Опыт разумения себя, кассета № 2

Родительская школа от

Опыт разумения себя, кассета № 2

Сторона А

Отец Анатолий:

Т. е во всех этих обстоятельствах мое умение, а значит мое личное проявление и есть единственная причина успеха или неуспеха. Вот если так поставить дело отношения со своими детьми, то по отношению к порядку, к делу, к обращению с любым предметом мы с вами не будем втягивать насилие над ребенком. А будем больше как бы наблюдателями что ли своей состоятельности или несостоятельности это делать. И тогда сделай одно из этих четырех действий и смотри результат, по нему определишь, ты уже состоятельный или еще нет. Ну и тогда, если ты еще не состоятельный, то тогда что надо дальше? Оставить ребенка, пойти поучиться, если где есть возможность поучиться этому, да? Пойти почитать, если есть где почитать. Или пойти как минимум подумать, если есть где подумать. И всегда есть у всякого верующего человека пойти и помолиться, попросить помощи Божией, дабы Господь вразумил, надоумил. Но при этом, когда мы просим Бога, то надо не забывать о том, что попросив Бога, надобно дать еще и пространство в сердце своем для Его ответа. К сожалению, чаще всего человек даже может вычитать целый акафист Матери Божией «Воспитательнице», целый акафист, едва только закроет эту самую книжку, как тут же разворачивается к ребенку и начинает его немедленно воспитывать с помощью Матери Божией. А ты разве услышал Ее помощь? Детям здесь не надо быть. Здесь ребенок-то что делает? Ну как это? Дети должны оставить своих мам и заниматься своими делами. У детей есть свои дела, у матерей есть свои дела. А здесь не место детям. И вот труд над этим обращением с ребенком есть собственно труд только над самим обращением, больше не над чем. Ибо это не есть любовь к ребенку. Потому что этот труд может совершаться с любовью, а может совершаться без любви. Но при этом сам труд обращения будет совершаться. И он может иметь результаты, хотя любви там может не быть. Конечно, если вы умеете обращаться с иголкой и вышивкой, то вышивка будет хорошая. Ну, мало ли что говорим, да, если мы сейчас на себя навесим разные «надо» как кастрюли, то от того, что на нас будет напялено несколько кастрюль, одна алюминиевая, другая эмалерованная, а третья нержавейка, от этого ничего не изменится. Только разве что грому будет больше, да больнее будем ударять, мы же ударять будем кастрюлями этими, этими «надо». Потому что вот то, что сейчас Игорь Ильич так мужественно нам всем продемонстрировал с некоторой, я надеюсь, пользой и для себя тоже, в действительности-то есть демонстрация или же показ как раз этой, к сожалению, кастрюльности нас всех вот. Т. е. мы будучи людьми сознательными и поэтому безсердечными, имеем на голове, в своем сознании очень много кастрюль, укрепленных различною степенью «надо». Алюминиевое «надо» – это одна степень, эмалерованное «надо» – это другая степень, а если еще и наржавейное «надо» стоит, так тут уже как от этого упрячешься, никто не упрячется. Ладно бы мы эти кастрюли одевали бы на ближних только, ударяли бы ими только ближних своих, особенно детей, но мы же эти кастрюли еще же и на себя напялили. Один хорошо еще по уши, хоть там нос дышит воздухом, но другой-то ведь и по подбородок же весь в кастрюле-то сидит. А третий до плеч, а четвертый так живет, что вообще весь втиснулся в кастрюлю и только из-подкастрюльное «надо» и ходит, поэтому на нем и лица не видать. Было лицо, когда был младенцем, и с тех пор уже давно нет лица, одна кастрюля.

–  Надо ребенка нудить, чтобы он исполнял …., если это упустить, то потом по жизни начнет как бы игнорировать тебя. …без дела, все работают, а он один, а потом другие дети так же на него смотрят и думают, что вот мы трудимся, а он вон там сидит, семечки грызет или вишни ест, как хорошо, пойдем с ним. И все, и получается ты трудишься, а других как бы …

–  Ну вот если побудить, то значит вопрос – как побудить, это дело искусства просто, да? Поэтому мы сейчас пока не будем об этом говорить. Сейчас для нас более важно вообще различить – я хочу побудить ребенка к делу или же я хочу любить ребенка? И тогда вопрос – люблю ли я при этом дело, а ребенка считаю средством исполнения моего дела, или же я люблю и ребенка, ну тогда какая мера моей любви к делу, а какая к ребенку? И чаще всего-то оказывается, что мы любим свои кастрюли, да? Любим дело, любим образ, каким должен быть наш ребенок, любим различные примеры и образцы среди окружающих там детей и хотим, чтобы мой ребенок был такой же как вот образец. Вот все это любим, но это к ребенку ведь не имеет отношения.

–  …… ребенка, чем там …мера подвига, что …как бы и не знает, ..за него делаем, он как бы …

–  А вот давай сейчас поспрашиваем родителей, которые ребенка любят, и поспрашиваем, что же они такое там любят? Пожалуйста, да. Давайте вот вернемся к той ситуации, когда вы узнали о том, что там что-то произошло, да? Вот что пережили вы, что у вас в это время было?

–  Естественно так сердце сжалось немножко, но я думаю, пусть сам.

–  Сжалось в чем? Что это такое сжалось? Сердце сжалось.

–  Сжалось с том, что он по своему непослушанию, вот он лезет туда, сам может побудить конфликтную ситуацию.

–  Т. е. это было предположение о вине его?

–  Да, что он сам виноват.

–  Что это для вас, виноват-то он, а чего вы-то сжались?

–  Ну мой же ребенок. Просто вот это его нехорошее качество.

–  А что это в вас сжалось? Предположение, что он виноват, а при этом что-то сжалось, а что?

–  Что он такой вот, лезет, так вот.

–  Т. е. это жалость к нему, что он такой нехороший? Что это такое? Сжалось что это? Нехороший-то он же, а сжались вы. Что это в вас сжалось?

–  Сжалось, что я безсильная, что он не поддается воспитанию, что ли.

–  Т. е. не поддается вашему «надо».

–  Да, вот надо так, а он вот так. Ему вот так надо.

–  А с чего ради вам это «надо» сдалось? Вы-то с чего ради в это «надо» влезли? Вам зачем это надо?

–  Зачем это надо? Ну и пусть?

–  Ну и пусть, а если пусть, так он тогда может быть в тюрьму попадет. Ну и пусть –вы говорите.

–  Так вот, а как их учить нормальным, хорошим, человеческим поступкам, манерам, нормам поведения?

–  А мы задаемся ли этим вопросом? Задаемся ли вопросом «как их учить»? Или же вопрос стоит по-другому, что это в вас хочет его учить?

–  Ну это моя гордость или чего? Чтобы нормальный человек, хороший вырос.

–  Нормальный, хороший – это задача чья, ваша или его?

–  Так вот я пытаюсь, чтобы до него же самого дошло, вот мне так кажется, что я пытаюсь, чтобы до него до самого в конце дошло, что вот эти поступки плохие.

–  Т. е. вот эта задача чья?

–  Его. Он должен сам дойти.

–  А пытается кто?

–  Я.

–  Так задача все-таки чья? Его задача?

–  Моя значит.

–  Пытается-то кто? Кто пытается-то?

–  Я.

–  Так значит задача чья?

–  Моя.

–  Да, ваша задача, конечно. А откуда вы знаете, что у него тоже такая же задача?

–  Нет, ну все равно же у любого человека, даже у такого какая-то задача есть.

–  А вы размышляли, какая же у него сейчас задача?

