Введение

ВВЕДЕНИЕ

Впервые приехав в Санкт-Петербург в 2003 году и оказавшись на Невском проспекте, я увидела бесконечные фасады зданий, многие из которых находились в процессе полной реконструкции. За фасадами скрывались строительные площадки – на месте снесенных старых зданий возводились новые строения, которые прикреплялись к сохраненным фасадам. Передо мной предстала огромная по своим масштабам программа обновления, которая не ограничивалась лишь физическим измерением. В это время сам президент возглавил работу, цель которой состояла ни много ни мало в переосмыслении идентичности России, не только в изменении ее места в мире, но и в изменении национального менталитета. Образ русских, толпящихся в очередях, с озабоченными лицами, отраженными в пустых витринах магазинов, должен был навсегда уйти в прошлое. Перед русскими стоял новый проект – прогресса и модернизации, которые бы были сдобрены элементами национальной культуры, заимствованными из дореволюционной России. Советские времена остались позади.

В любом начинании, связанном с переосмыслением идентичности и созданием нового порядка, необходимо всему отвести свое место. Такая реконфигурация дает начало новому порядку и становится условием его сохранения. В России наиболее зримым выражением этого процесса стал беспрецедентный телевизионный проект, в ходе которого россиянам предстояло определить десять самых значительных личностей в истории страны. Полученные результаты оказались несколько компрометирующими для проекта, к которому был причастен сам президент, и стали свидетельством раздробленной национальной идентичности. Больше всего голосов (и почти поровну) получили: полководец князь Александр Невский (XIII век), премьер-министр дореволюционного правительства Петр Столыпин и не нуждающийся в представлении Иосиф Сталин. Оставшуюся часть списка составили, без особой логики, поэты, прозаики, цари и деятели советского периода.

Переосмысление идентичности, происходящее в современной России, по своему политическому значению не уступает процессам, имевшим место после революции 1917 года и приведшим к созданию совершенно нового, социалистического порядка (Humphrey 1996/97: 71). Право частной собственности, предпринимательство и индивидуализм стали общепринятыми идеологическими концептами, однако для осуществления новых идеалов необходимо было, чтобы наравне с оказавшимися наверху и вызывающими восхищение были те, кто находится внизу и заслуживает презрения. Для того, чтобы убедиться в этом, не нужно никаких телешоу; по этому поводу почти нет сомнений и разногласий. Те, кто оказался в самом низу – это «обездоленные». Обездоленные в материальном, политическом и моральном отношениях.

Очевидно, что эти аспекты обездоленности взаимосвязаны, и тем теснее, чем ниже положение конкретного человека или группы в обществе. Одна из целей настоящего исследования заключается в выяснении механизмов и связей, обуславливающих обездоленность, применительно к одной категории обездоленных – к российским бездомным, которых также называют бомжами.[1] То, как используется это слово, его коннотации в значительной мере отражают моральную обездоленность бездомных, однако их политическая и материальная обездоленность связана с тем, что они лишены административного и, следовательно, гражданского статуса из-за отсутствия у них прописки (регистрации по месту жительства). Не имея в паспорте штампа о прописке, они невидимы для государства, которое, без такого штампа, отказывается признавать их своими гражданами.

Я познакомилась с этой проблемой во время моей стажировки в Санкт-Петербурге в 2008 году, когда я работала с организацией, помогающей бездомным. Система прописки и то, как она приводит к нарушению прав бездомных, вызывает особую озабоченность этой организации. По мере того, как я полнее узнавала об условиях, в которых живут бездомные, я все больше задавалась вопросом: как понимают свою жизнь сами бездомные и каким смыслом они ее наделяют? Как они относятся к тому, что государство маргинализирует их открыто и официально? Как в этих условиях им удается сохранить (и удается ли) человеческие качества, свое человеческое достоинство? Как каждый из них объясняет свое нынешнее положение? Остались ли у них мечты и надежды – и какие?

Это и заставило меня вернуться в Санкт-Петербург осенью 2008 года для проведения небольшой по охвату полевой работы. В этот раз я проинтервьюировала девять бездомных, некоторые из которых жили в приюте, а некоторые – на улице. Их жизненные истории стали смысловым центром, вокруг которого разворачивается мое исследование, однако их понимание самих себя и своей идентичности неотделимо от социальной структуры, в которой они существуют (Höjdestrand 2005:127). Их повседневная жизнь и идентичность определяются их положением в обществе – и на правовом, и на моральном уровне. Таким образом, отправной точкой настоящего исследования является анализ структуры и дискурсов, создающих рамки, в которых существуют бездомные; мой анализ контекстуализирует индивидуальные истории и судьбы на социальном и политическом макро-уровнях (там же:22).

Для этого я начинаю с истории появления социальной категории «бомж» и анализа советского и постсоветского законодательства, имеющего отношение к бездомным. Этот анализ станет основой для понимания правового, социального и морального положения моих информантов, и поэтому в первой главе вопрос исследования сформулирован мной следующим образом:

Как бездомные конституировались в качестве отчетливой социальной и правовой категории в Советском Союзе; какие структурные факторы действовали в отношении бездомных в советский период и какие действуют в современной России?

Затем я обращаюсь к последствиям, возникающим для бездомных из их правового и социального положения. Я анализирую с социологической точки зрения то, как действующее законодательство порождает бездомность и регулирует существование бездомных, и вопрос, который я ставлю во второй главе, заключается в следующем:

Как бездомность порождается и поддерживается в постсоветской России?

Хотя действующее законодательство и создает для бездомных ограничения, с которыми они сталкиваются ежедневно, смысл, которым они наполняют свое существование, в первую очередь определяется их моральным положением, и поэтому в третьей главе я рассматриваю существующие дискурсы о бездомности и бездомных – государственный дискурс, дискурс публичный и дискурс некоторых НКО. Соответственно, третий вопрос моего исследования сформулирован так:

Какие дискурсы о бездомности существуют в России сегодня?

В четвертой главе я перехожу к индивидуальному уровню. В свете структурных ограничений и существующих дискурсов о бездомности (правовое, социальное и моральное положение бездомных), которые я анализирую в первых трех главах, я спрашиваю:

Каким смыслом наделяют свою жизнь сами бездомные?

Эти вопросы, выделенные жирным курсивом, являются центральными для настоящего исследования, и они неоднократно повторяются в тексте в этом виде.

Перед тем, как переходить к анализу, который должен ответить на поставленные мной вопросы, я считаю необходимым осветить некоторые теоретические и методологические аспекты академического исследования проблемы бездомности и определить свою позицию в этой сфере, чему и посвящен следующий раздел. Далее, для того, чтобы читателю был понятен мой теоретический подход, я раскрываю некоторые исходные посылки и определения, на которые опираюсь в настоящей работе, включая измерения бездомности. После этого я описываю методы, использовавшиеся мной для анализа и ответа на поставленные вопросы, и рассказываю о том, как проходила полевая работа.

Бездомность как предмет исследований

В настоящем разделе я представляю проблему бездомности как предмет исследований, поскольку это определяет контекст моей работы.

Во-первых, я обращаюсь к исследованиям, проводившимся в Советском Союзе и современной России. Я говорю о подходах и точках зрения, которые представлены в весьма небольшом количестве опубликованных работ по данной теме, что позволяет мне объяснить развитие моего собственного интереса к судьбам бездомных и показать, чем моя работа отличается от уже имеющихся публикаций. Посредством такого общего обзора я создаю предпосылки для контекстуализации своего исследования.

Исследование феномена бездомности

На Западе за последние полвека бездомность стала важной темой научных исследований, включая развитие теории. Количество исследований и опубликованных работ особенно увеличилось в 1980-е годы, когда в европейских и американских городах резко выросло число бездомных (Toro 2007:461). В настоящее время проводится большое количество исследований и опросов, связанных с различными аспектами проблемы – ее природой, масштабом, причинами и возможными решениями, а также с особенностями жизни бездомных.

