Политическая экономия: панегирик вместо эпитафии?

Политическая экономия: панегирик вместо эпитафии?

Рецензия на книгу «Судьба политической экономии

и ее советского классика» (1)

Основное отличие хорошей книги от плохой заключается в том, что хорошая книга – это больше чем книга. Рецензируемая книга больше чем книга. Предмет ее повествования не удерживается в узких рамках, очерченных заглавием. Эта книга представляет собой скорее суждения достаточно известных и уважаемых людей через призму политической экономии об экономической науке, среде ее формирования, судьбе социализма и страны. Жизнь – это не более чем центральный стержень повествования, на который авторы нанизывают свои экономические очерки.

Книга очень искренняя. Написанная завлекающе-легким литературным языком, она сообщает читателям массу подробностей экономической научной жизни. Многие из них не слишком лицеприятны для героя книги и самих авторов и, тем не менее, вольно или не вольно, попали на ее страницы. Внимательный читатель без труда найдет эти моменты, и никто и ничто не ограничивает его самостоятельно их объяснить.

Появление книги глубоко закономерно. Современная экономическая наука в большинстве своем представлена людьми, начинавшими свою карьеру в эпоху развитого социализма, когда от экономистов, по крайней мере, формально, требовалось доказывать эффективность советской плановой экономики и критиковать капиталистический способ производства. Сейчас наступили другие времена, времена восхваления рынка, капитализма и демократии. Но люди остались. Социализм, которому служили экономисты, рухнул. Теперь экономисты служат капитализму. Это переход должен быть объяснен. Или, что еще лучше, оправдан. Нужны доказательства того, что ученые действовали так, как действовали не в силу собственных научных убеждений или "шкурных" соображений, а вследствие наличия некой демонической силы, которой невозможно было противостоять. И в этой связи рецензируемая книга в определенном смысле является попыткой создать нравственный базис, который бы определял мировоззрение современных экономистов на ситуацию прошлого.

Работа представляет собой взаимопроникающий синтез нескольких параллельных сюжетов, раскрученных от частного к общему. От биографии главного героя следует плавный переход к этапам развития экономической науки. Экономическая наука представлена на широком историческом фоне появления социализма. Социализм рассмотрен как результат действия объективных экономических и социальных процессов. Логично, вслед за авторами, при рецензировании работы придерживаться выбранной сюжетной линии.

Цаголовы: цепь компромиссов

Задача книги, как написано в ее заглавии, заключалась в том, чтобы создать «… концептуальную биографию. Она должна объяснить экзистенциальный выбор, сделанный им в контексте своего времени. В судьбе, жизни и творчестве колоритно отражаются основные черты и противоречия, достоинства и пороки, надежды и провалы уходящей эпохи» (стр. 11). Нужно сказать, что эта задача – создание концептуальной биографии – авторами решена весьма успешно. Описание научного наследия начинается с того, что один из авторов (С. Дзасоров) описывает социальную среду, в которой формировался будущий классик советской политэкономии и время, насыщенное бурными политическими процессами. Тщательное рассмотрение биографии деда и отца оказалось весьма продуктивным с точки зрения определения мировоззренческих позиций самого Николая Цаголова.

Исследование рода Цаголовых начинается с середины XIX века. Здесь читатели впервые сталкиваются с Харитоном Цаголовым – дедом главного героя книги. Проводимая в середине XIX века политика колонизации Кавказа царским правительством состояла, во-первых, в переселении кочевых народов с гор на равнину и, во-вторых, в христианизации населения, исповедующего магометанство. По распоряжению царского наместника графа Воронцова в 1852 г., осетинам выходцам из Дигорского ущелья в количестве 654 человекам мужского пола, принявшим христианство, было выделено 4870 десятин на плодородном черноземе. Другим выходцам в количестве 619 душ мужского населения, оставшимся верным исламу, было выделено 3764 десятин земли в менее плодородной и болотистой местности. Место поселения первой части осетин получило название Вольно-Христиановское, вторая часть осетин назвала свое поселение Вольно-Магометановским (стр. 24). Нетрудно рассчитать, что на одну душу мужского населения, принявшего христианство, приходилось в среднем 7,45 десятин плодородной черноземной земли, а на одну душу мужского населения горцев, сохранивших религию – 6,08 десятин болотистой земли. Такую плату за компромисс получили новоиспеченные христиане, и такая расплата ожидала сохранивших верность вековым традициям непокорных магометян. Цагаловский род, как отмечает С. Дзасоров, шел в авангарде втягивания кавказских народов в орбиту общероссийского экономического и культурного пространства (стр.32). Поэтому очевидно, что малая родина будущего политэконома – село Вольно-Христиановское.

Позднее из села Христиановское выйдет целый ряд известных деятелей – юристов, журналистов, экономистов, историков, врачей, инженеров. Достаточно указать, что только в главном ВУЗе страны – МГУ будут работать четыре профессора, уроженцев села Христиановское (стр.25). Авторы обращают внимание, что все известные горцы Дигорского горного ущелья – именно из Христиановского. В то же время выходцы жители другого осетинского села – Магометановского, имевшего общие исторические корни и родственные связи с жителями Христиановского, какого-либо заметного следа в истории не оставили. Но чем объясняют авторы этот феномен? Ничем, кроме как весьма путанным и нелогичным применением теории пассионарности . Согласно этому объяснению, которое не выдерживает какой-либо критики, принявшие христианство горцы – это в высшей степени пассионарии, идущие в ногу со временем и успешно выживающие в быстроменяющемся мире. По теории Гумилева пассионарии – это люди, которые ценят свои взгляды и убеждения превыше всего, выше даже собственной жизни. Если же люди с легкостью меняют свои убеждения за какие-то материальные ценности (в данном случае за земельные участки), то они являются субпассионарными личностями, в лучшем случае – гармониками, добросовестными обывателями (2). Одним словом, теория этногенеза Гумилева для объяснения сравнительного феномена двух сел здесь абсолютно ни при чем.

Разгадка успеха и неуспеха осетинских сел, на взгляд рецензента, гораздо проще. Жители Христиановского многими своими поступками показали лояльность к власти и, более того, выразили готовность ей служить. В обмен на это власть делегировала им часть своих функций и обеспечила выходцам села административный доступ к имеющимся у нее ресурсам – открыла в селе школы, сделала возможной чиновничью или церковную карьеру, обеспечивала призыв жителей в армию. То есть делала все необходимое для вовлечения наиболее лояльной и, судя по всему, циничной, и беспринципной части осетин в орбиту своих интересов. Последующая затем революция по причине, на которых мы остановимся позже, закрепила позиции этой части горцев.

Как бы там ни было, но дед Цаголова – Харитон, совершил первый серьезный поступок, отменивший вековой ход событий и решительно порвавший связь с прошлым. Но еще большие изменения были впереди и связаны они были с отцом – Александром. Свою карьеру он начал как священник и учитель церковно-приходской школы, то есть, фактически выступая в роли представителя царской власти. Революция 1905 г. застала его в родном селе. Революцию он, как и положено представителю привилегированного сословия, в отличие от простых крестьян-осетин не принял, поэтому бежал от народного гнева в г. Алагир (стр.35). Будучи, вне всякого сомнения, человеком умным и дальновидным, он остро почувствовал меняющуюся политическую конъюнктуру и неизбежное поражение царской власти. Поэтому в 1909 г. он подает прошение об увольнении с церковной службы, снимает с себя рясу и переезжает с семьей в столицу Осетии – г. Владикавказ (стр. 37).