–  Не знаю, потому что он как-то на огороде, вот копаемся в грядках, вот он ну поливает,

–  Это вы сейчас опять говорите из своей задачи?

–  Нет.

–  Или вы сейчас изследуете его задачу? Ну-ка, ну-ка.

–  Вот он вот так, руки, вот с таким удовольствием мажет, с таким вот прям, наверное скульптором ему надо или гончаром, ему вот так вот это нравится, вот когда грязь на руках.

–  Погодите, погодите, откуда вдруг появился этот вопрос – как его научить? Вы же сейчас исследовали его задачу? Так?

–  Да.

–  Какой результат?

–  Да в принципе никакого.

–  Какой результат-то, какая у него задача? Вы сейчас сказали, что вы сейчас хотите нам это рассказать, ситуацию, одновременно исследуя его задачу. Что это за задачу такую он ставит, да, что в результате он живет вот так? Так какие же результаты вашего исследования сейчас у вас получились?

–  Результаты исследования? Ну он на какой-то миг вспомнил, что тут существую я еще, потом снова это забыл.

–  Так, существуете вы, это ваши задачи, или его задачи? Он вспоминает о вас как о задаче своей или как о препятствии его задачам?

–  Нет, он наверное вспомнил как свою задачу, что, ну мне так кажется, у него вдруг какая-то, проблеск какой-то любви и нежности вдруг проявился, на две минуты буквально, вот так он подошел ко мне «бабулечка!», вот обнялись, постояли две минуты, это все, больше не длилось.

–  И это была его задача?

–  Это он сам.

–  Да.

–  Да, это его задача была.

–  Да, да. И она длилась всего две минуты. А до этого какая была задача? Его же?

–  Его? Насладиться свободой, наверное набегаться вот до такой степени.

–  А после этих двух минут?

–  Опять свобода.

–  При чем тут ваша задача?

–  Ну моя задача пронаблюдать, это вот после недельного пребывания здесь, у нас еще в запасе две недели, пронаблюдать, что, какое еще вот, вывести из нашего здесь существования еще за эти две недели, вот что он себе, какую ценнось приобретет.

–  По отношению к кому?

–  К себе. Вот может быть какой-то

–  А ваши переживания по поводу каких, по отношению кого?

–  Мои переживания по отношению и его, что он ну хотя бы вспомнил, что на данный момент, или хотя бы, что руки к обеду помыть.

–  Кому надо-то?

–  Вот именно ему наверное не надо. Дома мы ему напоминаем, что руки помыл? А тут сегодня некому было напомнить, а он пришел вот так вот, руки черные.

–  Так все-таки кому надо-то?

–  Мне, а ему не надо.

–  Да, но у него же другие задачи. У него задачи же другие.

–  А как вот его направить, чтобы

–  А зачем его направлять, может быть его задачи-то как раз и есть более значимые, чем вот ту, котору вы имеете? Ведь если обратиться даже к Евангелию, то Господь-то говорит «будьте как дети», это нам-то взрослым Он говорит «будьте как дети», так значит дети несут в себе нечто такое, что ставится нам, взрослым в пример. Мало того, еще и благословляется быть, а это значит в общем положить немало видимо трудов для того, чтобы такими быть. Если Господь благословляет, то это же явно, что нечто, чего у нас просто само по себе не происходит. Богу необходимо и Он вынужден нам об этом напомнить, сказать, да еще и мало сказать, еще и благословить, т. е. положить какую-то особую силу для осуществления этого. Так значит есть нечто в детях столь самоценного и было в нас тоже, которое в очах Господних является значительно прекраснее и лучше, нежели все наши с вами взрослые задачи. Так вот задаемся ли мы с вами самою задачею услышать задачи детей?

–  А как это услышать?

–  А, ну это же вопрос техники и искусства. Вопрос сейчас другой. На первом занятии нашей родительской школы мы должны вообще озадачиться этим вопросом – для нас задачи детей значимы? Мы их распознаем, мы изучаем их? Мы идем в их согласие? Мы разумеем их задачи? А ведь если вникнуть, то мы же тоже были с вами когда-то детьми и значит тоже имели задачи. И тоже жили как дети, и в этих задачах своих и происходила, или же совершалась наша жизненность, наше человеческая, личностная жизненность. Так ведь? В осуществлении этих задач. И уж так если про себя подумать, так посмотреть на свое детство, то уж наверное не все они были преступными. Так ведь? Ну не сидят же здесь все сплошные преступники детства? Или сидят? Значит все-таки какая-то часть этих задач была вполне естественна, более того, с сегодняшнего взгляда оглядываясь на свое собственное детство, мы вполне оправдываем эти задачи. Мало того, может быть, если бы их и не было, то и нас бы таких, как сейчас мы есть, не было бы. Мы бы тогда может быть действительно были бы преступниками. Так значит ребенок имеет право на свои задачи. Более того, если он не будет осуществлять своих задач, то в нем не состоится никогда второе свойство личности, т. е. самостоятельность. Ведь это же когда ребенок летит сломя голову что-то делать, это же он летит и в этот момент он нуждается в нас? Нет, он забыл про нас. Может быть он нуждается еще в каком-нибудь дяде и тете? Тоже не нуждается. Летит, бежит и делает. Так ведь это же реально происходит или осуществляется, вернее совершается в нем как раз самостоятельность его личности. Или вот ребенок нарисовал что-то и несет нам. В тото момент, когда он рисовал, он же сам рисовал. Когда мы посмотрели на этот результат, на этот листочек нарисованный, мы умиляемся, надо же, нарисовал. Так в этом «нарисовал» и происходит или совершается его самостоятельность. Это же он самостоятельно нарисовал. И как нам нравится его самостоятельность. Это же он самостоятельно нарисовал. И как нам нравятся различные те или иные поступки и действия самостоятельности ребенка, которые порою умиляют, другие приводят в радость, третьи в чувство благодарности ребенку за то, что он от себя же поступил так, он подошел сам, утешил или же приласкал нас, хоть на две минуты, но приласкал. Заметил же, от себя совершил некий поступок. Это и есть вот самостоятельность личности. Т. е. важнейшее ее качество и свойство – совершать самому поступки. Другое дело теперь – какие поступки совершать, ведь самостоятельно можно совершать преступление, а можно самостоятельно совершать какие-нибудь благочестивые поступки. Но прежде чем говорить о благочестивом и нечестивом, различать это, надобно сначала для себя распознать, сама по себе самостоятельность детская для нас ценна или нет. Ну вот если так в серьез-то, оказывается, не ценна. Нам сначала ценна благочестивая, а потом уже самостоятельность. И если она не совпадает с нашим определением «благочестивая», то тогда и никакая самостоятельность уже, т. е. само существительное и права не имеет. Т. е. мы оказывается на деле-то никакой самостоятельностью детскою не живем. Она для нас вообще вне поля жизни, потому что для нас в поле нашей жизни чья самостоятельность? Наша собственная. Это кто требует от ребенка? Мы. Самостоятельно или с подачи папы-мамы? Самостоятельно, да? А уж там подача церкви, духовного отца, там папы-мамы – это некое такое различение, где благочестивое, где неблагочестивое, это же, да? Вот. А требования от кого исходят? От нас. И в этом требовании чья самостоятельность? Наша. Там, где наша самостоятельность, там другая не может быть. Если наша самостоятельность нечестивая, а если она благочестивая, то в благочестивой самостоятельности нашей ценностью в детях наших их самостоятельность прежде, а уже потом определение этой самостоятельности – честивая она или нечестивая. И пока мы не полюбим ребенка в том, что он есть по природе, до тех пор мы будем все время как некое контрольное, контрольный отдел, да? ОТК – там значит идут изделия по одной ленте, а после ОТК расходятся на две ленты – брак и не брак. И получается, что мы не просто встречаем изделие, которое к нам по ленте идет, а мы встречаем – брак или не брак. А до изделия нам дела нет. И после нас уже по ленте расходятся не изделия, а расходится брак и не брак. Вот что расходится. И поэтому конечно, если мы в таком радении о честивом живом, забыв про самого ребенка, свойством которого является самостоятельность, то конечно же тогда ребенок с нами редко встречается, но все время сталкивается. Самое поразительное, что в лексиконе современного человека слово «я встретился» почти не присутствует. Вместо него мы все время говорим «я столкнулся». «Я вот с этой сестрою в разговоре столкнулся». «Как? Вы что поссорились?» «Да нет, почему, я же не сказал, что поссорились». «Ну ты говоришь, что столкнулся?» «Да нет, это я просто имею ввиду, что мы с нею встретились и начали разговаривать». «О чем же это вы разговаривали? О противном друг дружке что ли?» «Да нет же, об одном, мы так радовались, мы столько лет не виделись и наконец-то повстречались, такая радость была!» «А что ты говоришь «столкнулись»?» «Я так сказал?» «Да». «Ой, нет, мы встретились». Заулыбается наш человек, а потом в следующий момент опять скажет: «И когда мы с ней столкнулись, то тогда радости было по уши». Т. е. настолько оказывается слово задает реальность нашего отношения, т. е. в действительности да, мы своею самостоятельностью, которую собираемся всегда утверждать сталкиваемся действительно с другими самостоятельностями, потому что права другому на самостоятельность при нашей нечестивой самостоятельности просто быть не может. И не удивительно, что конечно же ребенок, а так как это явление духа человеческого, то ребенок это все слышит. И вы еще только приближаетесь к нему с вывеской «бабушка, бабушка приближается!», а ребенок уже слышит «дракон, дракон движится».