По сравнению с западными странами (особенно англосаксонскими) внимание российских исследователей к проблеме бездомности представляется довольно незначительным. До революции она в основном разрабатывалась не отдельно, а в контексте других проблем – бедности, преступности, девиантного поведения, маргинализации и т. д. (Осипов и др. 2007:3). В советский же период исследование проблемы бездомности вообще прекратилось (возможно, за некоторыми незначительными исключениями) - в СССР «отсутствие постоянного места жительства» считалось правонарушением и по уголовному законодательству наказывалось лишением свободы, поэтому бездомные рассматривались по разряду преступности и тем самым были вынесены за рамки социальных исследований. Таким образом, исследования были чрезвычайно затруднены, что подтверждается и качеством имеющейся за этот период информации, которая представляет собой весьма неудовлетворительные статистические данные по правонарушениям, связанным с отсутствием постоянного места жительства.

После отмены уголовного наказания за бродяжничество эта тема постепенно становилась более открытой как в плане исследований, так и в плане социальной работы. Научные организации и появившиеся НКО приступили к количественным исследованиям на местном уровне, а органы власти, хотя и неохотно, стали предоставлять статистику (впрочем, довольно неопределенную) относительно характера и масштаба проблемы на своей территории. Тем не менее, несмотря на серьезность этой проблемы в России, внимание к ней по-прежнему остается незначительным – как и количество опубликованных исследований. В настоящее время их можно разделить на три основные категории – научные исследования, исследования НКО и официальные исследования (данные, результаты и документы, публикуемые официальными властями). К исследованиям НКО и официальным исследованиям я обращаюсь в третьей главе, где говорится о том, как проблема бездомных представляется с точки зрения государства и с точки зрения НКО.

Что касается российских академических исследований, то в основном они подходят к проблеме бездомности с точки зрения социологии и используют для ее описания социологические параметры: возраст и пол, уровень образования, предыдущая трудовая деятельность и т. п. Кроме того, в опубликованных исследованиях[2] предпринимаются попытки определить причины бездомности, среди которых называют неурядицы в семье, потерю работы, лишение свободы, выселение, проблемы с регистрацией, предпочтение бездомности как образа жизни. Зачастую исследования основаны на опросах бездомных. Они сильно различаются по качеству и охвату. В общем, эта область чрезвычайно политизирована: нередко выводы авторов зависят от того, с кем они сотрудничают или кем финансируются (НКО или государственными структурами).

Этнографических исследований очень немного. Из опубликованных можно назвать лишь три исследования, являющиеся достаточно всесторонними - это работы Тувы Хейдестранд (Höjdestrand 2005), Светланы Стивенсон (Stephenson 2006) и Мелиссы Колдуэлл (Caldwell 2004), причем последняя занималась не собственно бездомными, а более широкой по составу группой, а именно посетителями одной из бесплатных столовых в Москве (для Колдуэлл особый интерес представляют отношения между получателями бесплатной еды, постоянным персоналом и волонтерами, работающими в столовой). Далее, из работ этнографического характера следует упомянуть менее значительную для моего исследования статью Соловьевой (Соловьева, Л. 2001), посвященную бездомным – продавцам газеты для бездомных «Путь домой».

Светлана Стивенсон была первой, кто провел широкое этнографическое исследование бездомных в постсоветской России. В его основе – большое количество глубинных биографических интервью, взятых у московских бездомных в 1990-е годы. Собранные материалы вошли в книгу «Пересекая черту: бродяжничество, бездомность и социальное вытеснение в России» (Crossing the Line. Vagrancy, Homelessness and Social Displacement in Russia). Стивенсон изучает структурные факторы бездомности в переходный период в России и их влияние на индивидуальные судьбы людей, с которыми она общалась. Основным концептом для нее является «вытеснение» - во всех смыслах этого слова, которое, по мнению автора, включает почти все основные понятия, описывающие отсутствие своего дома, жилья, работы, социальных связей, привязанностей и т. д. Стивенсон постоянно обращается к советскому периоду с его социальными условиями и правилами, определявшими существование и передвижение бродяг и бездомных, и это проливает свет на нынешнее положение вещей, которое, как выясняется, столь тесно связано с наследием «тоталитарного режима».

Я многим обязана Светлане Стивенсон; не в последнюю очередь именно ее работа вдохновила меня на это исследование. Следуя ее примеру, в качестве основного метода я выбрала биографическое интервью, позволяющие узнать личную историю каждого. Большое значение также имели для меня некоторые концепции и темы, разработанные Стивенсон в ее исследовании – в частности, анализ отношений между бездомными.

Существенный вклад в изучение феномена бездомности внесла и диссертация Тувы Хейдестранд «Никому не нужные. Бездомность в постсоветской России: униженность и человечность» (Needed by nobody – Homelessness, Humiliation and Humanness in Post-Soviet Russia). В отличие от С. Стивенсон, Хейдестранд получила свои данные в ходе наблюдений и неформализованных интервью «на улице», в благотворительных организациях и на Московском вокзале в Санкт-Петербурге (в 1999 году). Хотя методологически ее исследование и отличается от работы Стивенсон, для меня оно представляет значительный интерес тем, что дает уникальную картину бездомности в Санкт-Петербурге в конкретный момент времени. Разумеется, сейчас, т. е. 10 лет спустя, многое изменилось (места, где собираются бездомные, условия доступа к услугам и помощи благотворительных организаций и т. д.), однако я смогла убедиться в том, что наблюдения Тувы Хейдестранд и затронутые ею темы по-прежнему остаются значимыми для моих собеседников из числа бездомных и, следовательно, актуальными для моего анализа.

Настоящее исследование не является этнографическим в том смысле, в каком понимается давняя традиция включенного наблюдения в полевых условиях, однако я в значительной степени следую за вышеупомянутыми авторами с их этнографическим подходом, т. к. вместе с ними пытаюсь показать, как «макро-уровень проявляется на уровне индивидуальном» (Höjdestrand 2005:23). Далее, (и это связано с моей основной мотивацией) меня в первую очередь интересует смысл, которым бездомные наделяют свою жизнь, и их понимание условий, в которых она проходит, в том числе в свете существующего дискурсивного и институционального контекста и имеющихся структурных ограничений. Таким образом, люди, чью жизнь я исследую, выступают агентами, которые действуют, говорят и занимаются поиском смысла соответственно обстоятельствам, обусловленным указанными факторами.

С. Стивенсон утверждает, что для бездомных жизнь на улице означает драматическое сужение социальной среды, что физическая и моральная дегуманизация и пребывание там, где с человеком может произойти все что угодно, неуклонно лишает их надежды на осмысленное существование (Stephenson 2006:61). И хотя, в общем, я согласна с тем, что такая жизнь может иметь разрушительные последствия для прежнего я, я убедилась в том, что представление себя через повествование о своей жизни дает человеку большие возможности создания смыслов и поиска идентичности. Жизненный путь и нынешнее существование, которые представлялись бессмысленными, получают новое значение, и теперь человек может попытаться воссоздать себя заново. В этом я придерживаюсь интеракционистского подхода, который не отражен (во всяком случае, не отражен явно) в работах Стивенсон и Хейдестранд.

Осмысление феномена бездомности: подходы и концепции

В России подходы к бездомности со стороны государства, общества и НКО принципиально не совпадают. Они по-разному понимают как саму проблему, так и то, кто должен заниматься ее решением. В зависимости от точки зрения бездомные признаются заслуживающими большей или меньшей помощи (эта двойственность постоянно проявляется и в саморепрезентации бездомных). В данном разделе я обращаюсь к тому, что составляет основу имеющихся разногласий. Я рассматриваю политический подтекст и подразумеваемые выводы и анализирую причины, вследствие которых стороны принципиально различаются в своем понимании проблемы.

В настоящем исследовании я опираюсь на три основополагающих измерения бездомности, которые вкратце описываю ниже. Хотя они взаимосвязаны, в российских условиях каждое из них получает особое значение, и я рассматриваю их как по отдельности, так и в их взаимодействии. Это способствует целостному пониманию проблемы бездомности, которая в России представляется особенно сложной. Затем я перехожу к основным теоретическим положениям, которые формируют общие подходы, принятые мной в настоящей работе, и вкратце рассматриваю исходные посылки, на которых основаны мои рассуждения и выводы.