В следующем, 1910 году, 41-летний отец большого семейства подает заявление с просьбой о приеме на юридический факультет Московского университета, это заявление удовлетворяют и спустя 2 года, в 1912 г. он становится дипломированным юристом (стр.39). В этой истории с университетом много не ясного, начиная от причин зачисления в студенты и заканчивая сроком обучения. Но очевидно одно – без протекции и помощи властных структур превращение священника в юристы было бы невозможным.

Во Владикавказе дела нового юриста идут блестяще, семья живет в полном достатке. Революция и последующая гражданская война расшатывает материальное положение семьи, а увлечение революционной борьбой приводит к гибели старшего сына и брата Николая – Георгия. В 30-е годы отец с младшими детьми перебирается в Москву, и до конца жизни (до 1941 г.) работает юристом. Об этом периоде жизни отца Николая Цаголова авторы, к сожалению, ничего не рассказывают.

В книге есть две иллюстрированные вклейки. На первой из них запечатлены две семейные фотографии семьи Цаголовых. Одна фотография, датированная 1911 г., воспроизводит Александра Цаголова в одежде православного священника – черная ряса, окладистая борода, большой крест. Вторая фотография запечатлела семью в 1940 г. Александр Цаголов в другом одеянии – черный двубортный костюм, белая рубашка, галстук. Теперь он, как мы знаем, юрист и живет в Москве. Сравнивая две фотографии, понимаешь, что отец Николая Цаголова – удивительный человек. За 29 лет произошли колоссальнейшие изменения. Православие заменено на атеизм. Священник трансформировался в юриста. Снята ряса и надето светское платье. Вместо бороды – гладко выбритое лицо. Провинциальный Владикавказ оставлен ради столицы Москвы. Осетинская крестьянская среда брошена ради русской урбанизированной. Вместо царских чиновников дружба водится с ответственными советскими работниками. И лишь одно в этом мире постоянно – сам Александр Харитонович. Тот же уверенный взгляд, спокойствие, легкий левый разворот головы, твердо сжатые губы, снисходительная улыбка. Он производит впечатление сильного, уверенного в себе человека. И знающего, что из любой жизненной ситуации он найдет выход, всегда будет приближен и обласкан властью.

На таких жизненных примерах, примерах перехода из одного статуса в другой, от служения одному к служению другому, воспитывался будущий классик политэкономии. Главный жизненный урок, который мог вынести из семьи, заключался в признании того факта, что власть – это абсолютное благо, вне зависимости от ее действий и содержания, и служение этой власти – основа материального благополучия и выживания в любой ситуации.

Николай Цаголов усвоил урок отца и деда, и преуспел в романе с властью значительно больше. Жизненный успех заведующего кафедрой политэкономии Московского государственного университета несомненен. Кавалер орденов Ленина, Октябрьской революции, Красного знамени (стр. 391). Постоянно переезжает из одной шикарной квартиры в другую: одна квартира была получена по линии Госплана (стр. 125), другая – на улице Горького (Тверская), в которой он жил в период работы в Институте экономики (стр. 182), третья – на Воробьевых горах, предоставленная МГУ (стр. 183). Что еще? Авторы не скупятся на подробности. «Особое умение пользоваться всеми материальными и духовными благами жизни. Он был гурманом, любившим вкусно поесть, пить самые выдержанные коньяки и ароматные вина, слушать классическую музыку, посещать лучшие постановки московских театров, путешествовать, ездить всегда в курьерских вагонах, отдыхать в лучших санаториях Кисловодска и Сочи, останавливаться в лучших номерах первоклассных гостиниц» (стр. 174). Видимо посчитав сказанного недостаточным для характеристики своего героя, авторы с плохо скрываемым сладострастием продолжают. «В 1946 г. в Москве было всего 200 частных автомобилей, один из которых, трофейный «Опель» принадлежал Цаголову. Он шил свои костюмы у самых признанных мастеров, которые ценили его вкус и всегда считались с его требованиями» (стр. 174). Ну и конечно, непременным атрибутом материального достатка явилось то, что « Николай Александрович был большим жизнелюбом и любимцем женщин, которые всегда тянулись за ним нескончаемым шлейфом» (стр. 235). Нужно ли после этого удивляться, что – мечта, кумир, образец для подражания советских, а теперь и российских интеллектуалов даже спустя 100 лет со дня своего рождения и 20 лет после смерти?

Но что же двигало всеми Цаголовыми на протяжении рассматриваемых полутора веков? Прямого ответа в книге, конечно же, нет, но на странице 35 сказано об Александре Цаголове следующее: «Видно, что глава семьи высоко ценит свою семью, гордится ей. Такой не оставит свое чадо без забот и хорошего образования. Его жизнь действительно была посвящена благополучию и преуспеванию своих потомков и тогда, когда он был учителем и священником, и тогда, когда сбросил рясу и стал адвокатом». Эту характеристику, вне всякого сомнения, можно распространить и на его сына – Николая. Но если материальное благополучие – это цель жизни, то что же тогда традиция предков, вековая религия, идеалы молодости, политические убеждения, научные взгляды, дружба с товарищами? По теории оптимальности – это ограничения, которые можно вводить в модель жизни или выводить из модели в зависимости от того, максимизируют они целевую функцию или минимизируют. Разумеется, нельзя осуждать человека за стремление к материальному достатку и благополучию. Но можно задать такой вопрос: может ли человек с такими жизненными принципами быть «удивительно яркой, свободолюбивой, активной и цельной личностью, ориентиром высокой научной, педагогической и гражданской культуры, мощным источником разума и духа, оказавшим сильное влияние на многих» (стр. 11)? Впрочем, вопрос, наверное, лишен смысла: какие люди сами, такие у них и кумиры.

Принесение на материальный алтарь духовного – это основной религиозный обряд позднего социализма. И жрецы от экономической науки шли во главе этого процесса. Квартиры и машины, дачи и земельные участки, заграничные командировки и халтуры, яркие шмотки и тряпки – все это скрывало духовную опустошенность и интеллектуальную беспомощность. Это был мелкий и плоский мир, и великая грандиозная идея социализма в нем уже не помещалась. Не в этом ли заключается нравственная причина гибели социализма в нашей стране и тот беспросветный хаос, воцарившийся вслед за гибелью?

