Границы естественного познания (стр. 5 )

Мы снова имеем два противоположных друг другу направления: здоровым способом простирать силу любви в имагинацию, или же болезненно взвалить на себя страх перед тем, что существует снаружи, так как существующее снаружи мы переживаем в своём «Я», и затем, не удерживая своего «Я», вносим его в тело, вследствие чего возникает агорафобия, клаустрофо­бия, астрафобия. Однако, высшее познание снова даёт нам шанс здоровым образом развить то, что болезнен­но надвигается на человеческую цивилизацию и мо­жет ввергнуть её в варварство.

И теперь на этом пути достигают истинного по­знания человека. Сверх всего того, что могут знать анатомия, физиология и биология, реально просмат­ривая теперь организацию человека, проникают в дей­ствительное познание его. О, это человеческое самопознание! Оно выглядит иначе, чем полагают многие, напускающие туман, мистики, которые, погружаясь в эту область, думают, что им открывается какое-то аб­страктное божество. О нет, открывается богатство конкретного, объясняющее человеческую организа­цию, объясняющее лёгкие, печень и так далее, и толь­ко оно может стать основой истинной анатомии, истинной физиологии, истинного познания человека, а также основой истинной медицины. В человеческой природе развились две силы: одна сила - сила инспи­рации в направлении материального развилась тем, что в материальном постепенно открывался духовный мир, тот, который расширяется в картину, описанную вам здесь господином Аренсоном (48); другая сила -тем, что по направлению во внутреннее человека от­крывают те миры, которые должны быть положены в основу истинного познания человека при желании создать подлинную медицинскую науку. Об этом вес­ной я уже читал здесь лекции перед аудиторией около сорока врачей (49) и медицинских работников.

Но эти две силы - сила инспирации и сила имаги­нации - могут соединиться. Одно может вживаться в другое. Но это должно происходить в полном созна­нии и в охватывании космоса любовью. Тогда возни­кает третье - слияние имагинации и инспирации в подлинной, в духовной интуиции. Здесь мы уже под­нимаемся к тому, что позволяет познавать в единстве внешний материальный мир как мир духовный и внутренний духовно-душевный мир с его материаль­ными основами; мы поднимаемся к тому, что учимся познавать человеческую жизнь расширенной за пре­делы одной жизни, о чём я также уже говорил здесь в других докладах. Так, с одной стороны, через инспи­рацию учатся познавать растительное, животное и минеральное царства, судя по их внутренним сущностям, судя по их духовному содержанию, а благодаря тому, что через имагинацию знакомятся с человеческими органами, закладывают основы подлинной органоло­гии; и затем, соединяя в интуиции то, что узнали о растении, животном и минерале, с тем, что выявляется через имагинацию о человеческих органах, получают уже истинную терапию, фармакологию, которая в ре­альном смысле может использовать внешний мир для внутреннего. Подлинный врач должен познавать ле­чебное средство космологически, он должен познавать внутреннюю органологию человека антропологически или, в действительности, антропософски. Познавая, он должен постигать внешний мир через инспирацию, внутренний мир - через имагинацию, и через истин­ную интуицию он должен подниматься к терапии.

Вы видите, какая перед нами открывается пер­спектива, если мы в состоянии осмыслить духовную науку в её подлинном облике. Правда, духовная наука должна тогда сбросить иные из своих внешних покро­вов, иное из того, что сегодня ей ещё присуще там, где полагают, что духовной наукой можно заниматься также и путём всякого нелепого фантазирования и всякого дилетантизма. Духовная наука должна развить такой метод исследования, который позволит оправ­дать своё право на жизнь, как перед строгим матема­тиком, так и перед аналитическим механиком. С дру­гой стороны, она должна быть полностью свободна от всякого суеверия. Кроме того, духовная наука должна суметь способствовать развитию светлой ясности любви; обычно же любовь овладевает человеком только тогда, когда он может её развивать из инстинк­тов. Духовная наука - это зачаток, который разовьётся и пошлёт свои силы во все науки и вместе с тем и в человеческую жизнь.

