 год - обе даты приблизительные, как говорят, "грубые",- происходил не только во Франции. Вы, несомненно, заметили, проглядывая замечательные труды по общей истории, имеющиеся в нашем распоряжении, или читая предшествующие строки, что рассуждения о взлете и о спаде затрагивают Европу во всей ее целокупности. История Франции широко вовлечена в этот процесс. Столетняя война, которая разворачивается по преимуществу на нашей территории, принадлежит - как бы это сказать? - не нам одним. Это эпидемия, которая охватила весь континент, пустила на нем корни, расцвела пышным цветом, набрала силу и свирепствовала всюду одинаково или почти одинаково. Всюду вооруженные отряды беззастенчиво грабят, подчиняясь только своему командиру, своему condottiere: "Имярек может поступить на службу к тому или иному правителю, и кого он выберет своим господином, зависит единственно от жалованья. Джон Чандос, Роберт Нолис, Джон Фальстаф воюют на стороне англичан, Дю Геклен, Грессар и Серволь служат династии Валуа, Хоуквуд обнажает оружие ради папы римского, Коллеони ради Венеции, Кампобассо и Вилландрандо ради любого, Франческо Сфорца ради одного себя"359.
Итак, не преувеличиваем ли мы, французские историки, значение событий нашей Столетней войны, не заблуждаемся ли, считая, что тяготы ее обрушились только на нас? Словно задета была одна Франция, а не Франция плюс вся Европа. Словно не проявляются повсюду одни и те же признаки кризиса: трагическая нехватка монеты360; неожиданные и частые изменения курса золота по отношению к серебру; падение цен на пшеницу и вообще падение доходов от сельского хозяйства у сеньоров и крестьян по сравнению с заработками и ценами в "промышленности", которые везде остаются сравнительно высокими. И всюду этот разброд, который дает городам постоянно укрепляющееся преимущество: они легче переносят тяготы. От Польши до Атлантического океана, от Северного моря до Испании утверждается единая история.
Но общий спад в масштабе всей Европы может объясняться лишь сбоем, перекосом, смещением центра европейского мира-экономики.
Время около 1500 г. как водораздел западной трехчленной периодизации основывается во многом именно на этом типе наблюдения. На несколько десятилетий вокруг этой даты приходятся многие важные события: был брошен вызов птолемеевскому видению Вселенной, стали значимыми книгопечатание и порох, Колумб
[136]
достиг Америки, Васко да Гама приплыл в Индию, пал Константинополь под натиском турок, Лютер запустил процесс протестантской Реформации, консолидировались монархии Англии, Франции, Испании. Утверждалось, что все эти события в совокупности разрушили предыдущую непрерывность и дали начало новой эпохе в истории Запада.
Уже в Х веке стали подковывать тягловый скот, что позволило использовать в сельском хозяйстве лошадей и решило вопрос обработки каменистых почв; в результате оживилось земледелие. В XI веке древний шейный хомут в сбруе лошадей и быков заменили плечевым хомутом, который позволил в четыре раза увеличить силу тяги упряжки. Только в этом столетии началось совместное использование нескольких тягловых животных, обеспечившее такое увеличение энергии, какой до тех пор человечество не знало. Это позволило, в свою очередь, ввести новый тип плуга – колесного, более тяжелого, чем прежний, с более удобными лемехами, глубже проникающими в почву и лучше ее взрыхляющими.
Humanitas в ренессансном представлении подразумевает не только овладение античной премудростью, чему придавалось огромное значение, но также самопознание и самосовершенствование. Задача воспитания «нового человека» осознается как главная задача эпохи. Греческое слово «воспитание» является самым четким аналогом латинского humanitas.