Карьера ученого: модель Цаголова

Имеет смысл более подробно остановиться на этапах жизненного и научного пути советского классика политэкономии. Родился в 1905 г. В 1912 г. поступил в начальную школу при немецкой кирхе во Владикавказе, в 1916 г. переведен в элитную классическую гимназию. В 1920 г. окончил гимназию, получив, судя по всему, неплохое для тех лет образование (стр. 37). В том же, 1920 г. поступает на экономический факультет только что созданного во Владикавказе политехнического института (стр. 66). Выбранное учебное заведение не удовлетворяет притязаний и амбиций молодого человека, в 1922 г. он переводится в Москву, в Институт народного хозяйства (впоследствии названный именем ). Спустя два года, в 1924 г. получает диплом экономиста, возвращается в столицу Осетии и работает преподавателем в Северо-Кавказском педагогическом институте (стр. 67). Вновь не удовлетворившись провинциальной средой, в 1926 г. Николай Цаголов уезжает в Москву и поступает в аспирантуру Института экономики Российской ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук (стр. 71). После окончания аспирантуры в 1929 г. три года работал заведующим кафедрой Воронежского планового института (стр. 105). Наконец, в 1932 г. был назначен на первую свою по-настоящему высокую должность ученого секретаря Института экономических исследований Госплана СССР (стр.105). Назначение сопровождалось переездом в Москву, из которой, не считая военного эвакуационного периода, Цаголов уже не уедет.

Здесь стоит остановиться и задуматься о причинах столь стремительного карьерного роста молодого ученого. Прежде всего, образование, полученное в период революции, гражданской войны и послевоенной разрухи, вряд ли было хорошим. По сути, оно представляло набор утверждений марксизма, утверждений достаточно догматичных, к тому же перемешанных с революционными идеями. Само по себе экономическое образование тех лет представляло острую идеологическую область общественной жизни, склонную к политической конъюнктуре и лишенную методологических принципов экономической науки. Кроме того, у вновь назначенного ученого секретаря не было никакого опыта политической или общественной деятельности и, что наиболее печально, хозяйственной практической деятельности.

Научные заслуги? Авторы книги указывают, что в 1925 г. опубликовал несколько статей во владикавказской газете «Власть труда», причем эти работы они называют ученическими (стр. 75). В 1929 и 1930 гг. Цаголов опубликовал еще две работы в журнале «Под знаменем марксизма», которые условно можно считать его кандидатской диссертацией (стр. 72). В первой из них он рассмотрел колебания капиталистического воспроизводства (3). По сути, в работе изложена теория Маркса о причинах цикличности производства при капитализме, в основе которой лежит известное противоречие между общественным характером производства и частнокапиталистическим присвоением.

Во второй работе, большую часть которой составляет критика попавших в опалу по политическим соображениям экономистов, посвящена доказательству того, что экономика мирового хозяйства не есть самостоятельная научная дисциплина, но есть составная часть политической экономии (4). Те, кого критикует Цаголов, доказывают необходимость особой науки о мировом хозяйстве и капиталистической системе. Эта наука должна изучать «Движение товаро-людских масс, капиталов в интернациональной сфере, образование международных картелей, трестов, мировую конъюнктуру и мировое денежное обращение» (там же, стр. 32). Однако, по мнению Цаголова, эти вопросы – надуманные. Зачем изучать то, о чем все и так известно читателям «Капитала» и то, чего скоро не будет? Завершается статья категоричным выводом: «Проблема мирового хозяйства есть составная часть политической экономии как науки, исследующей закономерности жизни и смерти капиталистического общества» (там же, стр. 54). Дальше будет видно, что этот явный «левый загиб» товарища Цаголова перейдет в не менее явный «правый перегиб».

Оставив в стороне сомнительную ценность теоретических творений молодого Цаголова, можно с уверенностью сказать, что к моменту назначения на должность в институт Госплана у профессорствующего в провинции Цаголова не было никаких научных достижений в области планирования, не было опыта работы в партийных, советских или хозяйственных органах. Эта его профессиональная неподготовленность впоследствии едва не стоила ему жизни.

Тем не менее, уже к тому времени карьера состоялась. Почему? Ответ нужно искать в особенностях политики и кадровых назначениях революционных лет. В работе «Русская модель управления» дается исчерпывающее объяснение причин появления и доминирования национальных меньшинств в период изменения стабильной фазы развития общества (5). Менталитет русского человека, сформировавшийся под воздействием общины с ее сглаживающими уравнительными тенденциями, не в состоянии понять и принять изменившиеся стереотипы поведения и новую среду. Поэтому политические силы, заинтересованные в радикальной модернизации Российского общества, всегда прибегали к помощи чужеродных национальных элементов. Это было характерно для периода крещения Руси, правления Петра и, конечно же, социалистической революции. Так что и латышские стрелки, и еврейские комиссары, и китайские охранники, и чешские повстанцы – закономерный атрибут русского восстания-революции. И в этой пестрой космополитичной компании осетинские ученые – совсем не экзотика.

Ранее было уже упомянуто о том, что в середине века в МГУ работало 4 профессора – осетина, выходцев из того же села, что и . В работе упоминается также о двух высокопоставленных двоюродных братьев Цаголова. Один из них – Георгий Гостиев, окончил Институт красной профессуры, после был назначен директором Института колхозов, затем занимал высокопоставленные должности секретаря различных обкомов ВКП (б) по вопросам сельского хозяйства. Другой брат Николая – Афанасий Цаголов был профессором политэкономии. В начале тридцатых годов в Москве учились и работали - брат и сестры Николая, родители. Это позволяет судить о том, что к тому времени в Москве сложилась достаточно сильная осетинская диаспора, представители которой занимали высокие должности и способствовали продвижению на рынок престижных вакансий своих соплеменников. При этом отбор, само собой, разумеется, производился не по тем или иным профессиональным критериям, а по принципу генетической схожести. В этом заключается успех карьеры молодого экономиста Цаголова.

Кстати, последующие репрессии, пик которых пришелся на гг., во многом были призваны оздоровить обстановку, разрушить мафиозные и национальные кланы, снять заторы на пути продвижения наверх наиболее честных и квалифицированных работников.

Вновь обратимся к тексту книги. В Госплане был активно вовлечен в работу по подготовке плановых заданий на вторую и третьи пятилетки, квинтэссенцией которых стали межотраслевые балансы народного хозяйства. Массовые репрессии выбили кадры из Института экономических исследований, его закрыли. Оставшиеся сотрудники были переведены в центральный аппарат Госплана, из них была сформирована группа экономических советников (стр. 121). При председателе Госплана Межлауке входил уже в состав особой группы при председателе. Но судьба группы оказалась трагичной. Руководителя группы расстреляли, два члена группы попали на долгие сроки в лагеря, лишь двоим, в том числе Цаголову удалось избежать ареста (стр. 364).

Как объясняют случившееся герой книги и ее авторы? Объяснение находится в мистическо-иррациональной плоскости: «Эти чудовищные факты рассматривались многими, в том числе Цаголовым, как проявление бессмысленной, маниакальной подозрительности Сталина, навязавшего свой кровожадный стиль советскому руководству» (стр. 85). Ничего другого для объяснения не находят и авторы книги. Объяснение чрезвычайно безграмотное, если принять во внимание, что исходит оно от людей, знакомых с историческим материализмом и диалектической логикой. Такое объяснение является сугубо субъективным, оно сводится к гипертрофии субъекта – личности Сталина в истории. При этом широкая объективная историческая реальность игнорируется, не принимается в расчет.