Поэтому позвольте мне то, что я должен был рас­сказать вам в этих докладах, завершить ещё одним со­всем коротким рассмотрением. Прежде я бы сказал, что, конечно, многое из изложенного мной можно чи­тать ещё и между строк. Кое-что из этого я изложу ещё в двух докладах: сегодня вечером и завтра, - в качестве дополнения к тому, что, разумеется, можно бы­ло только обозначить в то короткое время, которое предоставлено для этого курса. Но то, что приобретает человек, достигая с одной стороны инспирации и с другой стороны имагинации, соединяя затем инспира­цию и имагинацию в интуицию, - только это даёт ему ту внутреннюю свободу и ту внутреннюю силу, кото­рые теперь позволяют воспринимать понятия, пригод­ные для встраивания в социальную жизнь человека. И лишь тот, кто проживает современное время со спя­щей душой, может в страхе перед будущим пройти мимо всего того, что всплывает оплодотворяющим образом.

Что же духовно лежит в основе этого? Духовно в основе этого лежит то, что, пожалуй, можно воспри­нять у всецело выдающихся личностей через внима­тельное изучение новейшего развития человека. Как стремились в XIX веке, и, входя в XX век, получить отчётливые понятия, правильные и ясные внутренние импульсы для трёх понятий, имеющих наивысшее значение в социальной жизни, для понятий: капитал, труд и товар (50). Посмотрите-ка по данному вопросу в литературе XIX и начала XX столетий, как люди стремились узнать, что собственно означает в соци­альном процессе капитал, и как то, чего люди тогда достигли в понятиях, перешло в ужасную борьбу во внешнем мире. Следует взглянуть, как глубоко связа­но то, что люди могут едва чувствовать и мыслить о функции, о значении труда в социальном организме, с собственными, восходящими в настоящее время чув­ствами людей. И кроме того, рассмотрите-ка неслы­ханное, я бы сказал, определение понятия товара. Со­образно с этим люди стремились прояснить три прак­тические понятия. Сегодня мы видим, что жизнь в ци­вилизованном мире происходит так, что в нём нигде нет ясности именно об этой триаде: капитал, труд, то­вар. И невозможно продвинуться к ответу на вопрос, какова функция капитала в социальном организме. Это станет возможным лишь только тогда, когда, ис­ходя из истинной духовной науки, через соединённые в интуиции имагинацию и инспирацию узнают, что правильный импульс для деятельности капитала во­обще может исходить только из духовной жизни как из самостоятельно стоящего члена социального орга­низма. К правильному постижению этого члена соци­ального организма ведёт только истинная имагинация. И, кроме того, узнают другое. Узнают, что труд в его эффективности для социального организма тоже осоз­наётся только тогда, когда то, что в качестве труда от­деляется от человека, отклоняется от человека, пости­гают, входя в процесс представления, в свободное пе­реживание того, что может отделиться от человека, а не тогда, когда это отделившееся от человека вклю­чают только в товарный продукт, который к тому же по-марксистски изображают как осуществлённый труд или как полностью истекшее время. Понятие труда приобретает ясность только через тех, кто знает, что обнаруживается в человеке через инспирацию

И то, что заключено в товаре, есть сложнейшее понятие из тех, что могут быть получены в настоя­щий момент Ибо недостаточен никакой отдельный человек, чтобы в жизни постичь товар в его реально­сти. Если хотят дать определение товару в общем, то не знают, что такое познание. Нельзя дать определе­ние товару, ибо дать определение или охватить поня­тием можно в этой связи только то, что касается толь­ко одного человека, что может охватить своей душой только один человек. Однако товар всегда существует во взаимном обмене между различными людьми или различными человеческими группами. Товар сущест­вует во взаимном обмене между производителями, по­требителями и теми, кто посредничает между обоими. Со скудными понятиями об обмене и купле, сформи­рованными наукой, которая неправильно видит гра­ницы естественного познания, никогда не постигнешь товар. Товар, продукт труда, находится между различ­ными людьми, и когда отдельный человек берется по­знать товар как таковой - это ошибочно. Товар в своей социальной функции должен быть осмыслен совмест­но организованным множеством людей, ассоциацией. За него должна взяться ассоциация, он должен быть в ассоциации. Если только сформируются ассоциации, перерабатывающие в себе то, что исходит от произво­дителей, от торгующих и потребляющих, только то­гда, уже не от отдельного человека, а через ассоциа­цию, через товарищество работающих, возникнет то социальное понятие, которое как понятие товара должно существовать в группе людей для здоровой экономической жизни.