Появляются новые источники энергии для нужд ремесел и промышленности. В XI веке водяная мельница, которая была известна еще александрийцам в I веке до н. э., широко распространяется на Западе в различных формах в зависимости от местных условий (работающие на силе приливов – в Венеции, наливные – в речных районах). В тот же период получает распространение и ветряная мельница, появившаяся у арабов и пришедшая в Европу через Марокко и Испанию. Водяные и ветряные мельницы, которые уже в первоначальном виде в XI и XII веках обладали мощностью в 40...60 лошадиных сил, до конца XVIII века определяли характер технических сооружений.
Этот новый источник энергии в первых десятилетиях XIII века дал мощный толчок развитию металлургии. В старинных печах воздух нагнетался мехами, которые приводились в движение силой человека, так что нельзя было достичь высокой температуры плавления железа (выше 1500°C). В XIII веке мехи стали приводить в движение водой; это позволило получить высокие температуры, при которых можно было выплавлять чугун, помещая в печах чередующимися слоями древесный уголь и железную руду. В XVI веке высота доменных печей достигала уже 6 метров и чугун нашел самое разнообразное применение (пушки, снаряды, печи, трубы, чугунная посуда, плиты).
Натиск новой жизни отразился на всех формах труда: в оживлении стекольного мастерства, начавшегося в Х веке изобретением цветных стекол, непрерывно совершенствовавшегося и завершившегося шедеврами Мурано в XV веке; в развитии ткачества – с появлением новых сукновальных и ткацких машин; в изобретении печатного станка (первое сохранившееся до нашего времени, издание датировано 1445 г.); в новой архитектуре, вынужденной отказаться от монолитных римских конструкций в пользу более легких – романских, готических, что поставило новые проблемы перед статикой; в применении огнестрельного оружия, что поставило новые задачи перед динамикой; в грандиозных гидравлических работах, предпринятых в Голландии для осушения территорий, заливаемых водами моря, с применением насосов различных типов; в судоходстве – с непрерывным ростом водоизмещения кораблей, усложнением парусной оснастки, появлением морских лоций (XIII век) и компаса, изобретением вертикального штурвала с рукояткой (XII век), что позволило отказаться от каботажного плавания и выходить в открытое море.
В XI в. уже умеют изготавливать листовое стекло, совершенствуют технику литья металлов. В 1150 г. начинается производство кирпича. 1250...1260 годы ознаменованы открытием и описанием купоросов; описан мышьяк и его соединения (Альберт Великий); изучается горение в закрытых сосудах (Роджер Бэкон). Описание углекислого аммония и сернистых соединений ртути (Раймонд Луллий) относят к 1270 г. В 1280 г. Арнольд в трактате "De vinis" описывает способ получения «эфирного масла». В 1290 г. в Ля-Шапелье открылась первая фабрика стекла. В 1313 г. предлагают первую в Европе рецептуру пороха (приписывается монаху Бертольду Шварцу). К 1330 г. уже умеют резать стекло, придавая ему различную форму. А к 1354 г. осваивается техника производства металлических обшивок судов. В 1378 г. появляются железные ядра для пушек. В 1380 г. Исаак Голланд описывает хлористый кальций. Штромер (1360 г., Нюрнберг) совершенствует производство бумаги. 1405 год памятен изготовлением первого снаряда и первой гранаты (Конрад Кайзер). Прибавим к этому знание реакции нейтрализации минеральных кислот, киновари, окислов железа («мертвая голова»), «царской водки», сурьмы и ее солей, осаждение серебра из азотнокислых серебряных растворов медью и ртутью, представление о твердой природе солей, начатки стехиометрии. Все это приходится главным образом на XII – XV вв., если не считать арабских «предвосхищений». Но и этот список тоже не полный. Существенная часть перечисленного своим рождением и жизнью обязана технохимикам-ремесленникам.