Советское политическое руководство в начале 30-х годов, действовавшее из соображений неизбежного военного столкновения с капиталистическим миром, экономической целью провозгласило массовую индустриализацию экономики. Под массовой индустриализацией понималось создание мощного промышленного комплекса, способного производить в нужном объеме и качестве средства ведения войны. Но для индустриализации страны необходимы были кардинальные структурные преобразования экономики – необходимо было ослабить в экономике позиции аграрного сектора, малозначащих в военном отношении отраслей промышленности и сферы услуг, усилить отрасли машиностроения, металлургии, транспорта.

Переходу на новый ускоренный курс развития страны предшествовала острая политическая борьба. Внутрипартийная борьба со сторонниками традиционного развития общества и экономики получила название борьбы с правыми уклонистами. Окончательный разгром правой оппозиции состоялся на пленуме ЦК и ЦКК ВКП (б) в апреле 1929 г.(6).

Острая борьба развернулась и по экономическим вопросам. В экономическом отношении разногласия с правыми уклонистами проявилось в теории экономического равновесия, практическим воплощением которой стали народнохозяйственные балансы. Победа на политическом фронте обеспечила сталинскому руководству победу и на экономическом. Спустя несколько месяцев, в декабре 1929 г., выступая на конференции аграрников-марксистов, Сталин подверг сокрушительной критике баланс ЦСУ 1925/26, разработанный Базаровым и Громаном (7). Критиковался, разумеется, не сам баланс. Критиковалась идея планомерного пропорционального развития экономики страны, идея сохранения существующей структуры экономики. По большому счету – доказывалась невозможность выживания слабой социалистической страны с замедленным эволюционно-пропорциональным развитием в окружении враждебного высокотехнологичного капиталистического мира.

Важным моментом для понимания мотивов массовых репрессий является осознание того, что ненадлежащее выполнение профессиональных обязанностей рассматривалось как уголовное преступление со всеми вытекающими отсюда последствиями. Чем выше был ранг человека, тем большими потерями оборачивались для общества его ошибки, и тем выше была ответственность за их совершение. Применение системы персональной уголовно-правовой ответственности в профессиональной хозяйственной деятельности было одним из основных факторов чрезвычайной эффективности командной экономики. Репрессивная система позволяла держать управленческую элиту в постоянном сверхчеловеческом напряжении, чрезвычайно необходимым для выполнения сверхзадач. Кроме того, обеспечивала ротацию кадров, замену низкоквалифицированных управленцев профессионалами. О том, какие позитивные изменения произошли в управлении экономикой в результате чистки кадров, написано (8). В дальнейшем, в 60-е, 70-е, а особенно 80-е годы исполнительный бюрократический аппарат был избавлен от ответственности за свои действия, что привело к деградации правящей элиты и застою в экономике.

За период работы в «Сталинском Госплане» (выражение авторов) и некоторое время спустя опубликовал несколько работ о балансе народного хозяйства. Авторы книги на стр. 121 говорят, что ничего интересного эти работы не содержат. Однако говорят это они совершенно напрасно. С точки зрения научной ценности эти работы действительно пустышки, обернутые фантиком словоблудия. Их ценность в другом, а именно в том, что они позволяют проследить эволюцию взглядов на планомерность развития социалистической экономики. В самой ранней своей работе 1936 г., посвященной планированию, есть такие строки. «Поскольку общественный процесс воспроизводства есть единство и различие движения общественного труда и его продукта, постольку и определенные сочетания элементов этого процесса должны получить в балансе выражение: а) как определенная форма пропорциональности натуральных элементов, а, следовательно, и отраслей народного хозяйства и б) как определенная форма соответствия, равенства или неравенства количества труда, содержащегося в продуктах разных отраслей. Пропорциональность в воспроизводстве есть определенное отношение целого (народное хозяйство) и его частей (отдельных сфер производства), совокупного общественного продукта и его отдельных составных элементов» (9).

В 1941 г. по тому же поводу он напишет следующее. «Само собой разумеется, что установление определенных пропорций между объемами средств производства и предметов потребления, между фондами накопления и потребления не может рассматриваться как проблема чисто количественная, решение которой зависит только от достигнутого уровня производительных сил. Установление таких пропорций зависит от очередных задач социалистического строительства, от соотношения классовых сил в стране, взаимоотношения города и деревни, потребностей обороны и т. д. Диктатура рабочего класса на основе учета всех этих обстоятельств устанавливает соотношения между фондами накопления и потребления, и этим предопределяется планирование межотраслевых связей народного хозяйства» (10).

Чтобы «само собой, разумеется» состоялось, Цаголову понадобилось пять долгих лет. Вероятно, в 30-х годах не хватило интеллектуальных ресурсов для понимания сложившейся политической конъюнктуры и правил игры. К тому же неискушенный в политических интригах и аппаратной борьбе, он не смог вовремя оценить нависшую над ним угрозу. Если он и отвечал профессиональным критериям работника Госплана высокого ранга, то лишь до тех пор, пока эти требования были низкие. Практически до конца работы в Госплане Цаголов занимался планированием на основе балансов. И то, что все эти балансовые упражнения не привели его к расстрелу или заключению – действительно чудо.

К чести Цаголова, он, хотя и с опозданием, но осознал, в чем заключалась его ошибка. Понял он и то, что в дальнейшем нет никаких гарантий в том, что ошибки больше не произойдет, и она ему вновь сойдет с рук. Поэтому Цаголов подал заявление об уходе и с 1939 г. работает в Институте экономики АН СССР в должности старшего научного сотрудника. Тем самым освободил свое место более понятливым и квалифицированным сторонникам волюнтаристских методов планирования и "штурмовщины" производства.

С этого года для начинается «период растерянности». Массовые чистки 30-х годов существенно ослабили позиции родственного клана, до тех пор обеспечивающего поддержку Цаголова. Репрессирован был один его двоюродный брат, оказался в эмиграции другой. Новая советская элита, формирование которой началось в 1937-38 гг., и которой предстояло вытащить на себе войну, послевоенное восстановление, создание ядерного паритета, каких-либо заслуг за Цаголовым не замечала. Мимо Цаголова прошла и война. Фронт, тяготы и лишения армейской службы, возможная гибель – все это не входило в жизненную модель Николая Александровича. В этот период старший научный сотрудник Института экономики занимается в Грузии разработкой темы использования местных ресурсов на нужды войны (стр. 130).

Выход из тени стал возможен только в начале 50-х годов. В книге сообщается, что в 1946 г., после изменения порядка присуждения ученых степеней и званий, от которых зависело вознаграждение за труд, принял решение написать докторскую диссертацию (стр. 134-135). Но как реализовать это желание, если он не занимался экономикой СССР (стр. 132)? Тем не менее, отдадим должное Цаголову, он нашел выход. Бюрократический партийный и государственный аппарат, вслед за признанием Сталиным объективных заслуг русского народа в победе над фашизмом, инициировал широкомасштабную компанию русского шовинизма. Николай Цаголов понял текущий политический момент и решил его использовать для укрепления своих пошатнувшихся материальных позиций.