Если, к тому же, согласятся подняться до того, что может принести из мира высшего познания духовный исследователь, то получат понятия о том, что должно возникнуть в социальной жизни, если мы хотим про­двигаться в развитии дальше, если хотим нисхожде­ние преобразовать снова в восхождение. Поэтому во всём том, чем следует заниматься здесь, в этом месте, живёт не только теоретический интерес, не только на­учная потребность, но потребность в том, чтобы всё прорабатываемое и исследуемое здесь в самом широ­ком плане подготовило бы людей, и чтобы они из это­го места отправились во все стороны мира с такими идеями, с такими социальными импульсами, которые теперь действительно помогут подняться нашей при­ходящей в упадок эпохе, которые смогут повести вверх наш, так явно нисходящий вниз мир.

Седьмой доклад

Дорнах, 2 октября 1920г. вечер

Мои объяснения, касающиеся границ познания природы, позволяют, по меньшей мере, едва обозначив, показать, в чём состоит разница между познанием высших миров, как об этом говорит духовная наука, и тем познанием, о котором мы говорим, исходя из обычного сознания, в повседневной жизни или в тра­диционной науке. В повседневной жизни и в традици­онной науке в отношении наших познавательных сил мы остаёмся стоять на том, чего добились благодаря воспитанию, которое довело нас до определённой по­ры жизни, и на том, что мы в состоянии совершать благодаря этому воспитанию, исходя как из унаследо­ванных свойств, так и из общечеловеческих свойств. Но то, что называется в границах антропософски ори­ентированной духовной науки познанием высших ми­ров, основывается в известной мере на дальнейшем воспитании, на необходимости самому взять в свои руки дальнейшее развитие. Точно так же, как ребенок может продвигаться вперёд к обычному сознанию, так в дальнейшем ходе жизни можно через самовос­питание достигать более высокого состояния созна­ния. И тогда, уже в этом, более высоком состоянии сознания, раскрываются те вещи, которые обычно мы тщетно ищем на обеих границах естественного позна­ния - на границе материи и на границе сознания, при­чём, здесь подразумевается обычное сознание. О та­ком более высоком сознании, благодаря которому че­ловеку становится доступна следующая ступень дей­ствительности по сравнению с обычной повседневной действительностью, о таком сознании, уже упоминаемом нами, говорили восточные мудрецы в древние эпохи. И они стремились к такому высокому развитию с помощью средств внутреннего самовоспитания, со­ответствовавших именно их расовым особенностям и их стадии развития. Только познавая открывающееся человеку через такое высокое развитие, полностью воспринимаешь смысл того, что излучается нам из древних восточных документов мудрости. При необ­ходимости характеризовать путь развития, восприня­тый этой мудростью, следует сказать: это путь инспи­рации. Именно тогда человечество было определён­ным образом ориентировано на инспирацию. И хоро­шо, если мы для понимания этого пути развития в высшие области познания предварительно проясним себе, каким, собственно, был этот путь развития этой древней восточной мудрости. Только сразу замечу, что этот путь уже абсолютно не годится для нашей западноевропейской цивилизации, так как человечест­во непрерывно развивается, оно продвигается вперёд. И тот, кто хочет - как это делали многие - для вступ­ления на путь высшего развития вернуться снова к древним восточным наставлениям мудрости, тот стремится, по сути дела, замедлить развитие человече­ства, а также показывает, что не имеет никакого ис­тинного понимания относительно благополучного развития человечества. Мы живём обычным сознани­ем в нашем мыслительном мире, в мире наших эмо­ций и в мире нашей воли и закладываем основы того, что тут в душе раскачивается вверх-вниз как мысли, эмоции и воля - мы это основываем, познавая. И вос­приятия внешнего мира, восприятия физически-чувственного мира являются как раз тем, в чём наше сознание, по сути дела, только пробуждается.

Тут речь идёт о том, чтобы осознать, что для вос­точных мудрецов, для так называемых посвященных Востока, был необходим некий другой образ жизни, другое отношение к трактовке восприятий, мышления, чувства и желания, нежели то, которое имеет человек в обычной жизни. Мы можем прийти к некоему пони­манию того, что, по сути дела, существовало там как путь развития в высшие миры, если посмотрим на следующее. В определённом возрасте мы развиваем к большей свободе и к большей независимости то, что мы называем духовно-душевным. Можно, например, привести характеристику того, как духовно-душевное, действующее в теле организующе в первые годы дет­ства, затем со сменой зубов высвобождается и до оп­ределённой степени становится свободным; как далее человек живёт свободно со своим «Я» в этом духовно-душевном; как это духовно-душевное отдаёт ему себя, в то время как прежде - если я могу так выразиться - оно занималось созиданием тела. Теперь же, по мере того как мы всё больше и больше врастаем в жизнь, вступает то, что прежде всего ради обычного сознания в самом зародыше подавляет развитие этого освобож­дённого духовно-душевного в направлении духовного мира. Мы как люди в своей жизни между рождением и смертью должны проделать путь, который встраивает нас во внешний, земной мир как пригодных для него существ. Мы должны усвоить способности, дающие нам возможность ориентироваться во внешнем чувст­венно-физическом мире. Кроме того, мы должны вы­работать такие способности, которые делают нас по­лезными членами в социальной жизни, совместной с другими людьми.