Причины бездомности

Изучая проблему бездомности (в России или любой другой стране), вы неизбежно вступаете в сферу политики. Большинство исследований имеют политический подтекст, поскольку их результаты могут быть и будут использованы теми или иными политическими силами в своих целях. Далее, лишь немногим исследователям удается удержаться от приверженности (явным или неявным образом) одному из двух основных разъяснений бездомности – структурному или индивидуальному. Исследование данной проблемы, как и любых других, отмечено этой извечной дихотомией социальных наук.

«Структуралисты» разъясняют бездомность через обстоятельства, не зависящие от индивидуума, и связывают причины бездомности с более широкими экономическими и/или социальными факторами (Neale 1997:49) - отсутствием (доступного) жилья, безработицей, реорганизацией государственных служб, неэффективным или противоречивым законодательством и т. п. (все эти факторы особенно очевидны в России). Такое разъяснение в значительной степени снимает ответственность с самого индивидуума, и утверждается, что бездомные заслуживают помощи, участия и т. д. Этой позиции придерживаются некоторые ведущие российские НКО, возлагающие ответственность за существующее положение вещей на правительство и государственные структуры.

Сторонники противоположной точки зрения видят в бездомном действующего агента и относят причины бездомности на индивидуальный уровень. Бездомность рассматривается ими как следствие личных проблем – наркомании, алкоголизма, морального упадка, неспособности устроить свою жизнь в соответствии с социальными нормами - или как реализация желания «быть свободным». В отличие от первого подхода, ответственность зачастую возлагается на самого бездомного, который, следовательно, не признается заслуживающим помощи, особенно если причину бездомности видят в злоупотреблении наркотиками/алкоголем или романтизации бродяжничества. Такая точка зрения была доминирующей с советский период и до сих пор сохраняется в том, как в России бездомность понимается широкой общественностью и на государственном уровне.

То или иное понимание причин бездомности неизбежно отражается в предлагаемых решениях проблемы, что делает этот вопрос весьма политизированным. Как я уже сказала, для правительств и государственных органов (везде, но в особенности в России) первоочередное значение имеют индивидуальные факторы бездомности, ссылаясь на которые, они снимают с себя ответственность за исправление ситуации. Напротив, НКО настаивают на структурном объяснении бездомности с тем, чтобы добиться изменения государственной политики. Таким образом, предлагаемые решения проблемы, включая помощь бездомным, непосредственно увязаны с точкой зрения на причины бездомности, которая превалирует в данной организации, институции или в общественном мнении.

Вместе с тем, серьезные исследователи согласны в том, что причины бездомности гораздо сложнее упрощенных и, в общем, бесполезных объяснений, имеющих в виду только один аспект или уровень проблемы. Впрочем, и серьезные исследователи не остаются в стороне от тех или иных политических тенденций. Так, в фокусе европейских исследований - более широкие социальные, культурные и политические аспекты, в то время как в Америке больше занимаются «индивидуальным» уровнем проблемы (Toro 2007:468 и далее, 476). Отражением политических тенденций является и то, что со второй половины 1990-х акцент переносится на психические расстройства, алкоголизм, наркоманию и токсикоманию, а в предыдущий период исследователей больше интересовали разрыв социальных связей и вопросы социального обеспечения (Höjdestrand 2005:21). Далее, западные исследователи в общем согласны в том, что бездомные не являются однородной группой (обратное утверждение было бы несправедливо и лишено практического смысла), т. к. каждый из них имеет свою собственную предысторию, свой путь к бездомности (Neale 1997:49).

В настоящем исследовании я не ставлю своей целью объяснение феномена бездомности как такового; еще менее я пытаюсь возложить на кого-либо вину или предложить решение этой проблемы в России. Моя задача состоит в анализе правового и дискурсивного положения бездомных с тем, чтобы понять (опираясь на жизненные истории моих информантов), что это значит – быть бездомным в России. Я выясняю, как структурные ограничения сказываются на жизни бездомных – на практическом, но также и на моральном уровне. Таким образом, из двух подходов к объяснению бездомности – структурного и индивидуального - я склоняюсь к структурному. Тем не менее, в репрезентации себя моими информантами (действующими агентами) совмещались оба объяснения бездомности.

Определения бездомности

Хотя, в общем, бездомность понимается как экстремальная социальная ситуация (Ravenhill 2008:xvii), более точное определение бездомности оказывается крайне сложным. Дефиниции политизированы не меньше, чем попытки объяснения бездомности, т. к. дефиниции также увязываются со структурными и/или индивидуальными факторами, а это значит, что через дефиниции мы имеем дело с вопросами вины и ответственности. Вместе с тем, четкое определение бездомности является основой для оценки масштаба проблемы, т. е. количества бездомных, из чего следует значение такого определения в плане политики и финансирования (там же: 8).

Еще одно затруднение имеет «международный» характер – значимые и понятные дефиниции напрямую связаны с тем, как бездомность проявляется и понимается в данной конкретной стране или контексте, а это зависит от самых разнообразных факторов, включая макроэкономическое положение и социальную политику государству, активность и влияние соответствующих НКО (там же: 8). Так, в России вполне уместно увязать бездомность с отсутствием права на жилье, но, например, в Дании такое определение было бы куда менее понятным.

В-третьих, неголословное определение бездомности требует более или менее четкого понимания дома, а оно укоренено в культурной традиции, идеологии и даже личных ассоциациях.

При таком разнообразии факторов НКО, государственные органы и исследователи оперируют своими собственными определениями бездомности, зависящими от конкретных проявлений этого феномена, политических программ и направленности исследований. В России, как мы увидим, бездомность и бездомные определяются очень по-разному, в зависимости от точки зрения, целей и интересов определяющей стороны.

Поэтому в своей работе я не занимаюсь определениями как таковыми. Они интересуют меня в той мере, в которой они используются в России различными сторонами в обоснование своих действий и в которой использование того или иного определения сказывается на жизни самих бездомных. Вместо определений я обращаюсь к трем измерениям бездомности, которые нахожу полезными для данного исследования.

Измерения бездомности

Исходя из поставленных в настоящем исследовании вопросов, я опираюсь на три измерения бездомности, в свое время предложенные Д. Сноу и Л. Андерсоном[3]: i) материальное, ii) социальное, и iii) моральное.

В контексте материального измерения бездомность понимается как отсутствие приемлемого и доступного жилья (Ravenhill 2008:7) и охватывает следующий диапазон состояний: от отсутствия всякого пристанища, крова, крыши над головой (человек живет и спит на улице) до проживания в недостаточном (по площади) или ненадежном (т. е. без соответствующих прав) жилье (Neale 1997:48, Toro 2007:463). Такое понимание широко распространено в публичном дискурсе и исследованиях (Glasser 1994:9,11; Ravenhill 2008:11) и в первую очередь имеет в виду структурные факторы.

Материальное измерение дает нам некоторые полезные концепты. Предлагаются следующие категории бездомных: не имеющие крова (без всякого пристанища, спящие на улице), не имеющие дома (в течение какого-то времени имеющие возможность спать под крышей – например, в приюте или ином учреждении), имеющие ненадежное жилье (без надлежащих прав на жилье, живущие под угрозой выселения или в условиях бытового насилия) и, наконец, имеющие неподходящее жилье (дом-автоприцеп, непригодное или чрезмерно перенаселенное жилье и т. д.).[4]

Хотя для России актуальны все перечисленные категории, в своем исследовании я в основном использую первые две – когда мне требуется проводить различие между теми из моих информантов, которые жили на улице, и теми, кто жил в приюте.

Материальное измерение в основном имеет значение для центральных разделов моей работы, особенно для первой и второй глав, в которых я говорю о причинах бездомности и роли законодательства, причем основной вопрос (для меня как для исследователя и для самих бездомных) здесь связан не столько с самим жильем, сколько с правом на жилье и с проблемой регистрации. Не менее важно для моего исследования социальное измерение, охватывающее социальные связи и связи между индивидуумами, а также включенность в общество в более широком смысле (Snow & Anderson 1993:7-8). В контексте социального измерения бездомность понимается как состояние или процесс разрыва социальных связей, разъединения - «отчужденности от общества, отмеченной отсутствием или ослаблением объединяющих связей, посредством которых остальные [не бездомные] включены в сеть взаимосвязанных социальных структур (Bahr et al. 1968 in Glasser 1994:3).