Цаголов, разумеется, не доказывал, что Россия – это родина «слонов». Но не доказывал это лишь только потому, что не был специалистом по «слонам». Он был специалистом по экономике и потому доказывал, что Россия – это родина передовой экономической мысли. Его докторская диссертация «Дворянская и буржуазная экономическая мысль в период крестьянской реформы» была посвящена, главным образам описанию экономических воззрений (стр. 136).

После защиты диссертации в 1949 г. восемь лет продолжает работать в Институте экономики. В 1957 г. он переходит на работу в МГУ, где занимает должность заведующего кафедрой политической экономии (стр. 198). Что способствовало переходу на новое место работы? Какие таланты Николая Александровича способствовали занятию поста заведующим главной кафедрой экономического факультета главного ВУЗа страны? Были ли значительные достижения у Цаголова в области политэкономии в период работы в Институте экономики? Из текста книги этого не видно. Не нашел их и рецензент книги. В прижизненном издании собрания произведений есть специальный сборник, в котором представлены его политэкономические работы (11). Помимо цитированных выше работ 1929 и 1930 гг. в книге содержится только одна работа, написанная по политэкономии до 1957 г. под названием «О соотношении базиса и надстройки» (12). Да и эта работа, как по содержанию, так и по объему больше похожа на тезис аспиранта в материалах конференции молодых ученых, нежели на серьезный труд серьезного ученого перед занятием серьезной должности. Наверняка в перемещении Цаголова в МГУ сыграли какие-то факторы, о которых не принято писать даже в такой откровенной книге. занимает эту должность до самой своей смерти 1985 г.

В качестве одной из основных заслуг вновь назначенного заведующего кафедрой С. Дзарасов называет творческое применение методологии восхождения от абстрактного к конкретному. Эта методология была применена К. Марксом в «Капитале». Описанию этого метода отведен специальный параграф главы III (стр. 219-224). С. Дзарасов пишет следующее: «Во множестве устных и печатных выступлений он еще в 1930 г. дал неизвестную до этого интерпретацию методологии «капитала», на которую тогда мало кто обратил внимание. Из «Науки логики» Гегеля, разъяснял Цаголов уже позднее, Маркс взял метод восхождения от абстрактного к конкретному и блестяще применил его в «Капитале» к анализу капитализма и созданию научной системы его экономических законов и категорий». Оставим в покое все устные выступления в ту пору воронежского профессора . Возможно, в этих выступлениях и содержалось озвучивание неизвестной до тех пор методологии. Но какие печатные работы можно привести в доказательство того, что открытие методологии «Капитала» Маркса – заслуга Цаголова? Работы Цаголова 1929 г. и 1930 г., засчитанные ему в качестве кандидатской диссертации (смотри выше) доказательствами явно не являются.

Правда, на странице 222, комментируя метод абстракции в политической экономии, упоминается имя Э. Ильенкова, а в списке литературы к главе третьей – его работа 1960 г. «Диалектика абстрактного и конкретного в «Капитале» Маркса (стр. 284).

По совершенно необъяснимым причинам авторы не упоминают имя еще одного человека, причастного к анализу работы Маркса. Речь идет о А. Зиновьеве. После окончания МГУ в 1951 г. он в течение трех лет изучал метод восхождения от абстрактного к конкретному на материалах «Капитала», то есть проводил логический анализ структуры работы. Результаты этих исследований были защищены в МГУ в виде кандидатской диссертации в 1954 г. Эта работа привлекла внимание преподавателей и аспирантов, сложился коллектив по творческому изучению наследия Маркса (13). Заметим, что все это происходило за три года до прихода Цаголова на кафедру политэкономии МГУ.

Разумеется, для выявления приоритетов в этой области – методологии Маркса – необходим более тщательный анализ. Но отметим, что и упомянутый Эвальд Ильенков и неупомянутый Александр Зиновьев – два самых ярких советских философа. Кроме этого, последний – признанный у нас и за рубежом специалист по логике и методологии науки. В этой связи заслуги в понимании методологии Маркса авторы, скорее всего, преувеличили.

Дальнейшая жизнь Николая Цаголова и его деятельность имеют уже непосредственное отношение к сегодняшнему дню и положению экономической науки в XXI веке. В рассматриваемый период – конец 50-х – середина 1985 гг. обозначили себя современные деятели экономической науки, появились традиции, сформировалась научная среда и правила поведения в ней. Имеет смыл более подробно остановиться на этом.

Расстрелянная наука

Авторы книги совершенно правы, когда утверждают, что судьба советской экономической науки оказалась самым непосредственным образом связана с судьбой социализма. Эта связь проявилась главным образом в огромнейшем воздействии государства на экономическую науку в течение всего периода строительства социализма в СССР.

Первоначальный период Советской власти, длившийся до конца 20-х годов, охарактеризовался расцветом экономической науки. Возникшая на гребне народного революционного энтузиазма и вобравшая в себя лучшие гуманистические идеалы и культурные традиции своего времени, лишенная какой-бы то ни было цензуры и погруженная в полную свободу, наука достигла невиданного ни ранее, ни позже интеллектуального уровня. Теория длинных волн Кондратьева, организационные основы крестьянского хозяйства Чаянова, балансы народного хозяйства Попова, тектология Богданова, инженерно-экономическая научная организация труда Гастева – всех трудов того времени, обогативших отечественную и мировую экономическую науку, не перечислить. Множество ярких, свободолюбивых, честных и талантливых людей по-разному смотрели на социализм и предлагали разные пути его построения.

Все изменилось в тридцатые годы. Осознав безальтернативность использования механизмов форсированного развития экономики для выживания государства, власть решение своих задач увидела в авторитаризме. Обеспечение высоких темпов индустриализации потребовало от государства подавления политической оппозиции, установления тотального контроля над всеми сферами общественной жизни, сокращения демократических прав и свобод, проведения массовых репрессий.

Какая экономическая наука нужна была в этот период развития страны? Нужна была только та наука, которая отражала бы интересы государства на пути его ускоренного развития. Другая часть науки была не только не нужна, она была вредна. Была вредна, так как указывала на сложности и муки превращения аграрной страны в индустриальную, влекшие за собой страдания, нищету и голод для подавляющего числа граждан. Была вредна, так как вносила идейный разброд и хаос в стройные ряды строителей коммунизма, опровергая официальную пропаганду и лживую статистику.

Многие интеллектуальные изыски ученых того времени, хотя и обогащали экономическую науку и могли впоследствии быть востребованными, казались представителям власти в преддверии большой войны неуместными занятиями, расточительством сил и средств. Можно ли было обойтись без значительной части экономистов, плановых работников, статистиков, финансистов, пусть даже эта часть, вне всякого сомнения, честна и высоко профессиональна? Да, можно. Сама по себе экономика того периода была достаточно простой, ее производство и планирование сводилось к небольшой группе номенклатуры товаров, и на первых порах больших трудностей не представляло.

По этим соображениям массовые репрессии среди экономических научных и практических работников, как варварский метод подчинения энтузиазма и регламентации социальной энергии, стали не только возможными, но и целесообразными с точки зрения власти. Каковы были последствия репрессий для экономической науки? Обозначим некоторые из них.