Вступающее тут есть нечто тройственное. Это тройственное приводит нас в правильную связь, в частности, с внешним человеческим миром, регулирует нашу взаимосвязь с внешним человеческим миром - это речь, это возможность понимать мысли нашего окружения, это также возможность добиться понима­ния, до некоторой степени восприятия, другими чело­веческими «Я». Говоря об этих трёх вещах: воспри­ятие речи, восприятие мыслей и восприятие «Я», - высказывают нечто, что рассматривается просто, но однако для тех, кто серьезно и добросовестно стре­мится к познанию, это не является таким простым. Обычно мы говорим только о пяти чувствах, к кото­рым новая физиология присоединяет затем ещё неко­торые внутренние чувства. Таким образом, в пределах внешней науки мы не имеем никакой совершенной системы органов чувств. Так вот, по поводу этого во­проса я ещё буду здесь с вами говорить (51). Но сего­дня я хочу только отметить, что это иллюзия, когда полагают, что с чувством слуха, с устройством слуха и с тем, что сегодняшняя физиология фантазирует по поводу устройства слуха, было дано уже и понимание речи Так же, как мы имеем чувство слуха, мы имеем и чувство речи. Этим не подразумевается чувство (впрочем, и его так называют), которое побуждает нас говорить, но этим подразумевается то чувство, кото­рое делает нас способными понимать восприятие речи точно так же, как чувство слуха делает нас способны­ми воспринимать тон как таковой. Когда-нибудь по­лучат совершенную физиологию и тогда-то узнают, что это чувство речи абсолютно аналогично всякому другому чувству, что оно по праву может быть выра­жено в собственном смысле. Оно только шире распро­странено внутри человеческой организации, чем вся­кое другое, более локализованное чувство. Однако, это то чувство, которое должно быть чётко ограничено. И точно так же мы имеем одно, правда, распро­страняющееся почти по всей нашей телесности, чув­ство восприятия мыслей другого существа. Ибо то, что мы воспринимаем в слове, ещё не есть мысль. Нам необходим другой орган, другая организация, кроме одной только организации восприятия слова, если мы хотим сквозь слово понять мысли, сообщае­мые нам другим существом.

И точно так же мы наделены чувством, распро­странённым, разумеется, по всей нашей телесной ор­ганизации, которое мы можем назвать чувством для восприятия «Я» другого человека. В этом отношении ведь и наша философия нового времени, я бы сказал, не вышла из младенчества, ибо сегодня, например, можно часто слышать, как говорят: мы встречаем ка­кого-либо человека; мы знаем, что человек оформлен так и так. Вследствие того, что встреченное нами су­щество кажется нам сформированным так же, как и мы сами, и что мы как люди наделены «Я», мы дела­ем, до некоторой степени подсознательно, вывод: "Аа, он также имеет в себе я". Это противоречит всякому психологическому факту. Кто может реально наблю­дать, тот знает, что существует непосредственное вос­приятие - не умозаключение по аналогии, - благодаря которому мы приходим к восприятию другого, чужого «Я». Собственно, только один человек, Макс Шелер (53), дружески расположенный или, я бы сказал, род­ственный Гётгингенской школе Гуссерля (52), пришёл к выводу как раз об этом непосредственном воспри­ятии «Я» другого человека. Так что можно сказать: идя вверх от обычных чувств человека, мы должны распознавать ещё три чувства: чувство речи, чувство мысли и чувство «Я». Эти чувства проявляются в ходе человеческого развития по мере того, как наружу выступает как раз то, что постепенно выделяется от рож­дения до смены зубов в том существе, которое я вам охарактеризовал.