Разрыв прежних социальных связей имеет решающее значение в жизни российских бездомных и, следовательно, занимает важное место в моем исследовании. Разрыв связей с родными и близкими сначала способствует превращению человека в бездомного, а затем определяет его повседневную жизнь. И, наконец, отсутствие этих связей в значительной степени лишает его шансов выбраться из состояния бездомности. Этот фактор особенно значим для четвертой главы моего исследования, где я говорю о том, что значит быть бездомным в России, а вопрос включенности в более широкие социальные структуры – для второй главы, в которой рассматривается правовое положение бездомных.

Центральным же для моего исследования является моральное измерение, в контексте которого бездомность в первую очередь выступает как социальный статус, роль или категория, когда важнейшее значение получают достоинство и моральная ценность бездомных – в понимании самих бездомных и общества (Snow and Anderson 1993:9). Здесь на первый план выходит дихотомия «заслуживает – не заслуживает» (помощи, участия), т. е. виноват или не виноват бездомный в своей ситуации, из чего следует то или иное понимание этой ситуации и отношение к бездомному. Я опираюсь на моральное измерение на протяжении всей своей работы; оно особо значимо для рассмотрения следующих вопросов: появление бомжей в советский период, анализ проблемы бездомности в настоящее время (третья глава) и, конечно, что значит быть бездомным и каким смыслом наделяют свою жизнь бездомные (четвертая глава).

Концептуальный подход

Для меня феномен бездомности в СССР и современной России является частью более широкого порядка вещей. Место индивидуума в моральном порядке, наделение его определенным статусом и наказание за нарушения – все это имеет целью упорядочение беспорядочного мира (Douglas 1966:5; Bauman 2004:5). Бездомные осуждаются именно потому, что их существование идет вразрез с ясным и удобным социальным порядком (Bauman 2004:19; Douglas 1966:45), из чего, однако, не следует, что при конструировании и поддержании порядка без них можно обойтись - они необходимы ему как аномалия, через которую определяется «нормальное». Так было в советский период, когда бездомные, без всяких вопросов и колебаний, были отнесены к нарушителям закона, так это есть и в современной России, где, перестав считаться преступниками, бездомные превратились в избыточные человеческие отходы (Bauman 2004:9-13); избыточные в силу своего правового положения и ограниченных возможностей и при этом необходимые в процессе переустройства мира в соответствии с прерогативами суверенности (Agamben 1998:15).

В процессе «упорядочения» бездомные становятся объектом стигматизации – личность сужается до нескольких отрицательных признаков и лишается принадлежности к человеческому роду (Goffman 1963:5). Это происходит на нескольких уровнях: во-первых, положение бездомных в моральном порядке постоянно воспроизводится законодательно и дискурсивно. Во-вторых, контакты и социальное взаимодействие бездомных с государственными структурами, институциями, общественностью (и исследователями) остаются для бездомных основным механизмом интернализации своего места в этом порядке (и понимания себя). И, наконец, представляя себя через рассказ о своей жизни, бездомный осознает и конструирует морального себя, и в этом процессе центральную роль играет категоризация. Все это способствует воспроизведению и поддержанию морального порядка, в том числе специфического дискурса о бездомных.

Эти концепты и составляют общую аналитическую основу настоящего исследования. Я руководствуюсь ими в своем аналитическом подходе ко всем четырем основным вопросам, поставленным в моей работе.

Методы исследования

Как я уже объяснила выше, для меня бездомность – это феномен, получающий свой смысл и значение в социальных процессах, которые становятся предметом моего исследования на всех уровнях, и это подразумевает анализ как структурных, так и индивидуальных факторов. На структурном уровне я рассматриваю дискурсивные и правовые, нормоустанавливающие процессы, обусловившие возникновение бездомности и социальной категории бездомных, а на индивидуальном - пытаюсь выяснить, как имеющиеся дискурсы определяют символическое взаимодействие на макроуровне и проявляются в нем.

В этих целях я в основном использую два метода: на структурном уровне - главным образом, но не исключительно, анализ текста (первая, вторая и третья главы), а на индивидуальном – качественное интервью (четвертая глава). К вспомогательным методам моего исследования относятся включенное наблюдение и неформализованное интервью (в основном в третьей и четвертой главах).

Далее, исследование в целом основывается на моем опыте и наблюдениях, полученных во время стажировки и затем полевой работы в России в 2008 году. Я работала с благотворительной общественной организацией «Ночлежка», помогающей бездомным, и многое узнала об условиях их жизни, о том, как они выглядят и ведут себя, как общаются друг с другом и с остальными людьми, об их проблемах со здоровьем и т. д. Столь же важно для меня было понимание правового и морального положения бездомных. Полученное таким образом обобщенное знание стало основой для моего анализа, что отражено во всех четырех главах настоящей работы. Ниже я более подробно описываю свой подход, а также методы и материалы, выбранные мной для анализа и ответа на поставленные вопросы.

Анализ на структурном уровне

В начале первой главы я анализирую контекст и исторические процессы, приведшие к появлению в СССР бомжей и обусловившие соответствующее определение этой социальной категории. В этой части анализ должен дать ответ на мой первый вопрос: Как бездомные конституировались в качестве отчетливой социальной и правовой категории в Советском Союзе; какие структурные факторы действовали в отношении бездомных в советский период и какие действуют в современной России? Ответ на него принципиально необходим в двух отношениях: для описания существующей правовой системы, определяющей жизненные возможности бездомных, и для понимания доминирующего в настоящее время дискурса о бомже, который столь отчетливо проявляется в автобиографических повествованиях бездомных. Таким образом, я анализирую структурные процессы, способствующие маргинализации бездомных, и связанное с этим конструирование смысла.

В первой части, посвященной историческим аспектам, я использую анализ текста и обращаюсь к письменным источникам – историческим документам, указам, постановлениям и другим правовым актам, изучение которых позволяет понять структурные процессы, повлиявшие на возникновение бездомности как категории и феномена в определенный момент времени. Вторая часть главы посвящена реформированию законодательства в постсоветский период, и в качестве первичных источников я использую законодательные документы. Далее я рассматриваю практическую реализацию этого законодательства (для бездомных это имеет огромное значение) и в этом опираюсь на то, что я узнала во время моей стажировки и полевой работы, на анализ статей и книг, истории и примеры из интернет-форума, посвященного вопросам регистрации. Такое разнообразие источников и материалов дает достаточно глубокое понимание проблемы.

В целом, я придерживаюсь интеракционистского подхода к письменным источникам. Это следует понимать так, что смысл, заложенный в них авторами, как и смысл, который извлекаю из них я, увязывается с социальными условиями, процессами и институциями (Mik-Meyer 2005:194,197), в контексте которых появились эти документы. В письменных источниках проблемы категоризируются, легитимируются и получают определение (Järvinen & Mik-Meyer 2005:21) - подобным же образом я категоризирую, легитимирую их и даю им определение с тем, чтобы разобраться с вопросом, которым в данный момент занимаюсь. Например, я использую различные документы для того, чтобы показать, что в Советском Союзе система, регулирующая перемещение граждан, была репрессивной, и что это отразилось в определении бездомных как категории. Таким образом, смысл, извлеченный мной из письменных источников, служит для анализа последствий, которые эти документы имели для бездомных.

Во второй главе я подхожу к проблеме бездомности с точки зрения социологии и отвечаю на второй вопрос - как бездомность порождается и поддерживается в постсоветской России? Здесь я анализирую то, как структурные ограничения i) порождают бездомность и ii) определяют повседневное существование бездомных и их жизненные возможности. В особенности меня интересует, как осуществляется доступ бездомных к социальным услугам и правам в контексте нынешнего законодательства (и того, что в нем сохранилось от советского времени).

