Сокровенный свет

Артур Макен

СОКРОВЕННЫЙ СВЕТ

1

Однажды осенним вечером, когда легкая голубая дымка скрыла архитектурные несообразности Лондона и придала его панораме великолепие, мистер Чарльз Солсбери неспешно шел вниз по Руперт Стрит, понемногу приближаясь к своему любимому ресторану. Его обращенные вниз глаза изучали мостовую, и, когда он дошел почти до самых дверей, в него с силой врезался прохожий, поднимавшийся по улице вверх.

– Прошу извинить – засмотрелся... Господи, Дайсон!

– Именно так. Как ваши дела, Солсбери?

– Неплохо. Но где вы пропадали, Дайсон? По-моему, я не видел вас лет пять.

– Нет, не совсем. Помнится, когда я сидел на мели, вы навещали меня на Шарлот Стрит.

– Да, действительно. Я даже помню, что вы были должны квартирную плату за пять недель и вам пришлось расстаться с часами за сравнительно небольшую сумму.

– Мой милый Солсбери, ваша память достойна восхищения. Да, у меня не было денег. Но самое интересное то, что вскоре после нашей встречи дела у меня пошли еще хуже. Один из моих друзей, описывая мое финансовое положение, употребил термин «полная труба». Я хочу напомнить, что никогда не одобрял сленга, но ситуация была именно такой. Но, может быть, мы не будем загораживать вход и войдем внутрь? Вдруг кому-нибудь еще кроме нас захочется отобедать. Ведь это, Солсбери, одна из человеческих слабостей.

– Разумеется. Я как раз размышлял, не занят ли стол в углу – знаете, тот, с бархатной обивкой.

–Знаю. Там свободно. Да, как я говорил, дела у меня пошли еще хуже.

– И что же вы предприняли? – спросил Солсбери, снимая шляпу, присаживаясь на край стула и бросая предвкушающий взгляд в сторону меню.

– Что я сделал? Ну как же. Я сел и погрузился в размышления. У меня было хорошее классическое образование и явственное отвращение к бизнесу любого рода; с этим капиталом мне предстояло жить дальше... Господи, и есть же люди, которые находят маслины отвратительными! Какое жалкое филистерство! Вы знаете, Солсбери, я часто думаю, что мог бы писать прекрасные стихи под воздействием маслин и красного вина. Я предлагаю остановиться на кьянти. Оно здесь, возможно, не так уж и хорошо, но графины просто очаровательны.

– На мой взгляд, оно здесь недурное. Мы можем заказать большой графин.

– Прекрасно. Да... После этого я задумался о своих перспективах и решил посвятить себя литературе.

– Неужели? Довольно странно. Тем не менее, как мне кажется, ваши обстоятельства с тех пор значительно улучшились.

– Тем не менее! Какое пренебрежение к благородной профессии! Боюсь, Солсбери, что вы лишены понятия о величии художника. Вы видите меня сидящим за столом – или, во всяком случае, можете увидеть, если пожелаете – с пером, чернилами и обыкновенной пустотой вокруг, а если вы придете через несколько часов, вы обнаружите творение! По крайней мере, есть такая вероятность.

– Разумеется. Я просто полагал, что литература не особо доходный промысел.

– Вы ошибаетесь. Она щедро воздает за труды. В качестве примера могу привести тот факт, что вскоре после нашей последней встречи мне удалось получить небольшой доход. Мой умерший дядя оказался неожиданно щедрым.

– Ах, вот как. Должно быть, это было кстати.

– Это было кстати, вне всяких сомнений. Я всегда рассматривал это как пожертвование на мои изыскания. Я отрекомендовался литератором, но, может быть, мне было бы правильнее назваться исследователем. Человеком науки.

– Черт возьми, Дайсон, вы действительно сильно изменились за последние несколько лет. Сказать по правде, вы представлялись мне городским бездельником вроде тех, что с мая по июль целыми днями шатаются по северной стороне Пикадилли.

– Совершенно верно. Но в то время я, так сказать, бессознательно формировался. Мой отец был слишком беден, чтобы отправить меня в университет. В своем невежестве я роптал на то, что не сумел завершить образования. Но это было заблуждением юности, Солсбери; моим университетом и оказалась Пикадилли. Именно там я начал изучать ту великую науку, которой посвящаю свои силы и сейчас.

–Какую науку вы имеете в виду?

– Науку большого города; физиологию Лондона; буквально и метафизически – величайший предмет, доступный человеческому разуму. Я бы уподобил его изысканнейшему блюду; и все же иногда меня просто оглушает мысль о величии и сложности Лондона. Париж можно понять, потратив достаточно времени на его изучение, но Лондон всегда останется тайной. В Париже можно сказать: «Вот здесь живут актрисы, здесь – богема и неудачники; но в Лондоне все иначе. Можно вполне обоснованно определить некую улицу как место, где, скажем, обитают прачки, но на втором этаже одного из домов неожиданно найдется человек, изучающий корни халдейских слов, а в мансарде отыщется умирающий и забытый художник.