–  Ну временами да, как будто я змей-горыныч какой.

–  Ну вот и он же реагирует сразу на это етественно. Детям свойственно естественно реагировать, потому что они еще пока десятилетние, особенно семилетние, шестилетние, они еще не владеют же самостоятельно своею нечестивою самостоятельностью. И поэтому конечно же, он выдает то, что есть, он слышит, что приближается ко мне каток для асфальта. Вы же только что сейчас показали, что вы только сплошной каток, так ведь, да? Кроме катка в вас вот сейчас вообще мы ни одного движения человеческого не нашли сейчас. При этом посмотрите, обратили ли вы внимание на то, что в этом катке такая мощь содержания. Это не просто маленький каток вручную которым катают, это могучий с тремя этими колесами. Впереди огромный, а два поменьше сзади, но обязательно впереди именно огромный, здесь самые важные ценности и самые важные содержания его честивого поведения, его, но в вас хранимого, т. е. теперь вы точно его укатаете в хорошее честивое поведение и он после вас будет блестящий асфальт, по которому только одним мерседесом и можно будет ездить. И поэтому вы так безпокоитесь, что по вам скажут. Представляете, вы проехались, а после вас мерседесы поехали и оттуда повыскакивали водители и кричат: «Что вы нам тут дорогу такую сделали?» Зниачительно приятнее, когда мерседесы будут останавливаться, оттуда будут выходить галантные кавалеры и говорить: «Бабушка, вы такую дорогу нам сделали, лучший класс, в Америке таких нет». И ради этого вы готовы сейчас не только вот этою мощью проехаться, но еще нарастить эту мощь своего катка, да? Получается так? И чем более содержательным будет первый каток, тем лучше, потому что он же, первый, проминает-то. А уж вторые два доделывают немножко и все. Центральный-то первый. И конечно же ради этого надо Евангелие изучить, церковные традиции все усвоить, все благословения на воспитание получить, а после этого со всей мощью, зарядившись бензином благословений и двинуться на этого ребенка и укатать его окончательно. Ну и собственно говоря, мы этим укатыванием и занимаемся же, да? Ну вот, Игорь Ильич чужих детей укатывает, вы своих внуков и внучек, сейчас давайте послушаем какую-нибудь маму, которая своего собственного, тоже, да? А сейчас мы давайте послушаем еще маму, как она это делает. Любит или укатывает. Которая со своим ребенком занимается. Ну расскажите кто-нибудь из мам, как у вас получается со своим ребенком что-либо делать. Да, пожалуйста. Давайте сразу остановимся на ней, потому как чтобы эта ситуация не потерялась, да? Вот скажите нам, пока не садитесь, какие ваши-то переживания были? Вот во всей этой истории слышно, что у вас были переживания. О чем вы переживали?

–  Переживания были вот, я вообще такая суетливая мамаша, так, сейчас скажу, ну вот то, что он такой неудобный ребенок, во-первых, то, что я как бы, он и я

–  Неудобный кому?

–  Неудобный для окружающих людей.

–  А вы тут причем?

–  Ну как же, я же его мать.

–  Ну и что? Вы же его родили, а он неудобный для окружающих людей. Чего вам-то сдалось?

–  Дело в том, что вот я не хочу, чтобы как бы, сейчас скажу, ну вот, когда ребенок неудобен значит, естественно я вижу недовольствие людей как бы вот из-за этого, из-за его поведения и естественно я переживаю за то, что, ну такие внутри обиды.

–  Ну это кто?

–  Я и он, я к себе это отношу. Потому что ну я не сумела его воспитать таким, как нужно, таким причесанным, благочестивым.

–  И волнуетесь в связи с этим. А что в вас волнуется при этом?

–  Волнуется прежде всего самолюбие наверное, гордыня.

–  А в каком виде? Что значит волнуется?

–  Ну вот в ропот-? впадаю.

–  Ну понятно, а вот именно что при этом впадает-то?

–  Сейчас скажу. Мне так кажется, не знаю, может быть я себя так глубоко и не знаю, дело в том, что сама по натуре человек такой, склонный к осуждению людей.

–  Вы не идите в кажущееся, т. е. не идите в догадках, вы реально смотрите сейчас, что же в вас так заинтересовано в окружающих людях? И оно так волнуется? Что в вас так волнуется по поводу людей?

–  Осуждение, что меня будут осуждать. Мнение людей.

–  Т. е. для вас при этом что переживание рождает? То, что люди будут вас осуждать, или то, что он у вас такой.

–  И огорчение и это тоже, осуждение.

–  Огорчение по поводу сына, что он такой, да? И осуждение людей, что вы такая.

–  Да, что я неправильно его воспитываю.

–  Ну т. е. такая вы.

–  Такая вот, ну такая я вот дура.

–  Вам такой не хочется быть? Ну так и не будьте.

–  Не получается.

–  Ну так и что? Изменяйтесь. А при чем тут люди-то? И в то же время они вам скажут, что вы безтолковая. И что тогда?

–  Мне никто не говорит так, честно скажу вам, никто не говорит.

–  Это значит вы придумали?

–  Нет, я не придумала, я просто считаю, что люди имеют терпение ко мне.

–  Опять же, никто же этого не доказал? Нет, значит это ваша придумка.

–  Как сказать, ну терпеливо так относятся, сносят Сашино поведение в общем-то с терпением.

–  Откуда это вы знаете, что они с терпением, что они прямо вот, сцепив зубы, терпят? Кто вам это сказал?

–  Мне никто это не сказал.