Для этого во второй главе я использую как анализ текста, так и информацию, полученную мной из интервью и в ходе полевой работы. Анализ текста способствует более широкому пониманию существующего положения вещей, в то время как примеры, полученные от моих информантов, иллюстрируют его на индивидуальном уровне. Здесь мой акцент на права и структурные ограничения совпадает с подходом ряда российских НКО, и некоторые их публикации (зачастую это совместные исследования НКО и представителей академических кругов) оказались особенно полезными для моего анализа. Эти исследования были предприняты с определенной целью, а именно – проанализировать и представить общественности действие дискриминирующих структур и законов, препятствующих осуществлению прав бездомных. В этой части своей работы я использую данные с той же целью, хотя и не считаю, что результаты, представленные НКО, исчерпывающе разъясняют ситуацию.[5] Я вернусь к критике подходов НКО в следующей главе - в связи с третьим вопросом, поставленным в моем исследовании.

Дискурсы о бездомности

Бездомность (как и категория, к которой относят бездомных) постоянно конституируется на дискурсивном уровне. Дискурсы о бездомности не только служат целям упорядочения, но и определяют подходы к проблеме – со стороны государства, общества и некоторых НКО.[6] Они влияют и на понимание своего положения самими бездомными, в чем я могла убедиться, выслушивая моих информантов. Все это неизбежно ставит передо мной следующий вопрос: Какие дискурсы о бездомности существуют в России сегодня? Ответу на него посвящена третья глава.

В процессе конституирования бездомных как отдельной социальной категории важную роль играет терминология и другие языковые аспекты (Phillips & Schröder 2005:286), и поэтому в третьей главе для анализа дискурсов о бездомности я выбрала, в качестве основного метода, анализ публикаций различных акторов. За время моей стажировки и затем полевой работы, в которой, среди прочего, мной использовались включенное наблюдение и неформализованные интервью, я смогла понять содержание конкурирующих дискурсов о бездомности – в первую очередь, публичного дискурса, с которым сталкиваешься постоянно, и противостоящего ему дискурса НКО. Таким образом, при анализе дискурсов о бездомности я в значительной степени опираюсь на личный опыт и знания, непосредственно полученные мной в Санкт-Петербурге.

На мой анализ государственного дискурса о бездомности и бездомных повлияло отсутствие какой-либо федеральной программы, направленной на решение этой проблемы (видимо, для правительства этот вопрос не является первоочередным), и я использовала ряд других источников, включая публикации, подготовленные одним из российских министерств, а также определение, данное в официальной энциклопедии. Поскольку государственный дискурс в значительной степени определяет официальную политику, я также анализирую позицию влиятельных чиновников, с которой я смогла познакомиться в Санкт-Петербурге. Вместе с тем, государственный дискурс имеет значение и для широкой общественности, которая ориентируется на него в своем понимании проблемы, поэтому для раскрытия доминирующего дискурса о бомже я обращаюсь к различным источникам – СМИ, а также исследованиям и опросам общественного мнения по проблеме бездомных, опубликованным исследовательскими организациями и НКО.

Властному и публичному дискурсам противостоит дискурс НКО, которые отстаивают свой взгляд на проблему бездомности и пытаются соответствующим образом воздействовать на общественное мнение и политиков. Во время стажировки я работала в одной из таких организаций - «Ночлежке», и хорошо знакома с ее позицией, в рамках которой бездомность понимается как социальная проблема. В России «Ночлежка» является старейшей и самой опытной организацией, работающей с бездомными, и она оказывает существенное влияние на подходы других НКО – в том числе, в рамках недавно созданной сети взаимодействия. «Ночлежка» выполняет программу «Анонимных алкоголиков» (12 шагов) с целью реабилитации алкоголиков-бездомных; участие в этой программе имело особое значение для некоторых из моих информантов, поэтому я вкратце рассказываю о принципах этой программы и ее философии.

Создание смыслов

В четвертой главе я перевожу анализ на индивидуальный уровень и пытаюсь выяснить, как дискурс материализуется в своем предмете, определяет для бездомных их жизненные возможности, участвует в создании новых смыслов, одновременно ограничивая их (Mik-Meyer & Järvinen 2005:14). Здесь я ставлю четвертый вопрос своего исследования: Каким смыслом наделяют свою жизнь сами бездомные? Для ответа на него в октябре-ноябре 2008 г. мной была проведена в Санкт-Петербурге полевая работа, в основе методологического подхода к которой лежали следующие принципиальные соображения: Приступая к исследованию проблемы бездомных в Санкт-Петербурге и тем самым присоединяясь к многолетней традиции изучения беднейших и маргинализированных групп, я рисковала подпасть под соблазн романтизированных, чрезмерно сочувственных рассуждений о свободе и солидарности или сенсационной драматизации чужого несчастья (Höjdestrand 2005:23). Я могла бы уверять себя (и читателя) в том, что, прикоснувшись жизни бездомных, я стала выразителем их чаяний, но это не так – и не может быть так. Личный опыт моих информантов для меня закрыт – передо мной только их репрезентация этого опыта (Hollway & Jefferson 2000:3 и далее), и я рассматриваю поведанные мне истории как их попытку конструирования максимально значимой социальной идентичности в конкретной ситуации интервью (Järvinen 2005:30). В этом смысле я вижу в информантах лицедеев, пытающихся представить мне определенную социальную идентичность через повествование, которое в ситуации оценочного исследования устраняет разрыв между действиями и ожиданиями, как об этом говорят Скотт и Лайман (Scott & Lyman 1968:46); но если Скотт и Лайман оперируют этими понятиями в плоскости лингвистки (оправдание или обоснование действий), то для меня они являются частью более широкой концепции «работы над идентичностью»,[7] на которую я опираюсь в своем анализе. Таким образом, в целях моего исследования под действиями могут пониматься жизненный опыт и жизненные возможности (в настоящем и будущем) моих информантов, а под ожиданиями – имеющиеся дискурсы о бездомности и, в противовес им, признаки нормальности и человечности. Интервью же может рассматриваться как оценочное исследование, в которым задействованы эти дискурсы.

Итак, через повествование проявляется конструируемая идентичность (Scott & Lyman 1968:59), и это происходит сообразно существующим условиям, т. е. действующим дискурсам. Здесь я нахожу полезным выделять два уровня, хотя в действительности они неразделимы. Во-первых, это вообще дискурсы, имеющие отношение к бездомности и бездомным/положению бездомных в России. О них я говорю в первой и третьей главах. Они создают контекст, в котором происходит создание смыслов и конструирование идентичностей, и поэтому они имеют определяющее значение для моего анализа интервью. Второй уровень – это проявление дискурсов в ситуации интервью. Повествование, с его творчеством смысла и конструированием идентичности, предлагается кому-то другому, собеседнику, и каждый участник такого взаимодействия наделен своей ролью, статусом и идентичностью, что неизбежно проявляется в процессе взаимодействия (там же:58). Отнесение другого к одной или нескольким категориям не обязательно является следствием ошибки или предубеждения – скорее это вызвано необходимостью социального упорядочения. Поясню на очевидном примере: я обращалась к моим информантами как к бездомным, но если бы я подошла к ним иначе (как к безработным, алкоголикам или кому-то еще), вероятно, мне была бы предъявлена иная социальная идентичность. Но я подходила к ним именно как к бездомным, и уже одно это слово указывало на их положение в существующем моральном порядке. Сейчас я должна вкратце рассказать о том, как развивался мой интерес к проблеме бездомных в России и ее понимание.

Мое первоначальное понимание проблемы бездомных

Впервые я получила представление о проблеме бездомности в России, готовясь к шестимесячной стажировке в Санкт-Петербурге и прочитав доклад, подготовленный несколькими российскими НКО и представлявший собой межрегиональное исследование, которое было совместно проведено рядом общественных и исследовательских организаций. Бездомность объяснялась в нем структурными факторами, а именно институтом прописки, которая представляет собой разрешение на жительство и регистрацию по месту жительства. Сначала мне было трудно поверить в то, что судьба миллионов людей зависит от архаичной системы регистрации, и мое отношение к этому остается прежним, хотя сейчас я более информирована, гораздо лучше понимаю некоторые нюансы и смотрю на ситуацию не так односторонне. В любом случае, моя первоначальная позиция определила подход к настоящему исследованию в том смысле, что отправной точкой для него стали структурные препятствия, а именно институт прописки и его влияние на судьбы людей.