Эти три чувства прежде всего указывают нам на взаимосвязь, на общение с другими людьми. Благода­ря наличию этих трёх чувств нас в определённой мере вводят в социальную жизнь среди других людей. Но путь, которым овладевали посредством этих трёх чувств как раз для цели высшего познания, у древних, а именно у индийских мудрецов, был иным. Душа об­ращалась к словам с целью высшего познания не так, чтобы с помощью этих слов понять то, что говорил другой. Она своими силами была обращена к мыслям не с тем, чтобы при этом были восприняты мысли другого, и не так она была направляема к «Я», чтобы вследствие этого сочувственно воспринять это «Я» другого. Это предназначалось для обычной жизни. Когда мудрец, так сказать, из своего устремления к высшему познанию, из своего пребывания в духовных мирах снова возвращался в обычный мир, тогда он нуждался в этих трёх чувствах в обычном смысле сло­ва. Но в том случае, когда он хотел развивать метод высшего познания, тогда эти три чувства ему нужны были по-другому. Слушая другого, воспринимая речь, он до определённой степени не позволял пронизать словом силы души, что позволило бы постигая, дойти до другого человека сквозь слово, но он сам оставался при слове. Он ничего не искал позади слова. Течение душевной жизни он направлял только до слова. Бла­годаря этому ему давалось усиленное восприятие сло­ва. Он отказывался от понимания через слово чего-то другого. Он всей своей душевной жизнью жил этим словом; просто он использовал слово и соответствен­но порядок слов так, что мог целиком вжиться в эту речь. Он формировал определённые изречения, про­стые устойчивые (wortschwere) изречения, с помощью которых он старался всецело жить в звучании слова, внутри тона слова. И всей своей душевной жизнью он был захвачен звучанием слова, которое он повторял. Это вело затем к формированию такой жизни в изре­чениях, в так называемых «мантрах». Мантрическое искусство, жизнь в изречениях, состоит в том, что со­держательную часть слова не понимают через изрече­ние, а сами изречения переживаются как музыкальное; что сами изречения связывают с собственной душев­ной силой и остаются внутри изречений; что свою душевную силу, живущую в изречениях, укрепляют с помощью непрерывных повторений и через вновь и вновь постоянно повторяющиеся изречения усилива­ют эту свою душевную силу. Это искусство постепен­но достигло высокого уровня и преобразовало силу, обычно присутствующую в нашей душе для того, что­бы посредством слова мы могли понимать другого че­ловека, в другую силу. Произнесением и повторением мантрического изречения в душе взошла некая сила, некая сила в душе взошла через повторение мантрама, только она не привела к другим людям, а ввела в ду­ховный мир. И если таким образом в мантрах воспи­тали душу, если преуспели так, что ощутили внутрен­нее действие и струение этой душевной силы, остаю­щейся обычно неосознанной, так как всё внимание направлено на понимание через слово другого челове­ка; если достигли того, что такую силу ощущают как некую душевную силу, как, например, обычно ощу­щают напряжение мышцы, желая что-либо выполнить рукой, - тогда созрели для постижения того, что за­ключено в силе, в высшей силе мысли. В обычной жизни с помощью мыслей ищут пути приближения к другому человеку. Но с помощью этой силы мысли постигают совсем в другом роде. Постигают ткание мыслей во внешней действительности. Вживаются во внешнюю действительность. И вживаясь, восходят к тому, что я описал вам как инспирацию.

И тогда на этом пути приходят уже к тому, чтобы вместо переживания себя в «Я» другого человека, восходя жить в «Я» индивидуализированных духов­ных существ, окружающих нас точно так же, как ок­ружают нас существа чувственного мира. Описанное мной здесь для вас было для древнего восточного мудреца само собой разумеющимся. Так его душа в известной мере странствовала, восходя к восприятию духовного мира. Он достигал в высшей степени того, что можно назвать инспирацией. И он сам был как раз организован для этой инспирации. Ему не надо было, как западному европейцу, опасаться того, что во вре­мя этого странствования при выходе из тела он может как-то утратить своё «Я». А в более поздние эпохи, вследствие продвижения человечества в своём разви­тии, уже возникло такое состояние, что можно было довольно легко вступить во внешний мир без своего «Я». Тогда заблаговременно стали проявлять заботу о том, чтобы тот, кто должен был стать учеником выс­шей мудрости, не входил в этот духовный мир без во­дительства и уж не впадал бы патологически в ту ма­нию сомнения, о которой я здесь говорил в эти дни. Во времена древних восточных эпох из-за расовых особенностей ученику вообще не следовало этого бо­яться. Но при дальнейшем продвижении человечества всё-таки возникла такая опасность. Отсюда та осто­рожность, которую строго соблюдали именно в вос­точных школах мудрости. Ученикам указывали на не­обходимость следования не какому-то внешнему авторитету (современное понимание авторитета возник­ло, собственно говоря, лишь в западноевропейской цивилизации), но на необходимость развить в себе следование примеру руководителя, гуру, путём само собой разумеющегося приспособления к обстоятель­ствам. То, что переживал руководитель, то, как он стоял внутри духовного мира в одиночестве без мании сомнения и даже без склонности к мании сомнения - это ученик просто воспринимал, и это восприятие при его вхождении в инспирацию настолько оздаравлива-ло, что патологическая мания сомнения не могла его настигнуть.