Наиболее очевидно то, что был уничтожен целый ряд высокоинтеллектуальных деятелей науки, разгромлены, возглавляемые ими, коллективы, научные направления, школы. Изъяты из массового обращения труды, на многие десятилетия ошельмованы их имена. Тем самым произошло оскудение и обеднение экономической науки.

Власть обозначила себя единственным заказчиком и ценителем научных экономических работ, она диктовала, какие работы нужны и актуальны. Кроме этого, государство явилось распорядителем судеб экономистов, определяла, кого из них восхвалять, кого – отправлять в лагеря, кого – расстреливать. Всякие же критерии, оценки, мнения внутри экономического сообщества с тех пор стали иметь второстепенное значение или не иметь их вовсе. Тем самым экономическому сообществу был преподнесен урок о том, что всякая работа лишь тогда чего-то стоит, если на нее обратили внимание власти. Экономисты вынесли этот урок. Вынесли с большим бесчестьем для себя. Лояльность власти, отсутствие собственного мнения и научной позиции, готовность обосновать и поддержать любое государственное начинание, каким бы идиотским оно не было – это не полный перечень качеств сформировавшихся после чисток экономистов.

Произошло перерождение экономической среды. Большинство экономических работников поняли, что успех в новой среде определяется не интеллектуальными способностями и вкладом в развитие науки, а высокими психологическими адаптационными возможностями, идейной беспринципностью, гибкостью и ситуационностью. Карьерный рост экономистов в большинстве случаев обеспечивался не научными заслугами и не сопровождался профессиональными успехами, а определялся властями. Завладев командными административными высотами в научной среде, такие выдвиженцы формировали по этим же критериям свое ближнее и дальнее окружение. В этом окружении не было места честным и квалифицированным работникам, они неизбежно выталкивались на периферию экономической жизни, занимаясь второстепенными и маловостребованными экономическими темами.

Неизбежное понижение качества экономических разработок, отсутствие в науке ярких личностей привело к падению престижности профессии экономиста. Наиболее талантливая молодежь крайне редко связывала свой жизненный путь с экономикой. Эта тенденция проявилась, в частности, в низком конкурсе на экономические специальности ВУЗов. Положение выправилось только в 80-е годы, и не по причине повышения уровня экономической науки. Наконец, экономисты вполне обоснованно испытывают на себе недоброжелательное отношение коллег-ученых, представителей точных и естественных наук. Распространенная в их среде точка зрения о том, что экономика – это не наука, она не отвечает ни одному критерию научности, сформировалась, конечно же, не случайно.

Одним словом, стреляли в ученых, расстреляли науку. Или, по выражению -Мурзы, стреляли в шинель, а попали в сердце.

Ангажированные властями экономисты много умели и могли. Могли, вслед за правителями и идеологами, обосновать неизбежность построения коммунизма уже при жизни существующего поколения. Или доказать победу социализма в соревновании с капитализмом. Или разработать программу создания продовольственного изобилия для советских граждан. Или способствовать подъему жилищного строительства до размера, обеспечивающего каждую семью отдельной квартирой. Или перейти от социализма к капитализму за пятьсот дней. Или сформулировать возможность удвоения ВВП за десять лет. В условиях, когда нет никаких сдерживающих интеллектуальных начал, нет глубины понимания проблем и профессиональной ответственности за сказанное и написанное, становятся неизбежными спекуляции на трудностях и невежество.

Конечно, велика была еще сила инерции, приверженности традициям прошлого. Сумела пережить чистки часть квалифицированных работников. Наконец, удалось сохранить достаточно высокий уровень науки экономики в тех отраслях, вход в которые был невозможен дилетантам, и где профессиональная среда была ограничена. Это, прежде всего, экономико-математические методы, статистика, финансы, специализированные отраслевые исследования.

Политэкономии в этом отношении явно не повезло. Находившаяся под идеологическим контролем самого Сталина, наука в короткий срок стала прибежищем самых гнусных шарлатанов и интеллектуальных кретинов, надежным прикрытием «серости», догматизма, конъюнктурности. За 70-летний период советские политэкономы сумели довести эту древнейшую и почетнейшую дисциплину, насчитывающую 400 лет, до чрезвычайно убого состояния. Убогого до такой степени, что как только появилась возможность избавиться от нее в учебных и научных программах, этой возможностью не преминули воспользоваться. Политэкономия – это все дальше и дальше уходящее понятие, не знакомое студентам и экономистам вот уже свыше десяти лет.

Разумеется, ни в одной науке теоретическое место пусто не бывает. На смену советской политэкономии пришел западный экономикс. Для оценки такой подмены авторы не жалеют эпитетов. Вот один из них. «Академическая и вузовская среда крайне встревожена этой перспективой и указывает, что оправдывающая подобный путь развития импортированная теория отвечает нашим нуждам еще меньше, чем советская политическая экономия. Принятая сейчас к преподаванию в российских вузах неоклассическая теология представляет собой набор таких абстрактных аксиом, вера в которые оставляет нашу экономику во власти олигархического произвола и обрекает ее на превращение в обслуживающий сектор транснациональных корпораций. Ничего хорошего от такой «теории» нам ожидать не следует. Она преследует не научные, а лишь идеологические и политические цели» (стр. 274).

Написано, ничего не скажешь, здорово. Но невольно возникает вопрос: если экономикс – это плохая наука, то почему же она с такой легкостью и безболезненностью заменила политэкономию? Наиболее логичным представляется такой ответ – потому, что то, что заменило экономикс, было значительно слабее. Если западный экономикс – это плохо, то советская политэкономия – это хуже, чем плохо. И если согласиться с таким объяснением, то невольно напрашивается еще один вопрос – какую оценку выставить одному из главных деятелей политэкономии социализма, какова ценность его научного наследия?

Пожалуй, политэкономические работы – это самый главный итог научной жизни . Помимо отдельных статей, заслугой в этой области является руководство коллективом ученых, главным образом преподавателей МГУ, сложившегося для написания учебника по политэкономии (14). В чем особенность построения и изложения учебного пособия? Прежде всего, в его теоретической основе. Оно имеет две составляющие – это работы Маркса, и текущие официальные директивы руководящих партийных и хозяйственных органов страны. Реферированное изложение «Капитала» Маркса, периодически разбавленное последними идеологическими установками, конкретизирующими неизбежность гибели капитализма и победу коммунизма – вот что такое учебник по политической экономии времен развитого социализма. Само собой разумеется, учебник не содержит описания теоретических взглядов западных ученых, которые не стоят на позиции марксизма. Или критику с теоретических марксистских позиций практики экономической советской жизни, хотя работ на эту тему, по мере разрастания пропасти между декларациями и реалиями, становилось все больше.

Помимо идеологической зашоренности и обильного цитирования партийной марксистской литературы (в отдельных произведениях это цитирование доходит до 20-30% текста), у всех работ Цаголова есть еще одна чрезвычайно непривлекательная черта – это полное отсутствие показателей и фактов экономической жизни. «Экономика без цифр» есть яркое свидетельство оторванности автора от реальности, виртуальности и надуманности его творчества. Не случайно, что один из авторов книги о Цаголове, Гавриил Попов называет политэкономическое наследие Цаголова «новым вариантом утопического социализма» (стр. 371), при котором «логичность абстракции Цаголова достигнута переходом в нечто придуманное, то есть в сферу утопии» (там же).