Во время работы в «Ночлежке» я гораздо больше узнала о непомерном значении системы прописки и встретилась с людьми, на чьи судьбы она повлияла. Я решила, что эта проблема будет основной темой моей диссертации, и через некоторое время вернулась в Санкт-Петербург для проведения полевой работы. Теперь я видела в моих информантах (более или менее) произвольных жертв порочной системы, проигравших в безудержной капиталистической гонке, которая охватила Россию с начала 1990-х. Это значит, что я обратилась к ним с открытым сердцем и сочувствием, не осуждая и не порицая их (к чему многие из них не привыкли). Я думаю, что такое отношение c моей стороны дало им возможность маневра, и им не пришлось занимать жесткую оборонительную позицию. Я была возмущена их положением и полагала, что они ненавидят систему, которая загнала их в ловушку, что они относятся к ней с глубоким недоверием, однако это оказалось не совсем так. Сопротивление системе и доминирующему дискурсу о бездомности имело место на гораздо более тонком уровне (об этом я говорю в четвертой главе).

Жизненные истории и их анализ

Выбор метода биографического интервью

Еще до начала полевой работы я сделала выбор в пользу биографического интервью и ниже я говорю о преимуществах этого метода и их использовании в моем анализе.

Эффективность биографического интервью как метода проявляется на двух уровнях, каждый из которых я использую: на первом уровне оно раскрывает передо мной конкретные события и темы в жизни информанта. Я узнаю, как, кто и что сделало его бездомным; каким образом его личный выбор зависел от более широких социальных препятствий или был ограничен ими; какие события привели его к его нынешнему положению; как влияют на его повседневную жизнь экономические, политические и социальные условия. Во второй и отчасти третьей главах я даю конкретные примеры из рассказанных мне историй и показываю, как социальные ограничения сказываются на бездомных и определяют их повседневный выбор.

Но есть и более важный для моего исследования уровень: повествование о своей жизни позволяет индивидууму организовать свой жизненный опыт вокруг значимых эпизодов, и таким образом он осмысливает свою жизнь, свои решения и имевшиеся у него возможности в свете внешних по отношению к нему условий. На уровне смысла, который является центральным для настоящего исследования, жизнь человека, рассказанная им самим, позволяет понять его стратегии саморепрезентации (Mik-Meyer & Järvinen 2005:17), его социальную идентичность, как она представляется в свете задействованных доминирующих дискурсов. Я не скрывала от своих информантов, что меня интересует их судьба вообще и в особенности их жизнь в качестве бездомных (и то, как они стали бездомными). Таким образом, ответственность за «значимость истории» (Hollway & Jefferson 2000: 31) ложилась на информанта, и его повествование может восприниматься как «раскрытие существенной стороны [его] жизни» (Chase 2005:652), на фоне которого конструируется та или иная значимая идентичность.

Анализ жизненных историй

Рассказ человека о своей жизни дает исследователю большие возможности нарративного анализа личной истории в целом. В контексте такого анализа исследователь смотрит на историю как на пьесу, развивающуюся по тому или иному сюжету и организованную следующим образом: в начале стабильная ситуация; затем кризис, нарушающий равновесие в жизни рассказчика; в конце истории он собирается с силами для того, чтобы вернуть утраченное равновесие – это настоящее время (Järvinen 2005:36). Наряду с этим я собиралась затронуть некоторые «сквозные» темы и заранее разработала последовательность вопросов для интервью (interview guide) - см. Приложение I. Первая часть включала вопросы, которые должны были помочь информанту рассказать историю его жизни; затем шли вопросы по конкретным интересующим меня темам (связь с семьей и старыми друзьями; как происходят контакты с обычными людьми, публикой и т. д.). Рассказы информантов давали мне новые темы, вокруг которых я также могла построить свой анализ, но мне не хотелось отказываться от нарративного анализа жизненных историй в целом, т. к. значение, придаваемое рассказчиком той или иной теме, не может не соотноситься со смыслом, которым наделяется его существование как таковое. Но и анализ девяти отдельных нарративов представлялся мне бесполезным.

В течение довольно долгого времени я использовала обе стратегии и потом нашла решение. Анализируя каждую историю как нарратив, я также кодифицировала интервью по темам и на определенном этапе поняла, что, оставаясь в рамках индивидуальных историй, нарративы выходили на схожие темы, что было видно при сравнении результатов нарративного анализа каждого интервью. Таким образом, окончательный анализ охватывал два уровня – это i) некоторые из заранее сформулированных тем и значение, придаваемое им как в малых, так и в общих нарративах информантов, и ii) «сквозные» темы более концептуального характера, которые, как представляется, определяют жизнь моих информантов на экзистенциальном уровне.[8] Таким образом, биографические нарративы не являются конечным предметом анализа. Скорее, они используются как средство раскрытия смысла, который получают отдельные темы, что позволяет перейти на другой уровень анализа, на котором возникает понимание того, каким смыслом наделяется жизнь бездомных.

Полевая работа

Когда я приехала в Санкт-Петербург в октябре 2008 г. для проведения полевой работы в рамках настоящего исследования, мне не пришлось начинать с нуля. Как я сказала выше, ранее в этом году я уже работала с «Ночлежкой». До начала полевой работы я получила у руководства «Ночлежки» разрешение на контакты с потенциальными информантами в приюте «Ночлежки». Такое же разрешение я получила у организации «Каритас» и могла работать в ее столовой для бездомных. Ниже я подробнее рассказываю о ходе полевой работы, давшей мне материалы для настоящего исследования, о местах, где она проходила, о роли моей помощницы и условиях, в которых я брала интервью, поскольку все это имело значение как для сбора данных, так и для их последующего анализа. Я завершаю данный раздел некоторыми соображениями относительно применимых этических норм.

Места проведения полевой работы

«Ночлежка» - ул. Боровая, д. 112 Б

Благотворительная общественная организация «Ночлежка» помогает бездомным в Санкт-Петербурге. Она появилась в 1991 г., после распада СССР, когда возникла срочная необходимость реагировать на продовольственный кризис. Поскольку основные продовольственные товары нормировались, получить талоны на их приобретение могли только граждане с городской пропиской. Фактически это оставляло бездомных без продуктов, и «Ночлежка» организовала альтернативную регистрацию бездомных, благодаря которой они смогли получать у городских властей талоны на продукты. Со временем деятельность «Ночлежки» расширялась, и сейчас она осуществляет несколько программ: выдача бездомным справок о регистрации, правовое и социальное консультирование, распределение еды и поддержанной одежды, издание газеты, которую продают бездомные. Организация содержит приют и проводит реабилитационные программы для его постояльцев. В зимнее время она устанавливает обогреваемые палатки для бездомных, ежедневно с двух микроавтобусов раздает горячую еду на окраинах города. Наконец, важным направлением является взаимодействие с органами власти, лоббирование и сетевая работа с другими НКО. Вся эта деятельность координируется из офиса, расположенного в южной части Санкт-Петербурга.

С практической точки зрения, для моего исследования «Ночлежка» была вполне подходящим местом. Я могла встречаться там как с обитателями приюта, так и бездомными, приходящими туда за теми или иными услугами. Далее, для бездомных здесь созданы хорошие условия, в которых они чувствуют себя естественно, а это значило, что мои первоначальные контакты с потенциальными информантами будут проходить в непринужденной манере и «на их территории», что имело большое значение, т. к. мы могли предварительно получить какое-то представление друг о друге и уже после этого договариваться об интервью. Далее, такая обстановка позволяла мне выбирать информантов в соответствии с несколькими простыми критериями: нужно, чтобы им самим захотелось поговорить со мной; они должны быть бездомными (я решила, что в данном случае это значит не иметь прописки в Санкт-Петербурге); не должны быть в состоянии алкогольного или иного опьянения и не должны проявлять признаков тяжелого психического расстройства.