– Я вижу, что вы тот же Дайсон, не изменившийся и не изменимый, – сказал Солсбери, отпив немного кьянти. – Мне кажется, что слишком богатое воображение подводит вас, и тайны Лондона существуют только в вашем сознании. Лично мне этот город кажется достаточно скучным местом. Мы редко слышим здесь о действительно артистичном преступлении, тогда как в Париже это самое обычное дело.

– Пожалуйста, налейте мне еще немного. Благодарю. Вы ошибаетесь, мой дорогой друг, вы действительно ошибаетесь. Что касается преступлений, то Лондону совершенно нечего стыдиться. Наша проблема скорее в том, что нам нужны не Агамемноны, а Гомеры. Что называется, carentquia vate sacro.

– Цитату я припоминаю, но не совсем улавливаю вашу мысль.

– Попросту говоря, в Лондоне нет хороших журналистов, которые специализировались бы на этой теме. Наш средний репортер чрезвычайно скучен; любая история, которую он рассказывает, оказывается испорченной самим процессом рассказа. То, что кажется ему страшным и способно вызвать у него ужас – убого до плачевности. Его не удовлетворит ничего, кроме вульгарной красной крови, и каждый раз, когда он до нее добирается, он сильно преувеличивает ее количество, считая из-за этого, что история удалась. Но ведь это убого. Кроме того, по какому-то любопытному совпадению, именно самые пошлые и жестокие убийства вызывают наибольший интерес и получают самое хорошее освещение. К примеру, я почти уверен, что вы ничего не слышали о Харлесденском деле.

– Нет. Во всяком случае, ничего не могу припомнить.

– Разумеется. А это любопытная история. За кофе я вам ее расскажу. Как вы знаете – или не знаете, – Харлесден расположен на окраине Лондона, но это нечто совсем иное, чем старые добрые замшелые пригороды вроде Норвуда или Хэмпстеда, настолько же иное, насколько эти два пригорода отличаются друг от друга. Хэмпстед, например – это место, где огромное здание в китайском стиле может соседствовать с тремя акрами земли, застроенными домиками из сосновых досок, причем все это в последнее время находят артистичным; а Норвуд – это место, где живут семьи преуспевающих представителей среднего класса, которые покупают дом, «потому что рядом дворец», и начинают тяготиться этой же самой близостью ко дворцу через шесть месяцев. Но Харлесден – это место, в котором нет ничего характерного. Оно слишком ново, чтобы хоть чем-то выделяться. Ряды красных домов, ряды белых домов, ярко-зеленые жалюзи, маленькие задние дворики, которые называют садами, и несколько плохих магазинов, – но в тот самый момент, когда начинает казаться, что портрет этого места готов, все неожиданно исчезает.

– Куда, черт возьми? Я полагаю, дома не рушатся у вас на глазах?

– Не совсем. Но Харлесден как целое исчезает. Улица, по которой вы идете, вдруг превращается в пустынную тропинку, глядящие на вас дома – в вязы, а их задворки – в зеленые луга. Вы мгновенно переноситесь из города на лоно природы. Здесь нет той постепенности перехода, которая свойственна небольшим захолустным городкам, где лужайки и сады постепенно становятся все шире, а дома стоят все реже – граница очень резка. По-моему, жители Харлссдена в основном работают в Сити. Я пару раз видел переполненный автобус, едущий в ту сторону. Но тем не менее, даже в полночной пустыне не бывает так одиноко, как там в полдень. Такое чувство, что попадаешь в мертвый город; залитые солнцем улицы пусты, и мысль о том, что это тоже часть Лондона, – выглядит странной.

Так вот, год или два назад там жил один доктор. Он поселился в самом конце одной из этих сияющих улиц, привинтил к двери медную табличку и повесил красную лампу, но сразу за его домом начинались далеко уходящие на север поля. Не знаю, какая причина заставила его поселиться в таком глухом месте. Возможно, доктор Блэк, как мы его назовем, был предусмотрительным человеком и ориентировался на будущее. Как выяснилось впоследствии, его родственники много лет назад потеряли с ним связь и даже не знали, что он стал доктором, не говоря уже о его местожительстве. Как бы там ни было, он поселился в Харлесдене, имел кое-какую практику и необычайно красивую жену. Люди часто видели их вместе во время прогулок летними вечерами, и, насколько можно было судить, доктор Блэк и его жена были привязаны друг к другу. Эти прогулки продолжались всю осень, а затем прекратились – что особенного: вечера стали холодными и темными, и желающих гулять стало меньше.