–  Откуда вы это знаете?

–  Чувствую.

–  Что люди прямо вот отгораживаются прямо вот от вас, да? Терпя, прямо вот от вас отгораживаются.

–  Нет, они не отгораживаются, ну может быть, кто-то так вот вздохнет, и как бы отступит может быть.

–  Ну вы все время говорите «может быть, как бы, кажется» – это ведь слова выказывают придумки человеческие. Это же где, на эти слова сразу возникает вопрос: а откуда вы это знаете, что это так?

–  Это мои мысли такие.

–  Значит это просто ваше мнение. Может быть даже уже и мнительность. Т. е. есть мнение, просто мнение, а есть некоторая запущенная стадия, она называется мнительность. Святые отцы вообще запрещают всякое мнение о человеке складывать, да? Пока не будет реального факта, пока он не подойдет и вам натурно не скажет, что вот, дура ты такая. А так как он этого не подошел и не сказал или он не сказал, что у него какие-то трудности возникли в связи с твоим ребенком, тоже никто не сказал. А если вы тем не менее имеете какое-то суждение по их несказанным и не проявленным действиям, то это мнение. Причем, и если в нем сильно так вот эмоционально жить, переживать это мнение, то оно превращается в итоге в мнительность. А потом и в конечном итоге и в психиатрию маниакальную. Маниакальные какие-нибудь вещи такие, да? Вот и поэтому похоже, что коль никто ничего вам не говорил, то все, что вы сейчас полагаете про людей, это ваше собственные положения. Так ведь? Или не так? Вы слышите сейчас? Или вы просто соглашаетесь со мной логически, или вы так реально сейчас сознали?

–  Я сейчас так просто раздумываю, что действительно это так, а это так.

–  А если это так, то тогда собственно говоря, чего вы волнуетесь? А еще точнее, что это в вас так волнуется? Наперед главное, да? Т. е. никто еще ничего не выказал, не сказал, а вы уже волнуетесь.

–  Потому что я уже видимо привыкла к этой ситуации, потому что вот постоянно учителя жалуются на его поведение, т. е. вот все хуже и хуже, плачу, жду от него постоянно что-то плохого.

–  Не мешайте, что вы там мешаете все? Хотите выказать себя?

–  Т. е. постоянно начиная с садика всегда он был такой вот неудобный и все жаловались и жаловались, и жаловались на него постоянно. И с таким неудовольствием, что вот, у вас такой ребенок. Ну я это имею ввиду то, что дома, здесь нет конечно, и видимо я вот оттуда из дома вот это все принесла, как бы уже зная вот то домашнее настроение, как бы учителей, и все прочее, меня к директору там вызывали и учителя говорили, что вот надо что-то с ним делать, вот он такой плохой, в общем кругом он очень плохой.

–  Если что-нибудь в нем для вас, вот для вашего внутреннего знания о нем, что-нибудь доброе?

–  В общем-то да, я считаю, что внутренне он, вот что-то такое в нем еще есть доброе. Он и ласковый ребенок, и понимает, но куда-то вот это все девается.

–  Давайте сейчас не будем на этот вопрос отвечать, а зададимся другим вопросом: вот на протяжении прошедших пяти дней где-нибудь, когда-нибудь вы с этим добрым прямо имели отношения?

–  Да.

–  Когда?

–  Ну вот, он видит, допустим, что огорчил меня, ну своим поведением, так вот скажем, да, и через какое-то время он подходит и говорит: «Мам, прости меня пожалуйста, я больше так не буду делать». Ну вот это вот.

–  В этом случае что удовлетворяется в вас?

–  Ну вы знаете что, у меня ничего не удовлетворяется.

–  А что происходит?

–  Происходит то, что он подошел, может быть на какое-то мгновение я довольна тем, что он все-таки понимает, вот я не знаю, что во мне испаряется, какое-то мгновение, значит, он понял эту ситуацию, что он был не прав.

–  Вас это утешает?

–  Я не скажу, что это на 100% меня утешает, потому что я вижу, что это как бы вот такое мимолетное у него.

–  Вам это дает надежду?

–  Да, мне это надежду дает, но опять-таки не на 100%, потому что я вижу, что он подошел, это уже хорошо, значит в нем что-то сработало.

–  Но это случай, когда он подошел, да? И проявил что-то доброе свое, вот и при этом этот его поступок, он имел какое-то влияние на вас, т. е. не утешил, но подал надежду. А я задаю другой вопрос: был ли такой случай, когда вы шли к нему, к доброму в нем, от себя уже наперед шли к доброму в нем вот в эти пять дней?

–  Наверное, это все внешнее такое, вот надо что-то делать, вот как бы в требованиях таких.

–  Это в требованиях, или же в чувстве его доброго?

–  Нет, скорее всего, что в требованиях, потому что это надо, потому что это необходимо.

–  Требования и чувство доброго это одно и то же?

–  Нет.

–  В котором из них сам ребенок, а в котором ваши дела, ваши задачи?

–  Требования – это мои задачи, чувство доброго – сам ребенок.

–  За эти пять дней не было ни одного такого случая, где бы вы были в этом чувстве доброго?

–  Такой случай был, значит, мне хотелось, чтобы он причастился и немного времени было

–  Это вам хотелось или ему хотелось?

–  Мне хотелось.

–  Вот если вам хотелось, то это чья задача?

–  Моя задача. Ему не хотелось, но видимо, понимаете, я как почувствовала, я почувствовала, что, мне показалось, что он вот подошел ко мне и в этот момент он нуждается просто и я это почувствовала внутри себя, что он нуждается сейчас, вот что-то ему хочется, чтобы от мамы, ну может быть не то, чтобы я его приласкала даже, а вот просто как бы.

–  Т. е. это была

–  Я почувствовала, что такой момент наступил у нас между мною и им.

–  Момент его потребности в вас. А я задаю другой вопрос: где вы от своего чувства доброго, его доброго шли к этому доброму в нем? Вы чувствовали доброе в нем и с этим чувством доброго в нем шли к нему?

–  Я даже не думала об этом.

–  А теперь свою задачу слышите? Какая реально должна быть у вас задача?

–  От его доброго идти

–  Нет, слыша его доброе, идти к его доброму. Усвоили задачу?

–  Увидеть, услышать доброе

–  Да, и идти к его доброму. И это есть (конец записи)

Сторона В

Отец Анатолий:

–  С какого угодно, с вашего возраста, потому что сейчас речь идет о вас, с вашего возраста. Да, это ваша единственная задача сейчас на поселении, больше никакой задачи на поселении у вас сейчас нет. Все остальные задачи по отношению к вашему ребенку будут делать воспитатели, окружающие старшие, там по роду, люди, мамы и прочее, прочее. Вы все остальное выкиньте вон из головы.

–  А можно уточнить, вот когда мы выедем с поселения, это не … нашей … задачи?

–  Так если вы здесь научитесь, то это будет с чем вы пойдете куда? До коих пор надо кстати с этой задачей идти? До коих пор? До гроба. А что после гроба вы будете от этой задачи свободны что ли? А что после гроба будет? А после гроба вы вцепитесь в него и начнете свои задачи осуществлять, да? Так вы тогда будет яко бес. (задается вопрос – какое конкретно доброе слышать в ребенке). Ну вот для этого, чтобы услышать доброе ребенка, необходимо не просто представить, по поводу которого будем говорить, что мне кажется, что в нем вот есть такое-то. Или же не просто вообразить или же сочинить это доброе в нем и тогда по поводу этого мы будем говорить: «Я думаю, что в моем ребенке есть то-то, то-то». Нет, ни кажется, и не думаю, доброе есть то, что вы реально когда-то как факт в ребенке заметили, выявили. Не вам рассказали, а вы вдруг стали свидетелем реального поступка доброго ребенка. И с этого момента вы должны будете обращаться к ребенку именно в связи с этим поступком. Вернее, не в связи с этим, а в связи, обращаться к ребенку, несущему в себе эту способность совершать этот поступок.