При этом «Ночлежка» представляется мне местом, где действуют принципы подчинения, дисциплины и социального контроля. «Ночлежка» производит своих клиентов, и хотя ее нельзя назвать «тоталитарной» в строгом смысле слова,[9] жизнь ее постояльцев проходит среди большого количества людей и в рамках определенных правил (Goffman 1961). Например, обитателям приюта запрещено употреблять спиртное; при вселении они должны подписать договор, содержание которого зависит от конкретных обстоятельств. Те, кто не живет в приюте, также, в той или иной степени, находятся под контролем. Далее, выдача бездомным справок о регистрации конституирует их в качестве определенной категории; это своего рода «рекрутирование», способствующее классификации бездомных в качестве клиентов таких учреждений (там же). Обратившиеся в приют в определенной степени вынуждены считать себя бездомными или хотя бы относить себя к данной целевой группе, т. е. к тем, кто получает помощь, предназначенную для бездомных. Все это подчеркивает иерархию власти и подчинения, и люди оказываются вовлеченными в эти отношения, что проявляется не только в их взаимодействии с организацией, но также и в том, что (в соответствии с доминирующим дискурсом о бомже) каждый, обращающийся в приют для бездомных/благотворительную организацию, воспринимается как занимающий низшее место в моральном порядке. Это было очень заметно по интервью, в ходе которых мои информанты постоянно возвращались к этому дискурсу.

Благотворительная столовая «Каритас» - Обводный канал, д. 179 A

Я также работала в столовой для бездомных католической благотворительной организации «Каритас» в южной части Санкт-Петербурга, рядом с Балтийским вокзалом. В столовой приятная атмосфера, благожелательный персонал. Сразу за входной дверью располагалась женщина-администратор, регистрировавшая каждого из примерно 170 посетителей, ежедневно приходивших в столовую в часы ее работы [10] Для получения обеда каждый раз нужно было предъявлять какой-либо документ о регистрации (у большинства посетителей были справки о регистрации, выданные «Ночлежкой»), после чего администратор отмечала человека в своем списке. Хотя такой порядок нельзя назвать тоталитарным, он определенно свидетельствует о контроле, позиции власти и классификации: можно сказать, что посетителям столовой отказывают в любой идентичности, отличной от идентичности «бездомного», подтверждением которой была справка о регистрации. Посетители столовой, с которыми я провела интервью, также в той или иной степени относили себя к бездомным, говоря о себе так во время наших интервью.

Как и «Ночлежка», столовая «Каринтас» оказалась удобным местом для моей работы. Я могла присесть за столик, наблюдать, начать предварительный разговор и лишь затем спрашивать о возможности интервью. В свою очередь, посетители могли присмотреться к нам, узнать о наших целях и после этого соглашаться или не соглашаться на наше предложение.

Моя помощница

По прибытии в Санкт-Петербург я наняла студентку-помощницу, которая должна была переводить во время интервью и потом записывать их содержание.[11] Я хочу подробнее рассказать о Саше и ее роли во взаимодействии с информантами во время интервью (и, следовательно, в сборе информации), которая оказалась очень значительной. Саше было 19 лет, она изучала английский и датский языки в Санкт-Петербургском государственном университете. До этого она никогда не интересовалась проблемой бездомных и ни разу не разговаривала ни с одним бездомным. По ее собственным словам, она относилась к бездомным скорее с предубеждением, в соответствии с распространенными в обществе стереотипами. Я подробно рассказала Саше об идеях, которые побудили меня к моему исследованию, и концепциях, лежащих в его основе. Я особо указала на то, что она не должна самостоятельно начинать беседы с информантами и высказывать им свои личные суждения.

Уже во время первого интервью я поняла, что для биографического интервью параллельный перевод никак не подходит, поскольку здесь самое важное и самое ценное - естественное течение рассказа. Переводчик вынужден останавливать информанта, переводить сказанное и затем снова просить его продолжить. Это не только нарушало ход повествования, но и казалось мне несколько неуважительным, поэтому мне пришлось научить Сашу самой вести интервью, в то время как я находилась рядом.[12] Так Саша стала центральной фигурой в процессе сбора информации, и это имело определенные последствия.

Во-первых, будучи русской и говоря с информантами на одном языке, она была своего рода «культурным фильтром». Я хочу сказать, что она хорошо чувствовала ситуацию и могла задавать вопросы, которые в ином случае могли бы быть неподобающими в данных обстоятельствах. С другой стороны, иногда она не решалась затрагивать некоторые деликатные темы – из вежливости или стесняясь информантов-мужчин, которые были значительно старше ее. Более того, я допускаю, что и их реакция на Сашу могла быть такой же. Во-вторых, я в определенной степени утратила гибкость: иногда Саша просила информантов более подробно рассказать о чем-то, и тогда у меня не получалось следить за темами, неожиданно для меня возникшими в ходе интервью. Позднее, изучая запись, я наталкивалась на темы, которые мне было бы интересно развить. Соответственно, анализ этих тем не был проведен мной так, как мне бы этого хотелось.

Если ко мне можно было относиться как к эмиссару иностранной организации, как к постороннему и наивному человеку и т. д., то Саша представляла российское общество как таковое, и можно предположить, что она смотрела на проблему бездомных в России так же, как многие другие русские, и таким образом транслировала доминирующий дискурс о бездомных. Из чего следует, что этот дискурс и определяемые им взгляды и стереотипы непосредственно (даже не опосредованно) влияли на то, как проходили интервью. Дискурс, вольным или невольным носителем которого была Саша, получал значение вследствие того, что социальная идентичность и смыслы, раскрываемые в жизнеописаниях, проявлялись на фоне дискурсов, задействованных в данной ситуации.

У Саши быстро выработался довольно зрелый взгляд на бездомных, которых мы интервьюировали, и она не меньше меня была поражена их историями. В этом отношении Саша сама стала для меня объектом изучения и источником информации о том, как бездомные и проблема бездомных воспринимаются молодой девушкой, студенткой, представительницей среднего класса. Узнав от меня в начале нашего знакомства, что нам предстоит общаться с бомжами, Саша была немного напугана, но постепенно ее отношение к ним стало более сложным, и она прониклась сочувствием к нашим информантам.

Привлечение информантов, наблюдения и интервью

Столовая «Каритас»

Привлечение информантов происходило за столиками в столовой. Как правило, сначала мы спрашивали, постоянно ли человек приходит в эту столовую, и затем, если было видно, что он не против разговора, мы представлялись и рассказывали о нашей работе. Поговорив некоторое время и установив первоначальные факты в соответствии с моими критериями отбора информантов, мы спрашивали у собеседника, есть ли у него время и желание дать интервью, которое будет записываться на пленку.

Кроме того, в столовой я могла наблюдать. Так, я заметила, что большинство посетителей приходят и уходят поодиночке, и бездомные очень мало общаются между собой. Впрочем, иногда за столиками начинались разговоры, из которых я узнала, что не все посетители столовой не имели крова, и что многие жили за счет того, что в магазинах или ресторанах им отдавали просроченные или просто лишние продукты. Я использовала эти наблюдения и беседы (неструктурированные, неформализованные интервью) в своем анализе.

Мне хотелось бы, чтобы при проведении интервью рядом не было других людей, но, к сожалению, нам негде было уединиться. Я думаю, что наличие большого количества посторонних слушателей мешает рассказчику углубляться в детали, особенно когда затрагиваются эмоциональные моменты. Отчасти это подтвердились во время интервью с Олегом, с которым мы познакомились в столовой «Каритас». Мы отвели его в близлежащее кафе, где он, со своим внешним видом и кучей пожитков, очень выделялся, в полной мере воплощая собой стереотипный образ бомжа. Вряд ли ему было комфортно, и из чувства самозащиты он говорил почти исключительно о той части своей жизни, которая не была связана с бездомностью.

«Ночлежка»

В «Ночлежке» для курения отведено место на лестнице; там стоит скамейка, к которой мы с Сашей выходили и делали ровно то же, что и остальные – курили и пили чай. Через несколько дней нас уже хорошо знали, знали, чем мы занимаемся, поэтому договариваться об интервью было довольно просто, тем более что я уже успела несколько раз пообщаться с большей частью потенциальных информантов. Эта скамейка на лестнице была идеальным местом для разговоров и наблюдения за повседневной жизнью обитателей приюта. Так, здесь я увидела, что они очень мало общаются между собой, несмотря на то, что живут фактически вплотную друг к другу (более 10 человек в одной комнате). Я использовала эти неформальные беседы и наблюдения в своем анализе.