Но даже если духовно-душевное таким образом сознательно вытаскивается из физического тела, то потом непременно возникает нечто другое. Для чело­века потом возникает необходимость снова восстано­вить связь с физическим телом, которое теперь тоже должно стать более сознательным. Сегодня утром я уже говорил, что нельзя допускать патологическое, нельзя допускать, чтобы человек, наполненный до из­вестной степени только эгоизмом, не любя, погружал­ся в своё физическое тело, ибо вследствие этого он неправильно овладевает своим физическим телом. Между седьмым и четырнадцатым годами человек, как я сказал, овладевает своим физическим телом ес­тественным образом, напечатлевая этому телу ин­стинкт любви. Но даже это естественное напечатление любви может как раз протекать патологически. Имен­но при этом выявляются повреждения, описанные мною сегодня утром как патологические состояния. С учениками древней восточной мудрости также, разу­меется, могло происходить такое, когда, находясь вне своего физического тела, они не находили возмож­ность снова связать правильным образом духовно-душевное с этим физическим телом. Тогда употребля­ли другую меру предосторожности, к которой, верну­лись даже психиатры, по крайней мере, некоторые из них, когда должны были лечить людей, заболевших агорафобией, боязнью пространства, или чем-либо подобным. Обмывания водой, холодные обмывания - это те вполне физические меры, которые должны бы­ли тут избрать. И когда, с одной стороны, вы слыши­те, что в восточных мистериях - это были школы по­священия, школы, которые должны были вести к ин­спирации, - использовалось в качестве меры предос­торожности подражание гуру, то с другой стороны, вы слышите о всевозможных случаях, когда в качестве меры предосторожности применялись холодные об­мывания и тому подобное. Если поймут человеческую природу так, как её можно понять с помощью духов­ной науки, то поймут и то, что обычно в древних мис­териях звучит довольно загадочно. Человека защища­ли от того, чтобы вследствие неправильного соедине­ния своего духовно-душевного с физическим, он по­лучил ложное ощущение пространства, ложное чувство пространства, которое могло привести его к боязни пространства и тому подобному, и которое могло привести его к неправильному поиску своих социальных отношений с другими людьми. Это, ко­нечно, опасность, но опасность, которую, пользуясь любым руководством по высшему познанию, могут избежать и должны избежать, и обязательно избегут. Но эта опасность существует, так как, когда человек ищет путь к инспирации тем способом, который я описал, он в таком случае определённым образом ис­ключает пути речи и мышления в направлении к «Я» -к другому человеку, и если он покидает своё телесное болезненным образом, даже когда это не является целью высшего познания, а вызвано только патологиче­скими состояниями, тогда он может уклоняться от со­ответствующего взаимного общения с другими людь­ми. Кроме того, то, что при упорядоченном духовном исследовании развивается нормально и, более того, целесообразно, вследствие вышесказанного может развиться прямо-таки болезненно-патологически. В данном случае человек устанавливает такую связь ду­ховно-душевного со своим телом, что вследствие слишком сильного погружения в это тело он ощущает себя в нём настолько эгоистичным, что начинает не­навидеть общение с другими людьми и становится ан­тисоциальным существом. В мире часто можно встре­чать довольно неприятные последствия такого патоло­гического состояния. Я познакомился с особенным человеческим экземпляром такого рода, экземпляром человека, который был родом из семьи, члены которой были склонны к определённому высвобождению ду­ховно-душевного из физического и заключали в себе личности - а я познакомился с ними довольно близко, - которые искали путь в духовные миры. А один де­градирующий член этой семьи развивал эту тенден­цию некоторым образом болезненно, патологически и дошёл, наконец, до того, что вообще не позволял при­близиться к своему телу уже ничему, что как-либо могло приблизиться к нему со стороны внешнего ми­ра. Поесть-то этот человек должен был, однако - мы ведь все здесь взрослые люди - умывался он своими собственными выделениями, потому что у него был страх перед водой, явившейся из внешнего мира. И всё же я не могу сейчас описать всего того, что он имел обыкновение делать ради своей полной изоля­ции. Он делал всё, чтобы отделить своё тело от внеш­него мира, чтобы всецело стать антисоциальным существом. Он всё это совершал, так как был слишком глубоко погружён своим духовно-душевным в телес­ность, так как слишком крепко, слишком интенсивно был связан с этой телесностью.