Здесь уместно обратиться к собственно ремесленной химии, сосуществующей с алхимией в те же самые времена. В XIII в. совершенствуется техника добычи и переработки руд, осваивается техника изготовления сплавов. В XIV в. изобретают доменный процесс, разрабатывают способы получения сурьмы, висмута, цинка, кобальта, методы добычи золота и серебра, технику их очистки. Успешно развиваются горное дело и металлургия (начиная с Х в., Саксония). В XIII в. совершенствуется техника взвешивания; осваиваются приемы пробирного искусства. Красильщики умеют извлекать красящие вещества из красящих растений, расширяется ввоз красителей из Азии, широко применяются химикалии в крашении тканей, совершенствуется техника приготовления красок. Эти достижения по-прежнему фиксируются в рецептурных сборниках. Изготовление цветных венецианских стекол (XI в.); изобретение огнестрельного оружия (XIII – XIV вв.) – технические достижения этих веков. Разрабатываются пиротехнические составы (на основе пороха и селитры). Усовершенствуется техника добычи селитры. Достигнуты определенные успехи в ремесле лекарственного врачевания.
При всех успехах исторической демографии, а может быть как раз именно благодаря им, вскрывшим всю сложность изучения подобных проблем и ограниченность наших возможностей в этом отношении, трезвомыслящие иссле-
7
дователи проявляют большую осторожность в вопросе определения численности населения в средневековой Европе. Принимая во внимание скудость и отрывочность источников, особенно касающихся раннего Средневековья, пишет один из крупных авторитетов в этой области бельгийский историк Ж. Ван Хуттен, какие-либо ответственные цифровые обобщения просто невозможны. Сказанное, однако, не исключает выводов, касающихся общих тенденций, характера демографического развития в целом размещения населения, относительной оценки его численности. Ученые сегодня все более склонны к признанию резкого сокращения численности населения уже ко времени распада Поздней Римской империи со 120 млн. человек (по оптимистическим оценкам) в период ее расцвета до 50 млн. к середине V в. К 500 г. оно составляло уже не более 27 млн. человек.
Раннее Средневековье повсеместно в Европе, как в латинско-германских областях, так и в ареале Восточной Римской империи (Византия), - период тяжелого демографического спада. Что явилось его причиной: коренился ли он в структуре уже самой Поздней Римской империи или же стал развиваться под влиянием массовых людских потерь периода Великого переселения народов? Этот вопрос остается дискуссионным. Но низшую точку демографической депрессии историки единодушно относят к VII - первой половине VIII столетий, когда к уже действовавшим факторам прибавилась чрезвычайно высокая смертность населения в результате эпидемий чумы, поразивших Средиземноморье и Северную Галлию. Население Европы сократилось тогда на одну треть.
Малопроясненной остается на сегодня и демографическая ситуация следующих ближайших столетий. Плотность населения в Европе IX-XI вв. сильно различалась по областям, и эти различия постоянно увеличивались из-за социальных потрясений. Обезлюдевшему Иберийскому плато противостояли Италия (особенно Северная), Фландрия, Северная Галлия, и в последующие столетия выделявшиеся как области с наиболее высокой плотностью населения в Европе. Именно эти регионы поставляли человеческий
8
материал для внутренней колонизации и служили неиссякаемым источником людских резервов для различных военных предприятий - таких как, например, завоевание Англии норманнами в 1066 г., Лиссабона маврами в 1147 г. или крестовых походов (см. стр. 157); наличие избыточного населения сыграло свою роль и в оживлении здесь городской жизни. Однако ничтожная плотность населения, неравномерность его распределения - характерная черта раннего Средневековья. На всей территории Европы, пишет известный французский историк Марк Блок, в эту эпоху было куда меньше людей не только по сравнению с периодом, начавшимся с XVIII столетия, но и со временем после тысячного года. Даже в городах, население самых крупных из которых не превышало нескольких тысяч душ, между домами там и сям вклинивались пустоши, сады, даже поля и пастбища (см, стр. 30-31).