Найти информантов за пределами приюта было сложнее. Довольно трудно обратиться к человеку, который ест или просто идет по улице; в приюте это происходит гораздо естественнее. На улице мне приходилось сразу представляться и говорить, чем я занимаюсь, поэтому ни у нас, ни у бездомных не было возможности предварительно оценить друг друга, и многие отказывались от общения со мной. К тому же, у этих людей были свои заботы – они выполняли какую-нибудь случайную работу или собирали бутылки, алюминиевые банки, металл. Или же они были слишком пьяны, и интервьюировать их было невозможно. И все же за пределами приюта мне удалось найти трех информантов.

Как я ни старалась, у меня не было ни одного информанта-женщины. Во-первых, статистика свидетельствует о том, что бездомных-мужчин гораздо больше (Осипов и др. 2007:15; Алексеева 2005:13; Гутов, Никифоров 2004:72; Юликова, Скляров 1994:137). Считается, что женщины лучше приспосабливаются к обстоятельствам и легче находят место для проживания (Завьялов, Спиридонова 2000:64; интервью с администратором столовой «Каритас»). Во-вторых, для женщины стигма бездомности глубже и вызывает большее чувство стыда, поскольку на женщине традиционно лежит ответственность за семью и дом (Höjdestrand 2005:200, Завьялов, Спиридонова 2000:64). Возможно, поэтому бездомные-женщины отказывались разговаривать со мной, и мне не удалось провести интервью ни с одной из них. Таким образом, мое исследование – только о бездомных-мужчинах. Материалы по бездомным-женщинам можно найти, например, в работе Бейгуленко (Beigulenko 1999).

Этические аспекты

Интервьюирование бездомных требует тщательного продумывания этических аспектов. Бездомные маргинализированы, уязвимы и, возможно, имеют тяжелые душевные травмы; прося их рассказать о своей жизни, вы должны быть готовы к непростым ситуациям. Я убедилась в этом во время моего второго интервью – с Вадимом. Во время интервью появилась социальная работница (от городских властей). Она попросила нас не останавливаться, да нам с Вадимом и некуда было удалиться. Когда Вадим рассказывал о том, как он потерял свою квартиру (Вадима предала его дочь, она выгнала его из квартиры), соцработница стала весьма неделикатно расспрашивать его об этом. Он разрыдался и вскоре ушел, прервав интервью. Тогда я поняла, насколько ранимы мои информанты. Я также поняла, что мы нуждаемся в месте, где мы с Сашей могли бы контролировать ситуацию, а информант – спокойно рассказывать свою историю. Наконец мы получили возможность пользоваться маленькой комнатой на третьем этаже здания «Ночлежки», и там нам не мешали.

Работа с биографическим нарративом берет начало в психотерапии. Этические аспекты этого метода особенно важны, когда он применяется к маргинализированным или травмированным людям. Ситуации могут быть очень эмоциональными (как это было с Вадимом), а интервью может восприниматься как часть терапевтического процесса, как, например, это происходит в программе АА для обитателей приюта, когда рассказ о своей жизни считается терапевтической необходимостью и моральной обязанностью (Steffen 1997:103). Хотя терапевтический аспект, вероятно, является весьма полезным, на исследователя, предлагающего информанту рассказать о своей жизни, он накладывает определенную ответственность. В любом случае, у меня не было таких амбиций – как, впрочем, и необходимой квалификации. Таким образом, ни я, ни Саша не обсуждали с нашими информантами то, что они нам рассказали, и открыто ничего не подвергали сомнению, не спорили с ними и не пытались их в чем-нибудь убедить, тем более что такая позиция отвечала целям моего анализа смыслов и непосредственной саморепрезентации в жизненных историях.

***

Итак, во Введении я поставила основные вопросы, на которые должна ответить моя работа, и представила бездомность как сферу исследований. Я рассказала о двух основных объяснениях бездомности – структурном и индивидуальном. Они в значительной мере определяют используемые дефиниции и имеющуюся статистику и важны для анализа того, как проблему бездомности понимают в России. Затем я раскрываю три определения бездомности, на которые опираюсь в своей работе: материальное, социальное и моральное. Они соотносятся с аспектами и уровнями проблемы, имеющими значение для моего исследования. Далее, я обосновываю свой теоретический подход к проблеме, и в связи с этим говорю о роли бездомных в существующем моральном порядке и о том, что из этого следует – о стигматизации, интернализации и воспроизведении действующих дискурсов. Наконец, я раскрываю выбранные мной методы, к которым в первую очередь относятся анализ текста и качественное биографическое интервью. Кроме того, я подробно говорю о местах и обстоятельствах проведения полевой работы и о роли моей помощницы в сборе данных.

[1] Слово «бомж» появилось как официальная аббревиатура, указывающая на определенное административное положение субъекта, но впоследствии оно прочно вошло в повседневный язык и сейчас используется, с четкими отрицательными коннотациями, применительно ко всем бездомным.

[2] Например: Алексеева (2005); Гутов, Никифоров (2004); Осинский и др. (2003); Beigulenko (1999); Осипов и др. (2007); Карлинский (2004); Юликова, Скляров (1994); Завьялов, Спиридонова (2000).

[3] Сноу и Андерсон определяют эти измерения следующим образом: i) материальное измерение (жилье); ii) поддержка в семье; iii) ролевое достоинство (role-based dignity) и моральный вес (moral worth) (Snow & Anderson 1993:7).

[4] Согласно Европейской типологии бездомности (ETHOS) - разработана Европейской федерацией организаций, работающих с бездомными (FEANTSA), www. feantsa. org.

[5] В частности, в этих исследованиях статистика, относящаяся к причинам бездомности, подготовлена на основе заранее заданных категорий, некоторые из которых представляются весьма сомнительными. Например, Гутов и Никифоров используют статистические данные московского отделения организации «Врачи без границ», которое собрало более 22 тысяч анкет, заполненных бездомными. В разделе о причине бездомности информантам в анкете предлагались следующие варианты ответа: бывший заключенный, лишился дома, семейные проблемы, потеря работы, личный выбор, беженец, психологические проблемы и др. Некоторые из этих категорий частично совпадают, в то время как другие не упомянуты вовсе (Гутов, Никифоров 2004:69).

[6] Под дискурсом я понимаю «культурно обусловленное придание миру, или отдельным его сторонам, такого значения, которое делает иную репрезентацию мира менее правдоподобной и естественной, а то и вовсе бессмысленной..» (Phillips & Schrøder 2005:277).

[7] Сноу и Андерсон использовали выражение «работа над идентичностью» применительно к «смыслу, которым актор наделяет себя в процессе взаимодействия с другими» (Snow & Anderson 1993:43).

[8] Сведения о каждом информанте и краткое изложение их жизненных историй представлены в Приложении II (в данной редакции документа оно отсутствует).

[9] Это было бы неверно уже потому, что приют не ограничивает социальное взаимодействие обитателей с внешним миром (например, посредством запирания дверей или использования колючей проволоки) (Goffman 1961).

[10] Интервью с администратором столовой «Каритас» (Обводный канал, 179 А) в ноябре 2008 г.

[11] Все интервью записывались Сашей в соответствии с моими указаниями. Мы постоянно обсуждали технику этой работы. Я проверяла Сашину запись, т. е. читая ее, параллельно прослушивала интервью. Таким образом я отмечала моменты, которые требовали дальнейшего осмысления и/или Сашиного разъяснения.

[12] Мое знание русского позволяло мне понимать основную линию и события рассказываемой истории и задавать уточняющие вопросы во время или по завершении интервью. Все интервью записывались Сашей в соответствии с моими указаниями. Мы постоянно обсуждали технику этой работы. Я проверяла Сашину запись, т. е. читая ее, параллельно прослушивала интервью. Таким образом я отмечала моменты, которые требовали дальнейшего осмысления и/или Сашиного разъяснения.