Ханты-Мансийск
Вне себя: городская культура на сельской земле
Что такое городская культура и каковы ее пространственные границы? Последний вопрос не настолько прост, как кажется с первого взгляда. Городская культура не есть нечто неизменное. Она эволюционирует вместе с городом, содействует его росту, присутствует в урбанизационных процессах и социальных конфликтах. Их незавершенность в нашей стране порождает потребность в осознании этого культурного феномена и, соответственно, интеллектуальные споры.
Приведем характерный пример. На страницах журнала «Отечественная история» (2000г. №6) проходила дискуссия о монографии «Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.)». высказал мнение, что «процесс урбанизации заключается не только в возрастающей роли городов, но и в распространении городских учреждений культуры (школа, театр, библиотека) и элементов городского повседневного быта в сельской местности». Данная позиция вызвала последующие возражения со стороны : «Развитие этих институтов определяло наполненность культурной среды города, прежде всего в сфере духовно-интеллектуальной жизни, но с областью материального производства, составлявшего основу урбанизационных процессов, было связано достаточно опосредованно» [Кошман и городская жизнь в России XIX столетия: Социальные и культурные аспекты. – М., 2008. – С.169 – 170].
Нет сомнения, что оба утверждения имеют право на существование. Однако, по нашему мнению, они отображают не только элементы истины, но и пристрастные авторские позиции. Первое утверждение основывается на неявном допущении, что культурные институты способны полноценно представлять достаточно крупную структуру, при ее фактическом отсутствии на определенной территории. Допущение небесспорное, особенно применительно к отечественным условиям. Второе утверждение акцентирует внимание на материальном производстве. Здесь наблюдается реставрация узко материалистического анализа исторических процессов.
Как мы полагаем, при внешней несхожести позиций оппонентов, они все же едины в принципиальных подходах к решению проблемы. Урбанизационные процессы данными авторами рассматриваются в качестве строго формальных изменений. Обязательным условием для признания факта урбанизации здесь яляется наличие неземледельческого производства или учреждений культуры. Соответственно, для легитимности произошедших изменений также требуется некая утвердительная санкция. В настоящем времени – от государства, применительно к прошлому - от исследователей-урбанистов. Налицо, таким образом, определенное вытеснение исторических реалий жесткими логическими схемами.
Данное культуртрегерство дает положительные результаты. Формальные действия, как имитация духовности, институты гражданского общества, которого нет в наличии, купленные дипломы, заменяющие профессиональные знания – эти факты свидетельствуют как о несостоятельности подмены содержания узаконенной формой, так и об отторжении социальным организмом навязанных ему чуждых элементов. На практике жизнеспособные городские структуры не столько насаждаются «сверху», сколько самопроизвольно зарождаются «снизу». Их последующее оформление – это переход в качественно новую стадию, это завершающий этап, достижение которого, особенно на селе, отнюдь не обязательно.
Разумеется, урбанизация основана на экономических успехах. Но только этого условия еще недостаточно. Экономика не переносится непосредственно в культурную сферу. Поэтому, для урбанизационных процессов в нашей истории в первую очередь были необходимы люди – носители новых культурных веяний. Когда складывалась общественная потребность в носителях новой культуры – они появлялись. Но эти изменения были длительны и мучительны. Они реализовывались через конкретику человеческих судеб. Возможность выбора собственной судьбы и культурных предпочтений задавала элементы случайности в действиях первопроходцев.
Город в России всегда обладал, по отношению к сельской местности, набором управленческих функций. Эти функции воплощались в формальной и внеформальной сферах. По мере роста индустриального общества происходило усложнение управления и контроля. Теперь проводники и носители городской культуры активно действовали и вне городской территории. Социальное положение и мировоззрение этих людей было вынужденно маргинальным - в сельской глубинке среди большей части населения пока еще доминировало традиционное сознание. Им пришлось жить и работать в непростых условиях территориального соприкосновения старых и новых культурных веяний. Это объективно порождало неизбежные конфликты.
Разрешение конфликтов определялось конкретно-исторической ситуацией и принимало различные формы. Применительно к пореформенной России городская культура в сельской местности была во многом связана с деятельностью земского и городского самоуправления. Из–за малой распространенности грамотности, многие новые должности в земстве с неизбежностью занимались выходцами из прежней системы управления. К ним относились чиновники, священники, сельские писари – то есть люди, обладавшие навыками работы с делопроизводственной документацией. Уточним, что две первые категории управленцев были профессионально заняты государственной либо церковной службой и не слишком стремились заняться земской деятельностью.