Описанное мной непременно подразумевает и гётеанизм: таким образом, одно, ведущее к высочайше­му, чего мы можем достичь, прежде всего, как земные люди, связано с другим, с тем, что ведёт к патологиче­ским низинам. Стоит ведь только немного познако­миться с учением Гёте о метаморфозе (54), и уви­дишь это. Гёте стремился понять, как различные чле­ны, например растения, расходятся в развитии друг от друга (дивергируют), и вместе с тем он познавал, как вещи претерпевают метаморфозы; с особым пристра­стием он всматривался в те состояния, которые возни­кают через видоизменения листа, через видоизмене­ния цветка и через видоизменение тычинки. Гёте, кроме того, уяснил себе, что при созерцании патоло­гического правильно созерцающему может раскрыть­ся как раз истинная сущность выздоровления. И в са­мом деле, совершать правильный путь в духовный мир можно только, если знаешь, в чём заключена, собственно, сущность человеческой природы, и каки­ми многообразными способами может проявляться это сложное существо человеческой природы.

Но с другой стороны мы также видим, что в из­вестной мере в поздние времена Восток ещё рассчи­тывал на то, чтобы останавливаться до слова, не руко­водить душевными силами сквозь слово, а жить внут­ри слова. Мы это видим, например, в речах Будды. Почитайте-ка эти речи Будды с их многими повторе­ниями (55). Я познакомился с европейскими людьми, любившими те издания Будды, где были вычеркнуты многие повторения за исключением единственного дословного текста одного тезиса; и эти люди полага­ли, что тогда-то, когда они получили таким образом вычеркнутого Будду, в котором всё повторяется толь­ко один раз, они познают истинное содержание того, что в действительности подразумевал Будда. Так по­степенно западная цивилизация лишилась всякого по­нимания восточного существа. Ибо если мы воспри­нимаем лишь то, что в речах Будды находится до­словно, что заключено в речах Будды в виде содержа­ния, если мы как западные люди ценим речи Будды только судя по содержанию, мы не воспринимаем в себя воззрения Будды, воспримем же мы их лишь то­гда, когда будем жить в словах, когда будем жить в том укреплении душевных сил, которое возникает че­рез повторение. Если мы не овладеем способностью ощущать нечто при непрерывных повторениях и рит­мическом возвращении определённых пассажей, то не придём к тому, что, собственно, подразумевал Буд­дизм.

Итак, необходимо ознакомиться с внутренней сущностью восточной культуры. Ибо без знакомства с внутренней сущностью восточной культуры даже не достигнешь истинного понимания наших западных вероисповеданий, так как, по сути, эти западные веро­исповедания, в конце концов, происходят из восточ­ной мудрости. Событие Христа есть нечто другое. Оно есть факт. Оно стоит тут в развитии Земли как факт. Но способ, каким могли рассматривать то, что про­изошло через Мистерию Голгофы, был целиком взят из восточной мудрости в первое столетие христиан­ского развития. Сначала основное событие христиан­ства было понято восточной мудростью. Но всё дви­жется вперёд. То, что когда-то существовало на Вос­токе в этой прамудрости, достигавшейся через инспирацию, заметно также в эллинизме, когда развитие пе­решло с Востока в Грецию; в эллинизме это заметно ещё как искусство. В греческом искусстве всё же пе­реживалось ещё нечто другое, чем то, что переживаем сегодня в искусстве мы. В греческом искусстве ещё переживалось то, до чего Гете снова хотел дорасти, выразив своё глубочайшее стремление словами: ''''Ко­му природа начинает открывать свою явную тайну (56), тот ощущает глубокое страстное желание к её достойнейшей интерпретации - к искусству". Для грека искусство было ещё проскальзыванием в тайны бытия мира, искусство было не только откровением человеческой фантазии, но откровением того, что пробивается через инспирацию из взаимодействия че­ловеческой фантазии с откровениями духовного мира. Но всё тоньше и тоньше, я бы сказал, становилось то, что текло ещё через греческое искусство, и оно стало содержанием западного вероисповедания. У источни­ка прамудрости мы всецело имеем дело с духовной жизнью, но в дальнейшем развитии мы имеем дело с тем, что эта полная духовная жизнь утончается и, на­конец, приходя на Запад, образует содержание запад­ного вероисповедания. Так что люди, интересующие­ся, кроме того, другой эпохой, могут увидеть в том, что возникло тут как утончение, лишь что-то такое, что они встречают как раз с критическим недоверием. И по существу тут нет ничего другого, кроме реакции западной души на восточную мудрость, пришедшую в упадок; это на Западе постепенно развивается как атеистический скептицизм и будет развиваться даль­ше и дальше, если ему не встретится другое духовное течение