–  Что значит «обращаться»? Факт понятен, вот ребенок сделал это и это.

–  Вот для того, чтобы определиться, что значит «обращаться», надо еще раз услышать, что сейчас показали нам вот трое, да? , Маргарита, и зовут вас? Елена. Т. е. вот сейчас от чего-то, они же сначала что-то же показали нам. Если ты это узнал в себе, то тогда ты можешь показать, что такое отнестись к доброму.

–  Вот стоит задача: ребенок должен выполнить это и это, реальность ставит такую задачу, или ситуация ставит такую задачу …

–  Видишь, сейчас-то если, твоя ситуация, т. е. если ты принимаешь то же, что приняла сейчас Елена, то у тебя больше таких задач нету, чтобы ребенок что-то делал. На поселении у тебя таких задач нет. Слышишь?

–  Батюшка, задача для всех нас?

–  Нет, для тех, кто принял.

–  Т. е. они, вот дети наши должны вот здесь

–  Слово «должны» – это чья задача? Чья это задача?

–  Наша.

–  Да, вот этих задач нету, на время поселения, вот оставшихся там всего лишь крошечных дней нету задач, Маргарита, у вас.

–  Ну вот они, если вот это доброе у них как проблеск – раз, и все, а потом вот вся чернота, тучами заплыло?

–  Для вас достаточно, чтобы увидеть это доброе?

–  Да.

–  Ну так и теперь будьте все время с этим.

–  А потом он через минуту снова как

–  Так вот это на один миг вспыхнуло – это из него вспыхнуло? Из него. Значит дальше если помрачилось, это в нем осталось?

–  Ну да.

–  Осталось, ну так и будьте с этим. Будьте только с этим. А все, что помрачилось, то в ваши задачи не входит.

–  Только когда человек живет с этими тучами, тучи-то вокруг него

–  Вы задачу свою услышали? Вы ее приняли? Никак не хочу принять, да? У вас нет такой задачи – замечать эти тучи. Пожалуйста, да.

–  Потому что я тоже хотела пример привести. Вот как раз может быть про доброе. Но завершился, я считаю, что он отрицательно завершился. Получилось так, что Наталья …, она попросила помочь Алексея Станиславовича, чтобы кто-то картошку почистил к празднику. Вот и я себе значит, так это для себя взяла, отметила, что я ей помогу почитстить картошку, хотя я знала, что это будет долго, и я думала, что сейчас Сашу уложу спать и приду. Пошла его укладывать, а он говорит: «Я пойду с тобой». Я говорю: «Саш, ну там долго чистить картошку». «Я все равно пойду с тобой». Ну и уже в 11-том часу мы пошли картошку чистить. Я удивилась, что он со мной согласился идти, т. е. вот это вот как раз проявление доброго, как-то да, вот он тоже решил со мной помочь. И я ему объяснила, что завтра народу будет много, ну все объяснила. Суть то, что нужно помочь и все, и он откликнулся. Мы пришли чистить картошку, чистили где-то минут до 10-ти первого, или 15-ти и вот в это время конечно он все время, я конечно уже потом проанализировала эту ситуацию, может быть мне надо было как-то вмешаться и самой, мне самой этот момент надо было сделать. Получилось так, что мы чистим, чистим, и вроде бы как в кастрюле убывает картошка, и он радуется и все время он говорит, что ему пюре очень хочется. И вот он уже задолбал уже все-таки этим пюре, что ему хочется пюре, и он уже спрашивает и какая будет картошка и жареная, или там вареная, или какая там. Но ему сказали, что раньше завтрашнего дня не будет картошки. Он даже спрашивал, что вот сейчас две картошенки можно взять. Но объянили, что это на завтра все. И вот получается так, что, а Илья Юрьевич, он все время мыл картошку, и туда, откуда мы брали ее, т. е. у нас убывает, а он подсыпает туда картошку. И я смотрю, что Саша уже вот, увидел, что значит, картошка-то прибывает, а ему уже делать-то не хочется. Он чистил сначала плохо так, а потом уже даже хорошо стал чистить. И эта картошка все прибывает и в одну кастрюлю и во вторую кастрюлю, короче говоря, дело заканчивается тем, что он уже изнемогает. Вот я вижу сама, что нам надо было какой-то объем взять, вот как по правилам, взять с ним объем и выполнить его до конца, этот объем и тогда мы удовлетворенные оба пошли, а тут значит получилось у нас так, что вот эта картошка прибывает, и он уже значит весь в таком состоянии, что не хочет уже ничего делать через силу, и вот мы досидели до 15 минут первого и он уже «все, больше я не могу». Т. е. картошки ему не дали, Илья Юрьевич все насыпает и насыпает ему больше и он уже до предела себя, сколько он мог, говорит, что все, я пошел. Ну пошел, тут уж вроде бы как и я собралась, думаю, ну надо же мне хоть как-то с ним, и я поплюхала за ним. И мы не выполнили правило, что, т. е. до конца не довели свою работу. Объем не взяли, качество вроде бы как у нас было, можно сказать, что хорошее, а до конца вот работу эту не довели. И получилось, что я, никакого как бы вот, воспитательного, и не получилось вот что-то доброе в нем открыть, и плюс еще под дороге пошли, он бубнил, что это я его сюда притащила, и зачем я его фонарик взяла, ну и во всяких выражениях там. И мы расстались.