В течение всей зимы никто не видел миссис Блэк; своим пациентам доктор обычно отвечал, что «нездорова, но к весне, несомненно, поправится». Но наступила весна, потом лето, а миссис Блэк все так же не было видно, и это стало одной из тем, обсуждаемых за чаепитиями, которые, как вам известно, являются единственным развлечением в пригородах такого рода. На доктора Блэка начали косо посматривать, и его практика, и так небольшая, быстро пришла в полный упадок. В скором времени соседи уже перешептывались, что доктор попросту решил избавится от миссис Блэк, и она мертва.

Но это было не так – в июне ее увидели опять. Это произошло воскресным вечером, в один из немногих прекрасных дней, которые нам дарит английский климат, когда пол-Лондона выезжает в поля на север, юг, восток и запад, чтобы вдохнуть запах цветущего боярышника и посмотреть, не распустились ли уже дикие розы на живых изгородях. Я сам выехал из дома рано утром, довольно долго гулял и, уже направляясь домой, очутился в Харлесдене. Чтобы быть совсем точным, скажу, что я зашел выпить кружку пива в довольно преуспевающее заведение под названием «Генерал Гордон», и, бесцельно бродя после этого неподалеку, заметил необъяснимо соблазнительную дыру в живой изгороди. За ней был луг, по которому я решил прогуляться.

Мягкая травка удивительно благотворно действует на ноги после этих адских пригородных дорожек с разбросанным гравием, и через несколько минут ходьбы я решил присесть на берегу и покурить. Поигрывая кисетом, я глядел в сторону домов; вдруг я почувствовал, как у меня перехватило дыхание и зубы застучали друг о друга, а только что скрученная сигарета, которую я держал в руке, переломилась – так сильно я ее сжал. У меня возникло ощущение, что по моему позвоночнику пропустили электрический ток, и в течение какого-то времени, которое было очень коротким, но показалось мне чрезвычайно долгим, я пытался осознать, что со мной случилось. И тут я понял, что заставило меня содрогнуться словно в агонии: мой взгляд упал на последний дом из стоявшего передо мной ряда, и в верхнем окне этого дома на крохотную долю секунды мелькнуло лицо.

Это было лицо женщины, но это не было лицо человека. Солсбери, во время трезвых английских богослужений, сидя на своих местах в церкви, все мы слышали о неутолимой страсти и неугасимом огне, но из нас очень мало кто из нас понимает, что на самом деле означают эти слова. Я полагаю, что и вы не знаете. Когда я увидел это лицо в окне – представьте, надо мной было голубое небо, временами налетал теплый ветер, – я понял, что заглянул в другой мир. Заглянул через окно самого обычного, недавно построенного дома – и увидел разверзшийся ад.

Когда первый шок прошел, я подумал, что мог упасть в обморок: мое лицо покрыл холодный пот, а дыхание стало прерывистым, как у утопающего. Наконец, мне удалось встать; я выбрался обратно на улицу и увидел на столбе перед воротами табличку «Д-р Блэк». Было ли это знаком судьбы или просто удачей, но в этот самый момент открылась дверь, и вниз по ступеням сошел человек. У меня не было сомнений, что это доктор собственной персоной. Он принадлежал к часто встречающемуся в Лондоне типу: высокий и худой, с одутловатым нездоровым лицом и унылыми черными усами. Он посмотрел на меня, когда мы разминулись на тротуаре, и хоть это был обычный взгляд, которым пешеходы обмениваются, оказавшись на расстоянии фута друг от друга, я сразу понял, что это весьма странный и тяжелый человек. Как вы понимаете, я пошел своей дорогой, слишком озадаченный и потрясенный тем, что мне довелось увидеть. Позже я еще раз посетил заведение под названием «Генерал Гордон» и наслушался обычной болтовни о семействе Блэков. Я не упоминал того, что видел в окне женское лицо, но я услышал, что миссис Блэк вызывала всеобщее восхищение своими золотыми волосами – а то, что совсем недавно наполнило меня неописуемым ужасом, было как раз волной распущенных желтых волос, подобных сияющему ореолу вокруг лица сатира. Все это невероятно угнетало меня, и, придя домой, я изо всех сил попытался счесть происшедшее обманом зрения – но безуспешно. Я отлично знал, что наблюдал именно то, о чем рассказал вам, и был уверен, что видел именно миссис Блэк. Кроме того, были еще местные слухи, подозрения в преступлении, которые, как я убедился, были безосновательны – но сам я твердо знал, что в этом ярко-красном доме на углу Девон Роуд происходит что-то чудовищное; основываясь на этих двух предпосылках, я и попытался дать случившемуся разумное объяснение. Вскоре я обнаружил, что тайна поглотила меня; я ломал над ней голову снова и снова, заполнял минуты отдыха попытками связать воедино нити своих размышлений, но ни на шаг не приблизился к отгадке.