Однако была ли в том вина Цаголова? Думается, что нет. Сам по себе учебник, созданный под его редакцией отнюдь был не худшим учебником того времени. Так же как не был и лучшим. Да и сами определения типа «хороший» или «плохой» вряд ли целесообразны при оценке учебника. Главное здесь то, что учебник был адекватен как интеллектуальным кондициям его авторов, так и среде своего появления. Обстановка тех лет обеспечивала запрограммированность непоявления в политэкономии ничего яркого и талантливого. Церберами политэкономического догматизма выступали не только огромная армия цензоров от государства и партии, но и коллеги-ученые, не имевшие никаких научных достижений и потому так ненавидящие чужие успехи.

Есть основание считать, что к концу 60-х годов понял ограниченность своих политэкономических занятий и то, что в существующем виде политэкономия не может помочь решению, стоящих перед социализмом, задач. Доказательством этого является появление работ позднего о социалистическом механизме хозяйствования. Цаголов обратился к вопросам планирования экономики, эффективности социалистического производства, управления, хозяйственного расчета (15). Однако и эти работы вряд ли обогащают его научное наследие. Причины те же – незнание экономических реалий, суждение об экономике зрелого социализма сквозь призму экономических марксистских воззрений XIX века, идеологическая предвзятость суждений, принципиальное дистанцирование от экономических показателей, статистики, фактов.

Для примера можно проанализировать одну из последних работ «Концепция развитого социализма и политическая экономия», опубликованную в 1983 г.(16). В работе восемь ссылок – и все на работы , , материалы XXIV съезда КПСС. Другой литературы профессор Цаголов, похоже, и не знал. Сама статья – это скучнейшие рассуждения в рамках марксистской схоластики. Автор рассуждает о том, чем отличаются понятия «ступень», «стадия», «главная стадия», «этап», «фаза». Говорит о том, что при высшей стадии коммунизма обязательно произойдет расширение состава производственных отношений. А также о том, что планомерность – это всеобщая форма производственных отношений социализма. И т. д. Какое это отношение имело к реальности? А ведь реальность была такова, что ставила под сомнение уже саму идею выживания социализма. В то время уже появились работы, в которых прогнозировался жесткий экономический кризис, и доказывалась неизбежная, вслед за ним, трансформация политической системы.

Наука позднего социализма жила своей обособленной жизнью, решая эгоистические корпоративные интересы. Те части книги, которые описывают жизнь в его финишные 10-20 лет и научное сообщество тех лет, дают представление о сущности и содержательности экономической науки. Кроме того, многие эпизоды жизни тех лет до боли знакомы современному научному и педагогическому работнику.

Например, там можно найти характеристики двух деканов экономического факультета МГУ, занимавших эти должности в период работы на факультете . Один из них – . До назначения на должность декана был секретарем партбюро, затем – секретарем всей парторганизации МГУ. В дальнейшем он хотел продолжить карьеру в аппарате горкома или ЦК. Не получилось. Пришлось завершить партийную карьеру, довольствоваться постом декана. В душе при этом он был сильно обижен (стр. 377-378). Сменил его на этом посту один из авторов книги – . У автора была бурная политическая молодость – в качестве члена и секретаря комитете комсомола МГУ. После окончания университета встала дилемма, куда идти работать – либо в ЦК ВЛКСМ, либо в аспирантуру МГУ. Вовремя осознав начавшиеся застойные явления и невозможность карьеры в комсомольских органах, автор принял решение идти в аспирантуру (стр. 378). В свете этих откровений возникает вопрос – кто эти люди, возглавлявшие крупные научно-педагогические коллективы, профессиональные карьеристы или профессиональные ученые? Думается, что все-таки профессиональные карьеристы, для которых наука – это запасной, а потому и худший вариант жизненного устройства, растратившие свои несомненные таланты по большей части в аппаратных играх и научных интригах.

Наконец, в книге можно найти описание множества оригинальных методик делания карьеры и сохранения своего лидирующего положения в коллективе. Здесь приводятся апробированные методы борьбы с конкурентами с использованием административного ресурса вышестоящей организации, и способы контроля подчиненными своего непосредственного начальства, и принципы подбора команды, обеспечивающие несменяемость лидера. По интеллектуальности эти части книги превосходят популярные в последнее время издания, посвященные корпоративному макиавеллизму. Особенно интересна в этом отношении пятая глава книги.

Будучи одним из заведующих кафедрой экономического факультета, Цаголов смог распространить свое влияние на весь факультет и поставить в зависимость от себя декана факультета. Как? Для этого Цаголов, во-первых, добился того, чтобы во главе факультета стал кандидат наук, к тому же не имеющий звания профессора. Для этого нашлась подходящая фигура – . Во-вторых, Цаголов взял на себя все «хлопоты» перед ВАК по присвоению декану звания профессора и подготовке докторской диссертации. То есть, перевел отношения «начальник-подчиненный» в альтернативную плоскость «ученик-учитель». В итоге около 5-8 лет декан был в зависимом положении от заведующего кафедрой, укрепляя своей «благодарностью» социальные позиции Цаголова (стр.376-379).

В последние годы жизни перед Цаголовым остро встала проблема сохранения своей должности. Актуализировало эту проблему то, что по состоянию здоровья Цаголов отсутствовал неделю-две, затем появлялся, устраивал разнос и снова пропадал (стр.387). Тем не менее, на своем посту он продержался до самой смерти. Почему? Ответ достаточно прост – Цаголов, как типичный руководитель эпохи развитого социализма, методично проводил в жизнь принцип опустынивания окружающего социального пространства. Для этого он изгонял из своего окружения всех способных, тем более талантливых коллег, которые были потенциальными претендентами на его должность. А те люди, что оставались в команде, вследствие своей серости были не способны возглавить кафедру без ущерба для ее работы. Гавриил Попов это подметил очень тонко: «Казбек или Эльбрус должны стоять в одиночестве – тем больше впечатления от их величия» (стр. 376). Кафедра, разумеется, тоже страдала от подобной кадровой политики. Но какое это имело значение, если речь шла о сохранении власти?

Какое событие было наиболее важным в деятельности на посту заведующего кафедрой политэкономии МГУ? Солтан Дзарасов звездным часом политэконома Цаголова называет, проведенную в мае 1965 г., научную конференцию по вопросам совершенствования управления социалистической экономикой. Этому событию посвящен отдельный параграф (стр. 261-269). Это мнение совпадает и с мнением Гавриила Попова, который утверждает, что 60-е годы удалось одержать победу над институтом экономики (стр. 380-385).