Выход из демографической депрессии забрезжил к XI в. Практически повсеместно в Европе в это время фиксируются признаки роста численности населения. Наибольшим, по подсчетам английского историка-демографа Дж. Рассела, он был в Средиземноморье (с 9 млн. человек в середине VII в. до 17 млн. к 1000 г). Затем следовали Франция, Нидерланды, Британские острова, Скандинавия (прибл. с 5 млн. человек до 12 млн.), а также славянские земли (с 3,5 млн. до 9,5 млн. человек). В стороне от этого движения поначалу оставалась Византия, где из-за войн с болгарами и социальных процессов, связанных с образованием крупного землевладения, наблюдалось даже снижение численности населения. Но в XII в. и она вступила в полосу демографического подъема.
Рост населения неуклонно продолжался вплоть до начала 40-х годов XIV в. В большинстве европейских стран, для которых имеется соответствующий цифровой материал, историки фиксируют удвоение численности населения между XI-XIV столетиями. К 1340 г., как предполагает Дж. Рассел, население Европы увеличилось до 73,5 млн. человек (с 38 с лишним млн. человек в 1000 г.). В результате Европа не только достигла удовлетворяющей ее численности населения, но и испытала некоторое его перепроизводство.
9
А это породило свои проблемы. Одна из них - продовольственная.
Под давлением демографического роста, особенно стремительного в XII-XIII вв., стали заселяться области с неблагоприятными климатическими и природными условиями, осваиваться под пашню малоплодородные земли. Это не могло не сказаться на обеспечении людей продовольствием. Нехватка его принимала катастрофические формы, особенно в неурожайные годы. Жертвами прежде всего становились малоимущие слои населения. Так в Ипре (Фландрия) из-за неурожая и голодных смертей среди бедноты в гг. население сократилось на одну десятую. В Брюгге умерло от голода 2 тыс. человек из 35 тыс. населения в целом. Сокращались рабочие руки, забрасывались пашни, опустевали деревни. Все это не могло не вызвать падения доходов феодальных поместий. К началу XIV в. в Европе сложилась ситуация, которая в научной литературе получила название аграрного кризиса или кризиса феодализма, когда возникла необходимость изменения самих основ феодальной организации хозяйства. Это самостоятельная большая тема, которая требует специального рассмотрения. Здесь же важно обратить внимание на взаимосвязи, существующие между демографическими изменениями и структурными процессами в обществе в целом.
Величие средневековья как монолитной, но вместе с тем разомкнутой и в прошлое и в будущее эпохи в истории человечества определяется прежде всего величием его духовной культуры. Преимущество «вненаходимости» (по выражению ) дает возможность проникновения в образ мышления и мировидение средневекового человека, в его многозначное, противоречивое и разнородное культурное сознание.
Уже Гете понимал неимоверную сложность общения с удаленной во времени культурой, неотделимой от своей социально-психологической почвы, и задолго до А. Франса высказывал скептическое отношение к возможностям осмысленно-цельной реконструкции прошлого:
«...Не трогайте далекой старины.
Нам не сломить ее семи печатей.
А то, что духом времени зовут,
Есть дух профессоров и их понятий,
Который эти господа некстати
За истинную древность выдают...
По мненью некоторых, наши предки
Не люди были, а марионетки (1)».
Записанные в ХIII в. скандинавские саги отражают гораздо более архаичное мировоззрение, чем культурный универсум века готических соборов и религиозно-философских энциклопедий. «Понятийный „инструментарий" саги — миф и судьба в их языческой интерпретации» (с. 114). Сознание, ориентированное на миф и предание, не может отказаться от циклического времени и генеалогического принципа его исчисления, хотя с XIII в. уже «предпринимаются попытки перебросить „мостик времени" от эпической старины к современности» (с. 68), т. е. к историческому времени. В целом же мир саг все же принадлежит раннему средневековью, их дух имеет мало общего с христианством: скандинавов новой религии долго не удавалось осилить традиционные верования, и они оказались в высшей степени питательной средой, в которой расцвела эддическая и скальдическая поэзия, родившаяся почти полностью на языческой системе мифологических представлений» (с. 99). О неравномерности культурного развития в разных европейских регионах свидетельствуют и христианские культурные пласты «Песни о Нибелунгах». В период подъема рыцарской культуры и деятельной жизни городов германский эпос, выражавший умонастроения рыцарства, вобрал в себя мифологические представления варварской эпохи. Герои эпоса живут в разных, часто фиктивных мирах, не соответствующих, если взять их в отдельности, сложной и многообразной действительности. Их восприятие времени и пространства («хронотоп») архаично: эпическое время не пересекается с хронологией истории и реальными, а не легендарными странами. Доля фантсмагоричности определяется степенью исключительной сосредоточенности на одной идее, вытесняющей все остальные,— идее всевластной судьбы, типичной для варварского социума.
