Как я поступал… во МХАТ.
«Опытом люди называют свои ошибки»
Оскар Уайльд
Кем я только не мечтал быть! Кем я только не был в своих мечтаниях! Однажды все это кончилось. Как мне казалось. Приближался последний школьный звонок, нарастал гул взрослых увещеваний. Кем-то я должен стать! На меня напирали серые рабочие будни. Казалось бы, до них было еще так далеко, еще несколько лет обучения. Но делу, которое я должен был выбрать, неотторжимо прилагался горизонт присущих грядущих будней. Ограничение свободы и, словом, нелетная погода моему настроению.
Мечтам оставалось все меньше места – приходилось оперативно принимать определенные, потенциально осуществимые решения. И я еще раздумывал взяться за программирование, коль скоро был одержим компьютерными играми, но, в конце концов, поступил на экономический в местный Политех. Недаром, что отец был бухгалтером, что я решил быть достойным яблоком в ньютоновом саду.
Я, как обычно, без особого труда хватал «отлично» на занятиях с математическим уклоном, и только теория давалась мне тяжело. Да что там, просто лень превалировала, а свой талант номер один я умело применял во всех родственных ему начинаниях (Евангелие от Матфея, гл. 25, ст. 16). Тогда я что-то почувствовал. За настоящим призванием или от скуки прожить одну единственную незамысловатую жизнь, но я оставил второй курс Политеха. Литература казалась мне возможностью ежекнижной, если не ежедневной реинкарнации. В общем, «и я зарылся в книги», проживая предложенные мне судьбы с желанием научиться самому создавать свои.
Как мне теперь кажется, в театральный меня потянула муза. Нет, не муза искусства в широком смысле ее значения, а конкретная муза – та, что Эдгар Алан По именовал «идеальной любовью». В общем, я влюбился в одну молодую актрису и решил, что для завоевания ее сердца я должен оказаться с ней тет-а-тет, на одном уровне – на уровне сцены. Хотя не исключаю, что я сунулся в это искусство скорее за многими жизнями.
Как я готовился? Перво-наперво я стал больше внимания уделять игре актеров в созерцаемых фильмах: подмечать интонации, жесты, мимику. «Вы можете меня расстроить, но играть на мне нельзя-а-а!..» - вот так по-смоктуновски. На второе были, естественно книги. Никогда не любил пьес Чехова, не люблю и поныне, но, зная, что он будет торчать там – на Камергерском, и в самой школе-студии будет витать его ревностный дух, я перечитывал и заучивал и эти мировые сокровища. Ну, и в третьих я стал репетировать. Ну как? Как обычно в кино – перед зеркалом, чтобы соблюсти всю совокупность необходимых элементов исполнения. А вообще-то я давно уже баловался чтением вслух, что называется по ролям. Да, начитывал время от времени что-нибудь, даже что ни попадя, развлекая не столько семейную публику, сколько себя самого.
И вот я прибыл в столицу с заготовленным багажом, тщательно подобранным, точнее вызубренным и отскакивающим от зубов. Этот знаменитый поступательный триптих: стихотворение, басня, проза. Ну, про запас-то я имел втрое больше – мало ли что. К тому же, зная, что на прослушке любят давать всяческие импровизированные задания, я забрасывал себя массой неожиданных и нелогичных задач, старался наскоро принимать не просто какие-нибудь там, а исключительно интересные решения. Они это любят, ценят, могут – надо быть начеку.
Честно сказать, на первый выстрел я не был заряжен, однако, попав в свою десятку, ощутил, что все здесь на равных, судя по физике: волнения и колебания, колебания и волнения. С портретов кругом смотрели солидные люди. Мы поднимались по лестнице вверх под их стройными строгими взглядами – и хоть бы один подмигнул!..
Предыдущие десять человек уже нервно топтались за дверью, ожидая вердикта, когда мы удвоили сборище. Через мгновение дверь приоткрылась, и двое из наших предшественников были вновь приглашены внутрь – остальным вежливо дали познать свою невостребованность. Наша десятка заволновалась пуще, как кущи, на таком сквозняке. Пройдешь, пролетишь – и глазом не моргнешь, и они не заметят. Однако тревога за возможность аналогичной участи без всякого скрипа расшаркалась, едва преуспевшие души открыли нам дверь. Те двое, получив, вероятно, инструкции к следующему туру, озарили нас мимолетно своими улыбками и светом, льющим из аудитории в настежь раскрытую дверь.
Экзаменационная комиссия восседала за тремя столами просторного зала. Мы расселись вдоль стенки на стульях, устроенных в ряд. Я входил одним из последних, поэтому в очереди оказался вторым, но начать попросили с конца: короче, те, что попытались отодвинуть свой выход, выдвинулись на первый план. Ха-ха, всегда восторгался удручающей хитрецов справедливостью!