Если это событие считают важным авторы, то логично будет его рассмотреть. Обращают на себя внимание два момента. Во-первых, сам факт выделения события, характеризующий изменение приоритетов и ценностей научного работника и среды его функционирования. Заметим, что звездным часом не названы ни появление новой теории, ни ее признание, ни выход монографии и т. д., то есть успех явно лежит не в профессиональной плоскости. Успех лежит в организационной области околонаучных интриг путем проведения конференции, привлечения внимания к ней председателя Совмина СССР и организации газетной шумихи в «Правде». В общем, в том, что сейчас называют пиар-технологиями. Само по себе – это знаковое явление для понимания новой сущности экономической среды, критериев успеха в ней.

Во-вторых, это явление достаточно полно характеризует власть. Давайте представим себе собрание из 400 участников, главным образом преподавателей политэкономии столичных и провинциальных вузов, обсуждающее актуальные проблемы социалистической экономики. На каком уровне могло пройти это обсуждение людьми, не знавшими ни механизмов экономического воспроизводства, ни статистики, ни реального положение в отраслях? Что хотела получить власть от этой конференции, и, главное, что могла получить? С какой целью втягивалась в научные разборки и интриги? К тому времени власть уже настолько деградировала, что не понимала не только того, что нужно делать, но и того, чего делать не нужно.

Лихорадочные шатания власти, отражающие растерянность и беспомощность хозяйствующих верхов перед лицом надвигающихся экономических трудностей, вызванных усложнением характера экономики, расширением номенклатуры производства, углублением специализации и кооперации, в полной мере отразились и на характере отношений с экономической наукой. Лишенный интеллекта бюрократический аппарат пытался найти решение возникших проблем, используя широкий диапазон научных предложений, начиная от полумарксистских идей харьковского профессора Либермана и заканчивая тотальной асунизацией производства и массовой экономико-математической шизофренией. Но экономическая наука зрелого социализма уже ничем не могла помочь. Она, разумеется, могла обосновать решение властей. Но кто будет обосновывать решение властям? Пережившая чистку и репрессии, физически уничтоженная и психологически сломленная, лишенная лучших интеллектуальных кадров и расплодившая в своих рядах «серость» и человеческое ничтожество, экономическая наука могла быть только в арьергарде экономической политики, оставив руководство один на один с проблемами.

В отношении государства и экономической науки заключается одна из драм социализма. Для обеспечения выживания ранний социализм принес на жертвенный алтарь лучших экономистов. Формирующийся в чрезвычайно жестких внутренних условиях и враждебной внешней обстановке, социализм был беспощаден к тем, кто усложнял ему и без того нелегкую жизнь и благоволил к тем, кто хоть чем-то помогал его становлению. С тактических конъюнктурных соображений того времени политическая лояльность и готовность служить власти ценились куда больше, чем квалификация, принципиальность, человеческая честность и порядочность. Но эти качества стали жизненно необходимы зрелому социализму, построившему сложную наднациональную экономическую систему и вовлекшему в орбиту своей деятельности колоссальнейшие материальные, природные и человеческие ресурсы. Однако востребованных качеств уже не было. А то, что было, могло обеспечить только поражение социализма в противостоянии с капитализмом, что и случилось. Юное социалистическое государство уничтожило то, без чего трудно было обойтись зрелому государству. Тоталитарное социалистическое государство несет ответственность за гибель экономической науки, но и экономическая наука несет ответственность за гибель позднего социализма. Такова диалектика отношений экономической науки и государства социализма.

В заключении хотелось бы высказаться по поводу - быть правильно понятым. Не слишком романтическое восприятие личности и малолесные характеристики экономической науки, приведенные выше, не должны заслонить главное – высокое качество рассматриваемой книги. Нужно четко разделять, где герой повествования, авторы книги, их мнения и оценки, а где сама книга. Ведь то, что написано выше не является рецензией в общепринятом смысле этого слова. Речь идет не столько о книге, ее положительных моментах и недостатках, сколько о взгляде автора на предмет повествования. Написанное является во многом попыткой альтернативного видения событий и фактов, изложенных в книге. По большому счету, это является критерием, не оставляющим места сомнениям относительно высокой научной и публицистической ценности книги. Возможность различного рода интерпретаций свидетельствует о несомненных достоинствах книги, показывает многоплановость работы, глубину и сложность затронутых проблем.

И самое последнее – тираж книги. Нужно ли говорить о том, как сильно в количественном отношении в последнее время выросла экономическая наука? Массовая раздача ученых степеней кандидата и доктора наук в бесчисленных диссертационных советах при бесчисленных научных и кадровых институтах. Подготовка студентов практически во всех вузах страны по экономике, номенклатура выпуска из стен которых превышает 150 специальностей. Появление большого количества фондов, исследовательских центров, независимых аналитиков. Этот количественный рост, в полном соответствии с законом диалектики, привел к окончательному падению качества экономической науки. В России мало не только талантливых писателей, но и ничтожно мало грамотных и требовательных читателей. Три тысячи экземпляров этой замечательной книги есть страшный диагноз экономической науке. А возможно, и окончательный приговор.

Сноски:

1.  , , Попов политической экономии и ее советского классика. М.: Альпина Бизнес Букс. 20с.

2.  Гумилев и вновь начало. М.: Институт ДИ-ДИК. 1997. С. 78-83.

3.  К пониманию марксовой теории кризисов // Под знаменем марксизма. 1929. № 2-3. Переиздано: Цаголов методологии и системы политической экономии. М.: Изд-во Моск. Ун-та. 1982. С. 3-29.

4.  К проблеме мирового хозяйства (методологические заметки) // Под знаменем марксизма. 1930. № 7-9. Переиздано: Цаголов методологии и системы политической экономии. М.: Изд-во Моск. Ун-та. 1982. С. 29-54.

5.  Прохоров модель управления. М. : Эксперт». 2002. С. 188-192.

6.  О правом уклоне в ВКП (б). Собрание сочинений. Т. 12. С. 1-107.

7.  К вопросам аграрной политики в СССР. Собрание сочинений. Т. 12. С. 141-172.

8.  Ханин история России в новейшее время: Учебное пособие. Новосибирск: НГТУ. 2003. Т.1. Экономика СССР в конце 30-х. 1960. С. 7-13.

9.  и соавт. К разработке проблем баланса народного хозяйства // Плановое хозяйство. 1936. № 7. Переиздано: Цаголов теории производственных отношений социализма. М.: Изд-во Моск. Ун-та. 1983. С. 324.

10.  и соавт. «Экономическая таблица» К. Маркса и схема баланса народного хозяйства СССР // Проблемы экономики. 1941. № 2. Переиздано: Цаголов теории производственных отношений социализма. М.: Изд-во Моск. Ун-та. 1983. С. 356-357.

11.  Цаголов методологии и системы политической экономии. М.: Изд-во Моск. Ун-та. 19с.

12.  Там же. С. 163-164.

13.  Зиновьев судьба, исповедь отщепенца. М.: -во Центрополиграф. 1999. С. 271-272.

14.  Курс политической экономии. В 2-х томах. Под ред. . М. 1973. Учебник имеет несколько изданий.

15.  Статьи на эту темы собраны в 2, 5, 6 и 7 разделах книги: Вопросы теории производственных отношений социализма. М.: Изд-во Моск. Ун-та. 1983.

16.  Там же. С. 15-36.