В мир крестьян, «куда нельзя проникнуть без волшебного ключа» и «где всякий символ реален», попал в 30-е годы нашего столетия итальянский художник и писатель Карло Леви, сосланный фашистскими властями в Луканию (9). Граница между разумом местных крестьян — «язычников» и миром животных и духов выступает размытой, нечеткой. «У них не может быть даже настоящего индивидуального сознания, потому что все находится во взаимосвязи и всякая вещь — это сила, действующая незаметно, потому что не существует границ, не разорванных магическим влиянием. Они живут, погруженные в мир, не имеющий определенных очертаний, где человек ничем не отличается от своего солнца, от своего скота, от своей малярии...». (10) В этом замкнутом коллективе, где верят в магическую силу слов и имен, могущество заговоров, то привораживающих любимого и приносящих исцеление, то насылающих порчу и смерть, где видят пророческие сны о сокровищах, которые можно отыскать с помощью крохотных проказливых существ монакиккио, родственных гномам или домовым, где с суеверным почтением относятся к коровам — матерям женщин; в козах, бесовских животных, усматривают родство с сатирами; собак побаиваются как необыкновенных существ, способных превратиться в дьявола величиной с дом, не говоря уже о волках-оборотнях,— в этом мире, где реальное, обыденное и сверхъестественное сливаются, нет ничего невозможного. В селении обитают уродливые женщины, слывущие ведьмами; они околдовывают людей тайными зельями из самых немыслимых смесей, знают силу магических предметов-талисманов. Это абракадабры — листки бумаги или металлические пластинки с вырезанными на них бессмысленными словами, кабалистические и астрологические знаки, монеты, волчьи зубы, жабьи кости — языческие обереги, по сути не отличающиеся от так называемых сакраменталий церкви — свечей, святой воды, соли, хлеба, пепла, звона колоколов, незаменимых при целительных процедурах.
Ни к явному язычеству, ни к строгой ортодоксии не принадлежит почитаемая жителями Гальяно, где поселился Леви, черноликая Мадонна, что «была похожа не на милосердную матерь божию, а на подземное божество, покрытое тенью от чрева земли, деревенскую Персефону, адскую богиню жатвы» (11). Во время праздника воскресения Мадонны ее статую осыпали зерном, чтобы она даровала обильный урожай, вешали ей на шею огромные ожерелья из сухих фиг, а к ногам клали фрукты и яйца. По местному преданию, эта Мадонна ди Виджано спасла пропавшего в лесу мальчика: она привела его в волчью берлогу, где кормила грудью и согревала. В другой раз о ребенке, унесенном по воздуху дьяволом, позаботился св. Антоний.
Архаические верования, магическая власть вещей в сочетании со своеобразно усвоенным христианством образовали причудливый сплав. На кладбище ведьмы поселка беседуют с душами умерших или демонами; сами ангелы представляются добрыми, покровительствующими людям духами. Они оберегают спящих в опасное ночное время. Описанное Карло Леви ряжение на карнавале делает честь его проницательности («они пользовались только одним этим мгновением безумия и безнаказанности»). Способы лечения желтухи при помощи крестообразных манипуляций с ножом — магический акт с включением христианских мотивов, тогда как драконоборческий миф всецело принадлежит эпическому сознанию, хотя и здесь не обошлось без вмешательства Мадонны.