До сего момента я был готов к самореализации процентов на семьдесят пять. Но когда первый из нас презентовал свою подготовку – стал читать, голову мою озарил крематорий пылающей мысли: «Что я тут делаю?!» Нужно было бежать! Без оглядки на все старания и часовые круги репетиций. И как я мог распыляться такими слепыми надеждами? Как только он, первый, задавший планку, закончит, я намеревался покинуть стрельбище, дабы не объявить перед достопочтенной публикой своего ничтожества.
Но меня опередили. Едва я обернулся к столам, как попросился уйти мой сосед, ожидавший читать последним. Ну вот, теперь было удобно и мне вклинится в этот отход в тени первой ласточки, но дрожь ответственности пробежала по мне, как я увидел буквально возмущенные лица экзаменационной комиссии. Они восприняли сего отступника, как настоящего предателя, но милостиво отпустили на все четыре. Казалось бы, что им с того?! «Что он Гекубе? Что ему Гекуба?» Но они не ставили в счет ни самой начальной стадии конкурса, ни избавления от вполне вероятной скуки в случае басен очередного бездаря, ни даже тех пяти минут, которые выиграют в этом непрерывном потоке. Для них не то что театр, не то что школа, для них сама приемная уже была подлинно храмом, и мы, преходящие, будто бы шли на исповедь, ко причастию, и побег до исполнения ритуала был бы просто кощунством!..
Да-а, первые впечатления были велики! Как прямо пропорционально невелико было мужество первой попытки. Я остался, был бездарен, но испил до конца эту чашу. Вообще, следует отметить, что вся подготовка, весь размах, весь запас формулировок, штампов и изысков, собранности и непринужденности – все это рушится вмиг, когда вся аудитория софитами лиц обращается на тебя, и воцаряется тишина, отведенная под твое слово, твое начало…
Определенно, когда «Слово было у Бога и Слово было Бог», Ему было проще, ибо никого и ничего еще не было, чтобы рассуждать или только оценивающе раздумывать о Его Слове. Мое, может, и не слышал весь мир, но весь мир определенно, ощутимо присутствовал. Хотя бы в той горстке людей, которую мы в этом флигеле составляли.
И я говорил, я читал в голос и как будто впервые слышал себя. Странное чувство! Будто бы видишь себя со стороны – чему-то дивишься, чему-то противишься, но не можешь вмешаться в процесс. Свобода от себя самого и скованность в возможности себя ограничить. Как я сыграл это? Я ясно видел, что бросаю реплики мимо и не выдерживаю ни интонации, ни точности, определенной на тренировках. Да, что-то получалось свежее, оригинальнее, чем я это мыслил, но это было открытием мне, а не тем, кто внимал моим чтеньям.
Позднее один из богов сказал мне, обращаясь ко всем: «Ребята, не создавайте себе трудностей, хватаясь за сложные произведения – это не прибавит вам веса!» Как-то так он сказал, прошу прощения за апокриф – я не имел при себе скрижали, чтоб задокументировать глас. Да, что я мог доказать им тем, к чему еще не был готов? Чехов! Я никогда не был готов к нему. Даже искренний монолог его вечного студента был мне не под силу. На будущее следовало исключить Чехова из вступительного репертуара. Но где то будущее, если я был и падал теперь?
Теперь мне явно ничего не светило. И откуда только берутся надежды, когда ты только что бросил их и собирался бежать? Уверенность! Уверенность рождается действием. Действовать – значит быть. Впрочем, даже те, что показались мне в сравнении с моим выступлением настоящими талантами, оказались тождественно хладнокровно отброшены от стен этой крепости. Мы вышли и ждали беспощадно-справедливого решения, отпуская тихие самоистязательные реплики, будто устроив блиц диалог между собой: «Как я был плох!» и «Ну, облажался!». Над нами довлела безадресная риторика отчаянья.
Я и вовсе уже был на краю лестницы и вполоборота ждал сигнала отчаливать. Сюда, наверх, уже поднимались десять решительных душ. Они так и прошли, не задерживаясь, в открывшуюся нам на прощание дверь. Осада МХАТ’а не удалась, и мы вдевятером, выдерживая между собой на протяжении спуска подлинно мхатовскую паузу, уничижено удалялись против течения новых волнительно светящихся самородков…
«Ничего-ничего, - думал я, - с дебютом! Надо же с чего-то начать». За шахматами отец, будучи физиком по образованию, всегда наставлял меня учиться на ошибках, учиться сначала проигрывать, а потом побеждать.
Алексей Прокофьев