Как нельзя коренным образом снова омолодить природное существо, достигшее определённого развития, скажем, возрастного развития, так же нельзя раз­вившееся духовно-душевно, если оно деградировало в старческом состоянии, вновь коренным образом омо­лодить. Из вероисповеданий Запада, являющихся по­томками восточной древней мудрости, нельзя сделать ничего, что могло бы снова полностью наполнить че­ловечество, когда это человечество продвигается впе­рёд, исходя из знаний, добытых этим западным чело­вечеством из познания природы и из наблюдения при­роды, начиная с третьего-четвёртого столетия. Должен развиваться всё нарастающий скептицизм. И тот, кто видит развитие мира, тот как раз может говорить о том, что с Востока на Запад идёт процесс развития, продвигающийся в направлении скептицизма, то есть: с Востока на Запад продвигается духовная жизнь, ко­торая, по мере того как её воспринимают души всё больше и больше вживающиеся в западно­европейское, должна вести ко всё более сильному скептицизму. Скептицизм - это просто поход духов­ной жизни с Востока на Запад и ему необходимо встретиться с другим духовным течением, которое от­ныне идёт с Запада на Восток. И мы живём на скре­щении этих духовных течений и в дальнейшем ходе данного рассмотрения увидим, как мы живём внутри этого скрещения.

Однако, сначала надо обратить внимание на то, что на основании этого западная душа больше нацеле­на на принятие иного пути развития в высшие миры, чем восточная душа. Как восточная душа, прежде все­го, стремится к инспирации и на основании расового склонна к ней, так западная душа благодаря своим особым душевным задаткам - теперь это даже скорее душевные, чем расовые задатки, - стремится к имаги­нации. Это уже не есть переживание того, что музыкально присутствует в мантрическом изречении, и к этому мы, как европейцы, должны стремиться. Это другое. Мы как европейцы должны добиваться, чтобы теперь не так уж сильно следовать пути, ориентиро­ванному на выход духовно-душевного из тела, но ско­рее следовать более поздней фазе, возникающей, ко­гда при захватывании физического тела духовно-душевное должно снова сознательно соединяться с физической организацией. В возникновении телесного инстинкта мы видим естественный феномен: в то вре­мя как Восток больше искал свою мудрость, совер­шенствуя к высшему то, что находится между рожде­нием и седьмым годом, европеец больше организован для дальнейшего следования за тем, что находится между сменой зубов и половым созреванием, подни­мая в духовно-душевное то, что является естествен­ным для этой эпохи человечества. Но этого мы дости­гаем, когда мы теперь - подобно тому, как в инспира­цию с необходимостью берут с собой «Я» - оставляем «Я» снаружи, погружаясь снова в свою телесность, но не то чтобы праздно оставляем его, не то чтобы забы­ваем его, не то чтобы отрекаемся от него, загоняем его в бессознательность, но именно это «Я» соединяем с чистым мышлением, с ясным, отчётливым мышлени­ем, чтобы, наконец, получить внутреннее пережива­ние: твоё «Я» очень интенсивно всецело наполнено острым мышлением, к которому ты, наконец, его при­вёл. Именно это переживание погружения можно иметь очень ясно и очень явно. И, пожалуй, в этом месте я могу сказать вам о личном переживании, так как это переживание приведёт вас к тому, что я здесь, собственно, имею в виду.