Соответственно, для сельских писарей открылись широкие возможности для занятия должностей в городских и земских учреждениях. Каким образом происходила их реализация? Налаженные связи в управленческой верхушке содействовали писарей переселению в города. Переходя на новые места службы, они зачастую привносили негативные традиции волостного управления. Это ложь и пресмыкательство перед чиновниками, злоупотребления в отношении подопечного населения, протекционизм для «своих», стремление запутать делопроизводство, в первую очередь финансовую отчетность.
В то же время, нельзя забывать, что сельские писари на прежнем месте службы испытывали постоянный дискомфорт. Их чрезмерная загруженность, невозможность точного исполнения всех нормативно-правовых актов и требований начальства означали нестабильное существование, нехарактерное для традиционной культуры. Переезд в город должен был положительно восприниматься писарями - как расставание с прежними уже устаревшими нормами поведения и как возможность начать новую достойную жизнь. В действительности так происходило далеко не всегда. Земская служба, равно как и иные профессии в индустриальном обществе, выдвигала новые требования, непривычные для людей старой формации. Отсутствовали строгие гарантии закрепления человека на новом месте жительства. В подобном же положении находились и иные категории мигрантов из деревни.
Поэтому существовал и другой поток: из города в деревню. Он совпадал с «наполнением» сельской округи специалистами, необходимыми в индустриальном обществе. Учитель, врач, фельдшер, агроном, писарь, священник – конкретные представители этих профессий обладали разной степенью социальной ответственности. Именно они могли привносить и привносили новации в сельское общество. Если им удавалось объединиться с единомышленниками - начиналось относительное сближение с городской культурой. Если нет – то пришельцы либо поглощались деревенской культурой, либо переселялись обратно в более привычный для них город.
При анализе данной культурной экспансии не стоит преувеличивать значимость формального фактора – наличия тех или иных учреждений. Историческая конкретика свидетельствует, что в условиях профессионального кадрового голода и малого числа специалистов в провинциальной глубинке, приоритет в преобразованиях принадлежал не столько официальному учреждению, сколько реальному человеку. Существовала прямая зависимость между культурными предпочтениями неофита или профессионального специалиста и закреплением в локальном социуме новых элементов.
Итак, миграции по оси «деревня – город» способствовали проникновению в деревню городской культуры и, одновременно, подтверждали реальность урбанизационных процессов. Однако данное обстоятельство не отменяло принципиальных различий между городом и деревней. Город по-прежнему обладал управленческими и перераспределительными функциями. Кроме того, нарастание культурных изменений здесь происходило значительно быстрее, чем в деревне. Она явно отставала в заимствовании новых веяний. Дело, впрочем, не в скорости протекания тех или иных процессов. Распространение рыночных отношений, успехи в индустриализации и усилившаяся миграция в пореформенной России породили принципиально новые тенденции в пространственном размещении культуры.
Одна из них - размывание территориальных границ между деревенской и городской субкультурами. Границы субкультуры постепенно смещались из пространственной плоскости в иное, личностное измерение. Не место проживания или сословная принадлежность становились, в новых условиях, определяющими факторами культурной идентичности индивида. Ими все чаще выступали образовательный уровень, социальный опыт, личные предпочтения. Теперь отдельный человек имел широкие возможности в выборе места жительства и рода занятий. Он испытывал меньшую зависимость от социального окружения и действий властей. Ликвидация сословных перегородок и «прозрачность» принимаемых решений объективно вели к десакрализации власти и усилению субъективных начал в сфере культуры.
В плавильном котле модернизации утрачивалась архаичная территориальная мозаика отечественной культуры. Лавируя между традициями и новациями, наша культура была вынуждена трансфомироваться из городской или деревенской в индустриальную. Ее укоренение в сельском мире в основном шло по линии: отдельные подвижники – учреждения – образ жизни населения – иное качество культуры. Данное положение сложилось не одномоментно, это был конфликтный, еще мало изученный процесс. И он не был завершен в дореволюционной России. В борьбе за культурное доминирование российская урбанизация с большими трудностями преодолевала и все еще преодолевает городские стены и пространственные рубежи.