–  Да, ну вот, так как, видите, нам надо сейчас, т. е. сохраняясь все-таки в условиях школы, да? А не просто консультации, выделить здесь два момента. Причем мы сейчас больше занимаемся первым, а вторым сейчас на этом занятии школы мы не занимаемся. Значит первый момент тот, что оказывается есть доброе в ребенке, оказывается, это случилось в реальном факте и мы были свидетелями и реально пережили это его доброе в нем. И оказывается мы способны иметь отношения с этим добрым. Это было всего лишь на этот момент, вот, это было правда в состоянии, что мы были очень удовлетворены от того, что в нем доброе все-таки есть, вот и мы может быть услаждались тем, что он у нас добрый. Значит задача сейчас вот сегодняшней школы в том, чтобы вообще выделить эту область нашего пребывания с ребенком. Когда мы оказывается можем пребывать с добрым ребенком. Забыв при этом, что он в других местах и в другие моменты может быть не добрым, забыв в этот момент, да? Так же было? Вы забыли в это время? Вы забыли про школьных учителей, которые что-то там наговаривали нам, может быть и правдиво. Забыли про то, что здесь масса народа, которые могут тоже с чем-то там в нем столкнуться. Перед вами было только одно доброе сына. Так вот оказывается это свойство вас быть с добрым сыном в вас оказывается есть. Что вы оказывается не вся темная. А вот моментами, когда доброе сына реально происходит, вы тоже светлая. Другое дело, задача нынешней именно школы обнаружить, что оказывается держаться в этом добром сына вы не можете. Как только это доброе сына в самом же сыне начинает помрачаться, то вместе с ним помрачаетесь и вы. И сразу же в вас выплывают тут же на горизонте все хари учителей, все хари окружающих людей, которые теперь на вас, я по поводу харь говорю, вспоминая отца Артемия. Он, ему как-то задали вопрос, значит батюшка, скажите, а чем кришнаиты отличаются от православных? А он и говорит, ну как чем? Они же вот чем отличаются, они же молятся как? «Хари, хари, хари, хари» – и вот уж хари окружили нас. «Хари Кришна» же они, да? Вот весь ответ был, да? Я из этого ответа говорю вам тоже самое. Т. е. как только помрачается ваш сын, так сразу же помрачаетесь вы и сразу вас обступают разные хари. Ну вот значит задача сейчас получается для вас – уметь стоять в добром сына даже когда он у вас помрачится. При этом зная, что доброе никуда не делось, оно в нем, и если вы будете оставаться к доброму сына, то этим самым вы его и поддержите. Кто еще может его поддержать в его добром? Сам он себя поддержать в добром не может сейчас, воспитателя не всегда вовремя найдется, нужного, да. А вы постоянно под руками. Вот и будьте. Так вот, второе в этой ситуации, это уже мастерство обращения с ребенком в его добром, т. е. как ребенку помочь в этом добром устояться. И для этого требуется педагогическое мастерство. Об этом мы сегодня говорить не будем, вот хотя явно дальше напрашивается вопрос, как же все-таки надо было и даже сама Лена говорит, что уже да, она поняла частично, как это надо было, что надо было просто отмерить, сразу же взять задание, элементарные правила родительских правил. Надо было взять, да это же надо было взять в навык вообще. Любое дело, к какому бы вы доброму не приступали с ребенком, всегда сначала определяйте объем этого дела. Причем с ним надо трезво и разумно определить, определяет он, а вы ему только помогаете. Не вы сказали, что вот, как надо действовать, Вениамин Леонидович, да – будешь делать столько-то, задача партии и правительства. А нет, он должен определить объем, а сколько ты собираешься сделать? Он же уже откликнулся добрым. И коль он откликнуся, он уже ставит задачу. Дальше только надо, чтобы он эту задачу поставил трезвенно, к сожалению, дети еще этого не умеют делать, да и мы с вами тоже не всегда умеем это делать. Вместо терзвенности ставим эту задачу завышенно, увлекшись, либо заниженно, занимаясь самоедством себя, т. е. занижая свое доброе. А нельзя этого делать, и то и другое есть грех. Да? Ибо добродетель есть та, которая ни в право, ни в лево не уклоняется, а посредине, точно соответствует ситуации просто. Добродетель, она соответствует ситуации. И поэтому необходимо, а ситуацией для ребенка является его собственная возможность. Он должен ее взвесить и увидеть, да, я могу сделать столько-то. Может быть ты недооцениваешь себя, может быть ты можешь сделать больше, но это не надо говорить ребенку, а надо сказать по-другому, что давай действительно сделаем столько, а если ты сделав, захочешь или услышишь, что можешь сделать больше, следующую задачу поставишь там. Там поставишь следующую задачу. Значит вот это уже относится к мастерству. Правильно? Вот. (что-то спрашивается про плод работы) Да, но это не просто плод, объем этого плода. Потому что некоторые плоды измеряются в объеме. В данном случае в картошке объем и качество, да? В картошке было. Задача не поставлена, а Господь взял и маму вразумлял. Через кого там? Насыпавшего? Вот, видите, поэтому мы дальше уходить в мастерство не будем сейчас, потому что мы сейчас не об этом. Центральное нам надо сейчас усвоить, что оказывается вот нам всем надо научиться ставить родительскую задачу. А не правительственную. И в этом плане конечно же даже, когда через учителей правительство будет озадачивать наших детей так и сяк, всяко-разно, да, имея тем не менее родительскую задачу, не поддаваться этим правительственным задачам. Только таким образом и в конечном итоге сможем вырастить детей самих в возможности личного восприятия и правительственных задач тоже. Т. е. это не к тому, чтобы вообще мы с вами сделались бы и вне Отечества, потому что и задачи Отечества надо брать на себя. Но для этого надо брать-то доброе, а доброе воспитать можно только в семье. Поддержать, развить в ребенке может прежде всего семья, вернее, не только семья, прежде всего семья. Значит, это первое. Второе, мы сегодня с вами попробовали такое действие с моей помощью, собственно говоря, чему я помогал сейчас вам? Своими вопросами я не отвечал за вас, отвечали же вы. Отвечали при этом, разглядев самое себя. Не придумав про себя, не сказав нечто кажущееся, не сделав какие-нибудь логические продолжения своих размышлений, а реально посмотрев на то, что в вас сейчас происходит по отношению к детям. Вот этот взгляд на реальность, что происходит к кому-либо есть разумение себя. И задача нашей сейчас школы материнской – это освоить действие разумения себя, потому как без него никакого родительства быть не может. Без него что происходит? Каждый из нас сидит в самообольщении, да? И при этом не распознает, оказывается, своих действий. А одновременно сливается со своими содержаниями. Содержание-то хорошее и задачи ставит по содержаниям. А исполняет при этом по действиям. Но тогда он исполняет не те задачи, которые ставит, а те, которые подспудно имеет, оказывается. Задачи ставит-то он хорошие же, да? А оказывается, сформулировав или же обозначив задачу хорошую, дальше берет задачу другую, ту, которая подспудно лежит, т. е. задачу катка, или же задачу внедрения и начинает эти задачи выполнять, т. е. совершенно иные и этого не подозревает. Вот это вот неподозревание того, что мы оказывается по действиям выполняем иные задачи, нежели по содержанию, чем ставим, да, это и есть разумение, разглядеть это и есть разумение себя. И благодаря этому разумению восстать из своих худых механизмов, это механизм самолюбия, или родительского эгоизма, котрый оказывается имеет еще отношение к личностному эгоизму, да? Т. е. оказывается такое извращение родительства происходит по причине зависимости от людей. Греховной зависимости от людей, от мнения окружающих людей. Ну и в целом получается, что мы коль пребываем в греховной зависимости, то мы постоянно находимся в разъединении с Богом. Значит в результате мы должны сегодня услышать, что наше воспитание детей, реальное воспитание, т. е. то, что мы реально делаем по отношению к ним, это каток, внедрение, да, оно лежит все за пределами церкви. Это все внецерковные действия. Это все область внецерковная. Не удивительно, что после такого пребывания в семье дети реально церковными не становятся. Внешне они идут в церковь, потому что как же не пойти, мама же туда пошла, а без мамы не могу настолько, что даже отпустить ее на занятия не могу к вящей радости мамы. Она тут похваляется только что, вот она там не хочет его рядом с собой содержать, это она только снаружи нам так похваляется. Ну и для себя тоже, а на самом-то деле это же мама не хочет отпустить ребенка, ее внутренняя антизадача именно такая – дитя при мне и точка! Ну а дитя уже настолько извращено, что ему это только и надо. И попробуйте теперь, если вдруг мама внешне даже примет задачу, что надо его от себя оторвать, понесет его отсюда, начнет от себя физически отделять, он начнет орать, естественно, а как же? Что ему остается делать, когда его собственная же жизненность начинает подавляться. Или самостоятельность подавляется мамой – то была нормальной мамой, а то вдруг что-то с ней сделалось. Сходила, называется, на занятие. А теперь надо ее вернуть и поставить на место. Для этого использовать все средства, какими владею. Начнем с капризов, потом перейдем в ор, потом начнем драться, кусаться, а там глядишь еще какие-нибудь подвохи делать маме, что в конечном итоге, ах, если она меня все-таки оставила, так я сейчас сделаю всем подвохи, все заорут и мама все равно прибежит. Ну вот дальше уже это творчество полубесовское, в детях вот, к сожалению, которое очень активно сейчас происходит со всеми детьми. Так вот мы с вами разумением себя должны освободиться от этих внутренних падших механизмов и увидеть, что пока мы в них находимся, как бы там с вами не пытались воцерковить наших детей, все наше воцерковление внешне. Да, ребенок потянулся за мамой, потому что мама пошла в храм. И он в храме. Не потому что он хочет быть с Богом. Хотите проверить? Очень просто. Пришли с ребенком в храм, поставьте его перед собой, а сами уйдите. Что произойдет с вашим ребенком? Если он останется стоять в храме, то значит он действительно пришел к Богу. Значит в нем есть церковное чувство. А если он тут же развернулся и с криком «мама!», не обращая внимание на молитву, на благоговейнейшие молитвы Херувимской, понесется вон из храма, значит он и не был здесь с Богом. Он был с мамой. Или же если он в 11, 12 лет все-таки согласился пойти исповедаться, причаститься, и прочитал весь список грехов, который вы ему там написали, то от этого ровным счетом ничего не изменилось. И священническое «прощаю и разрешаю» никакого влияния на него не произвело, потому что там нечего прощать и нечего разрешать. Но тогда не удивительно, что по достижении возраста, где его самостоятельность захочет быть уже независимо от вас, т. е. она потеряет внутреннюю прилепленность к матери, или же потеряет внутреннюю обращенность к родителям, чувственную обращенность, которая до 12 лет жива во всех детях, да. И когда он захочет самостоятельности, жить без вас, без родителей, то он и будет эту самостоятельность свою вымерять из своего собственного чувства. А в этих чувствах Бога вообще близко не было. И когда вы были с ним и что-либо делали с ним доброе как бы, оказывается, вы внедряли доброе в него, но оно не внедрилось. Он был вынужден его делать и делал это внешне. И теперь когда он получил внутреннюю свободу самостоятельности, то он конечно же делает так, как велит его собственное внутреннее, а там ничего церковного нет, потому что вы хоть и сами сейчас веруете, но оказыватся, по своим обращениям с ребенком были не в области церкви. Ну и это и есть ответ на вопрос почему сейчас церковь переживает кризис в подростковом возрасте. Наконец об этом все стали активно говорить, ну уж дальше уже просто невозможно на это глаза закрывать. Воскресные школы до 11-12 летнего возраста детей наполнены детьми, а после 12 лет катастрофически редеют, и остаются только лишь единицы, и то те, которых какими-то иными средствами удается батюшкам завлечь. То ли тем, что они там в алтаре, к сожалению, чаще всего безчинствуют, а не в благоговеянии пребывают. Но зато в алтаре. Такой гоголь-моголь выходит из алтаря довольный, что вот он, тут папа и мама не могут войти в алтарь, а он вошел. Ну вот разными такими приемами внешнего тоже порядка, который, к сожалению, думаю, что никакой пользы для поростков, для воцерковления не играет. Это только лишь редкие подростки, которые просто имеют духовный задел, они войдя в алтарь, развиваются благодаря присутствию там благодати. Но они развиваются сами, не по причине того, что священник их там ввел, или как-то отметил, как-то поднял. Наоборот вот эти подъемы, поднятия священнические, они чаще всего действуют как раз на падшее в подростке. Он бы хотел бы идти, в алтаре сохраняться в благоговейном окаянстве своем, а тут батюшка его все время хвалит «вот ты у меня лучший алтарник, вот ты у меня в алтаре теперь будешь постоянно, а эти будут только два-три раза». И он чувствует, что эта подхвальба начинает его соблазнять, он теряет свое благоговейное чувство, он начинает восхищаться собой. Он начинает с этим бороться. Тут получается, что священник создает ему некие искушения. Так ведь, да, получается, к сожалению чаще всего? Так вот все это, в общем-то зная сейчас, мы увидим, что оказывается, да, церковь терпит катастрофу с подростковым возрастом. Не удивительно, что при нас, таких родителях, к подростковому возрасту иным быть просто невозможно. Если только разве в роду есть молитвенный труд, который стяжает для наших подростков нечто, некий духовный резерв. И тогда благодаря этой духовной одаренности подросток будет сам вопреки нашему, к сожалению, антиродительству, и вопреки неправильным антипедагогическим действиям какой-то части церковных служителей, тем не менее, будет развиваться как духовное лицо. Но это все вопреки, а не по причине. Только потому что кто-то в роду нашем положил эти молитвенные труды за наших детей. (задается вопрос о том, через сколько времени может поправиться дело) Через день или через 70 лет. Все зависит от вашей искренности. Если вы сделаетесь как собачка и броситесь к Богу так, как собачка бросается к вам, забыв про все и только живя Богом, то и через день дитя ваше начнет меняться. Или же вы упадете перед образами и из самой глубины сердца принесете покаяние за все то, что вы наделали, то и этим примирением и разрешением вас от греха Господь одновременно разрешает и детей ваших. Все то зло, которое произошло в детях через ваше зло, в котором вы каетесь, при покаянии, разрешая грехи ваши, Господь одновременно и разрешает от влияния этого зла на ваших детей, мужей и жен, на всех ближних. Именно поэтому сказано, что один кается, а вокруг спасаются тысячи, даже не подозревая об этом. Они даже не будут знать о том, что вы там где-то в тиши комнаты, распластавшись на полу крестом, плачете о своих грехах. А в этот момент облегчение чувствуют где-то за тысячу километров ваши дети или ваш муж или ваша жена.