Я так подробно остановился на недавних обычаях и ритуалах, бытовавших на юге Италии (как и во многих других европейских регионах), потому что они иллюстрируют одно из главных достоинств книги : анализ массовой народной культуры средневековья в категориях «большого времени». И если, говоря словами самого автора, современный историк «не вправе абстрагироваться от духовной жизни, притом не на уровне одних лишь высших достижений культуры, но— и прежде всего— на уровне ее повседневных, бытовых проявлений» (с. 381), то эти проявления духовной жизни далекого прошлого в той или иной степени продолжают жить в генотипах бесчисленных поколений.
В книге Священное и мирское Мирча Элиаде доказывает, что для большинства наших предков между прошлым и настоящим не было никакого различия. Героическое прошлое богов сохранялось в настоящем и увековечивалось в ритуальном изображении их деяний.
Согласно Элиаде, древние общества жили в «раю архетипов», создавая временную структуру, основанную на восстановлении регенеративных качеств, наблюдаемых во всех биоритмах. Такая периодическая регенерация предполагает, что всякое восстановление есть повторение первичного акта творения, или становления. Когда жрец во время празднования сотворения читал Энума элиш, он не просто рассказывал историю — он по окончании сезонного года изображал последнюю битву Мардука с Тиамат. По окончании ритуала его участники восклицали: «Да повергнет он Тиамат, да преисполнит ее жизнь страданий и укоротит ее дни!», актуализируя таким образом свою древнюю космогонию. Изображая в лицах миф о сотворении, верующий вновь и вновь переживал переход от хаоса к порядку, никогда не позволяя прошлым событиям стать достоянием истории •— по сути, в отличие от нас, не взваливая на себя ношу времени. Для Элиаде «религиозный человек» живет во вневременном мире, в то время как мы, «исторические люди», сознательно творим историю, предпочитая отделять от себя события прошлого.
Можно лишь догадываться, насколько отдалено от нас создание устного календаря. Мы способны распознать останки людей, подобных нам, в окаменелостях, возраст которых составляет 200 тысяч лет, и уверены, что лишь в течение 5 процентов этого срока ведем оседлый образ жизни. Нельзя сказать, что доземледельческие народы совершенно не знали специализации и разделения труда. Недавние исследования современного бушменского племени кунг, обитающего в пустыне Калахари и занятого охотой и собирательством, обнаруживают наличие у него на удивление высокого уровня социоэко-номической стратегии. Они не являются слаборазвитым народом, который исключительно борется за выживание и пренебрегает досугом и размышлением, всем тем, что приходит с оседлостью. Будучи охотниками-собирателями, наши предки вполне могли изучить те же небесные знаки, что и Геоюд, для определения сроков охоты, цветения растений и миграций животных. И у нас есть все основания полагать, что они передавали эту информацию друг другу устно в качестве координирующего средства. У нас, правда, нет ощутимых свидетельств относительно их календаря, поскольку их голоса затихли, их слова исчезли навсегда, растворившись в воздухе. И для того, чтобы узнать об их отношениях со временем, нам остается лишь пользоваться немногочисленными материальными свидетельствами, сохранившими о них память.
Есть такое правило- если есть спрос на что-либо и люди готовы за это платить деньги, то обязательно появятся торговцы этим товаром, будь это вещи или идеи. В духовной сфере царят те же рыночные законы что и в обычной экономике и обычно с предложением нет никаких проблем. Реальной же силой в мире идей как и в мире вещей являются деньги особенно в их концентрированном виде - власти.
В детстве я с упоением читал «Легенды и мифы Древней Греции» Куна с их богами и героями, описания греческой жизни уже в историческое время расцвета древнегреческой цивилизации но так и не смог осилить ни одного римского мифа о приключениях тех же героев с латинскими переводными именами, а описания их цезарей казались мне скучными и однотипными.