–  Грехи прабабушек, прадедушек не имеют значения, да?

–  Ну да, потому что какие бы грехи там не были, и нераскаянные, они в вас живут как позыв, а уже совершить или не совершить этот позыв – это уже дело ваше. И значит это уже вы будете или совершать грех, или не совершать. Удовлетворить этот позыв, это значит совершить грех. Кто это сделал? Вы же. Поэтому влечения греховные, они в нас да вот, по греху родовому, а исполнение или совершение этих влечений – это уже мы сами. Умножение этих влечений, разжигание этих влечений это тоже мы сами. И начальные первичные влечения они в общем-то в целом не очень-то и большие. Хотя они могут сильно раздуваться нами самими, если мы начинаем их удовлетворять. Ну вот, значит сегодняшняя школа была для того, чтобы научиться, вернее, сейчас не научиться, а взять для себя образ разумения себя. Т. е. оказывается разумение себя это взгляд в реальность происходящего в моей душе. При этом разумение себя может начинаться хотя бы с внешних обстоятельств, т. е. если вы будете сейчас на родовых советах, будете смотреть реальность произошедших событий, попробуйте событие, которое произошло, реально описать, произошло такое, такое событие, я в этом событии делал то-то, то-то, то-то. Причем так как речь идет о разумении себя и описывать надо не всех участников событий, а ваше участие в событии. И при этом реально его описывать, не поддаваясь на желание скрасить, на желание утаить, на желание оправдать себя тут же. Я мол, сделал это, ну вы знаете, потому что, потому что, а он меня вызвал на это тем-то, тем-то. И поэтому когда он начал то-то, то-то, то он и вообще бяка. «Кто бяка, вы или он?» «Я же про него говорю». «Погодите, разумение себя или его вы сейчас производите?» «Себя». «А почему же вы перескочили на него?» «А где, я не заметил, правда». «А вы заметили, что перескочили?» «Теперь да, заметил». «А когда перескочили, заметили?» «Нет». «Давайте вернемся, заметьте». Вот тоже уразуметь момент, когда я вдруг раз с разумения себя вдруг перескочил на событие с его стороны, а потом и на него, а потом в конечном итоге и вообще его заклеймил, сделал его падлой, вот этот вот момент надо обязательно в себе замечать, распознавать. Значит надо вернуться к этому событию, только что рассказу моему и в этом рассказе увидеть – до сих пор я занимался собою, с этого момента я стал заниматься событием, с этого момента я начал заниматься человеком в событии, а с этого человека, я просто взял его и заклеймил, окончательно утвердившись, т. е. заклеймить, это значит окончательно утвердиться собою, да? Вот эти вот шаги падений, это же и есть шаги падений, надо в себе распознавать. Так они все равно происходят, мы никуда от этого сейчас деться не можем. И не в том беда, что они происходят, они происходили и будут происходит еще много времени, а в том беда, что мы не распознаем их, т. е. мы их не разумеем в себе. И поэтому задача сейчас первейшая – это вот разуметь себя и отсюда тогда вот на родовых советах попробуйте просто рассказать, что я делал в этом событии. При этом постарайтесь различать, где вы говорите о том, что вы говорили в этом событии от того, что вы делали при этом, когда говорите. И тогда вы будете различать хотя бы, что вы делаете по содержанию, по содержанию то-то, то-то, то-то я рассказываю, да? А при этом же я еще что-то делаю? Что я сделаю по содержанию, а что я делаю при этом по действию, при этом? Потому что чаще всего да, по содержанию я хотел что-то хорошее внушить моему сыну или дочери, а по действию что при этом я делал? Наезжал катком для асфальта. Или занимался внедрением своих откровений педагогических, полученных на предыдущей школе родительской.

–  Наташа у меня спрашивала как поступить так или так, я говорю, делай как хочешь. Она не в первый раз у меня спрашивает, я не знаю, как поступить, то ли самой сказать как я хочу, то ли дать ей решить, тогда она меня спрашивать не будет.

–  Ну вот то ли самой сказать как я хочу, значит все-таки свое хочу есть, да?

–  Ну в общем ей решать самой.

–  Да, вот поэтому говорите «делай как хочешь». Вот когда вы так скажите, то она сразу услышит «нет, мама, ты все-таки скажи, как ты хочешь». Или же она вам скажет на это «ах так, тогда я сделаю как я хочу». Т. е. о чем это я? Что фактически если у вас хотение есть свое, то вы говорите «делай как хочешь», то она все равно услышит, что у вас есть свое хотение. Ну а дальше включается уже несколько разных вариантов – или она из упрямства сделает назло, пойдет и сделает как хочет, сделает это назло. Либо она сильно смутится этим и пойдет делать, но будет очень не уверена, потому что будет держать ее ваше хотение. Или она пойдет делать все-таки свое хотение, но на вас обидится. Что вы все равно ее не освободили. А своим хотением все равно удерживаете ее на расстоянии. Если вы его имеете в себе, этого достаточно. Думаете вы там еще к этому, переживаете по этому поводу, это уже дело второе. Достаточно уже того, что вы его просто имеете. Так вот задача сегодняшней школы – уразуметь, что оказывается даже когда я говорю «делай как хочешь», я в себе имею имею что?

–  Как надо правильно?

–  Свое хотение. А как надо правильно – это и есть свое содержание. Так вот есть содержание, а есть действие. Содержание – это как надо. А действие – это что? Это ваше хотение. И при этом вы же хотите содержание, да? А содержание хорошее. Содержание-то хорошее. Значит его надо хотеть? Ну тогда вы внедрением или же каток асфальтовый. По своему хотению вы каток асфальтовый. Т. е. вы своим хотением грешите. Содержание-то хорошее, а хотение грех. При этом действует-то содержание или действие? С ребенком? Действует что, содержание или действие? Провозглашается что? Содержание, а действует? Действие. В результате ребенок вырастет у вас противленцем, правильно? Или же будет, наоборот, безинициативным, потому что либо он должен противиться вашему хотению, чтобы исполнить свою самостоятельность, либо он должен свою самостоятельность умять и сделаться не противленцем злонасилию мамы. Т. е. толстовцем. Я сейчас говорю только лишь вам и слышу, что труд-то идет, поэтому вы сейчас слышите, что она делает, то тогда вы с нами, а если вы сейчас соображаете, что я тут говорю, то вы запутаетесь.

–  Вот мы запутались.

–  Поэтому это естественно, что я недаром в самом начале сразу сказал «что вы тут делаете?», т. е. вы начали там выскакивать, подсказывать, еще что-то такое. Я задал вам вопрос «что вы тут делаете?» В этот момент, когда я задавал, я помогал Игорю Ильичу разуметь себя, а вы тут выскакивали. Я просил вас «займитесь собою тоже», вы занялись собою? Или продолжали соображать, что я делаю с Игорем Ильичем? Потом начала говорить Маргарита и тут вы тоже начали выскакивать, вас прямо распирало ей подсказать. Так значит по содержанию вы знали, что ей подсказать, а по действию вас распирало. И тогда я вам говорил «займитесь собою, рассмотрите, делайте то же самое, что делает сейчас Маргарита, а я ей помогаю, вы эти же самые действия начните делать с собой». Вы начали это делать? Или вы начали, продолжали разбираться, что же это я делаю с Маргаритой? Потом встала Елена. Мы опять занимались с Еленой конкретным разумением себя. Лена занималась разумением себя. Вы в это время что делали? Разбирались со мною? Тот, кто разбирался со мною, сейчас окончательно запутается. Потому что то, что происходило сейчас, оно происходит не на уровне содержания, а на уровне делания. Этим деланием являлось разумение себя. Это не содержание и сколько бы я сейчас вам его не описывал, вы бы все равно в делание не вошли бы. Ну я вам сейчас специально демонстрировал, т. е. показывал, что бы вы хотя бы, будучи свидетелями происходящего факта, попробовали бы всем внутренним своим, дарованным, кстати, от Бога, это вот разумение себя – оно даровано всякому человеку как возможность, вы бы попытались делать то же самое вместе с нами. По отношению к себе, ведь ты же разумеешь себя. А не пытались бы содержательно разобраться, что это я такое делаю с поднявшимися людьми. Я ничего не делал. Я задавал вопросы им, а делали они. И теперь то, что они делали, знают только они. И рассказать об этом они никому не смогут. Вернее нет, рассказать-то смогут, а передать это они никому не смогут, потому что это не передаваемо. Опыт же нельзя передать. Опыт можно только пережить. Ну и в то же время вам дать этот опыт, к сожалению, наверное не смогут ни тот, ни другой, ни третий, потому что вы еще не владеете этими вопросами, так как вы только-только сами себя-то пробуете, некая проба произошла сейчас. Вот четыре человека сегодня, включая Людмилу, да, попробовали разумение себя. Все остальные неизвестно что тут делали. Ну Вениамин по переферии соображал, что происходит внутри, и так оставшись на периферии все окончательно перепуталось. Ну может быть это не один Вениамин так. Вот вас как зовут? Лидия. Тоже похоже, что на периферии сидела и так соображала, соображала и сейчас уже не знает, что соображать, да? Вот, вот, понятно. Слово «понятно» – это периферия. Точно так же как «надо» – это требование, да? О, еще раз сказала. Эх, так сладко там быть, да? Или вернее, привычно просто, тем более, если за плечами большая жизнь, наработка привычки, то уйти оттуда очень не просто. Так вот задача сегодня нашей (конец записи)