Шло лето, и загадка становилась все туманней и неотчетливей, приобретая сходство с постепенно забывающимся кошмарным сном месячной давности. Полагаю, что постепенно она оказалась бы вытесненной на задворки памяти – я не забыл бы ее совсем, потому что такое забыть невозможно, – но однажды утром, когда я читал газету, мое внимание привлекла заметка в двадцать-тридцать строк; заголовок гласил «Харлесденское дело», и я сразу же понял, что сейчас прочту. Миссис Блэк была мертва. Блэк вызвал другого доктора, чтобы засвидетельствовать факт смерти, и что-то вызвало у того подозрения. Началось расследование, и было произведено вскрытие. Каков был результат? Признаюсь, я был изумлен. Двое докторов, которые изучали тело, были вынуждены сознаться, что никаких следов преступления нет; их самые изощренные тесты и методы не смогли обнаружить присутствия даже мельчайшего количества яда. Они пришли к выводу, что смерть была вызвана странной и любопытной с медицинской точки зрения формой заболевания мозга. Ткани мозга и молекулы серого вещества претерпели ряд необычайных изменений; младший из докторов, имевший репутацию специалиста по заболеваниям мозга, сделал несколько замечаний, которые поразили меня уже тогда, хотя в тот момент я не осознал их полного значения. Он заявил: «В начале исследования я с изумлением обнаружил симптомы совершенно неизвестного мне случая, несмотря на то, что мой опыт достаточно широк. Я не стану описывать эти симптомы сейчас – достаточно будет сказать, что во время исследований мне было трудно поверить, что передо мной находится человеческий мозг». Это заявление было достаточно удивительным, и следователь спросил, не означает ли это, что мозг покойной напоминал мозг животного. «Нет, – ответил доктор, – я не стал бы употреблять такую формулировку. Некоторые следы, которые я заметил, свидетельствуют о чем-то похожем, в то время как другие, наиболее удивительные, демонстрируют нервную организацию совершенно иного типа, чем у человека или животных». Это звучало необычно, но суд, разумеется, подтвердил своим вердиктом смерть от естественных причин, и дело было закрыто. Но после того, как я прочел слова доктора, я понял, что хочу знать значительно больше, и приступил к расследованию, которое обещало стать крайне интересным. Мне пришлось преодолеть множество препятствий, но удалось-таки добиться успеха... О Господи, дружище, я совершенно позабыл о времени. Знаете, сколько мы здесь сидим? Четвертый час. На нас уже глазеют официанты. Давайте попросим счет и покинем это место.

Солсбери и Дайсон молча вышли на улицу и некоторое время стояли под холодным ветром, глядя на оживленное движение вдоль Ковентри Стрит, вслушиваясь в звонки кэбов и крики разносчиков газет; сквозь эти звуки время от времени проступал отдаленный шум Лондона.

– Странная история, не правда ли? – сказал Дайсон. – Что вы об этом думаете?

– Дорогой друг, я не слышал продолжения, поэтому подожду со своим мнением. Когда я смогу услышать конец?

– Приходите как-нибудь ко мне. Скажем, в следующий четверг. Вот адрес. До свидания – мне в сторону Стрэнда.

Дайсон остановил проезжавший мимо кэб, и Солсбери, повернув на север, пешком отправился домой.

2

Мистер Солсбери, как уже можно было понять из нескольких наших замечаний, был молодым джентльменом, чей на редкость устойчивый интеллект легко смущался и отступал перед лицом таинственного и необъяснимого. Солсбери обладал врожденной нелюбовью к парадоксам. Во время обеда в ресторане он почти в полном молчании выслушал странную смесь неправдоподобных заявлений, скрепленную воедино исключительно изобретательностью прирожденного нарушителя спокойствия, который только что нырнул в глушь Сохо (ибо его настоящее местопребывание располагалось среди выдумок и тайн) – и сейчас, когда все это осталось позади, Солсбери ощущал усталость. Он пересек Шефтесбери Авеню возле северной части Оксфорд Стрит и по дороге принялся размышлять о возможной судьбе Дайсона, решившего посвятить себя литературе и облагодетельствованного предусмотрительным родственником.

Напрашивался вывод, что такое живое воображение, соединенное с такой душевной тонкостью должно было быть вознаграждено либо работой, связанной с ношением на груди и спине пары фанерных щитов с рекламой сэндвичей, либо флажком стрелочника. Поглощенный этим потоком мыслей и все же восхищенный неестественной сноровистостью ума, которая позволила превратить лицо больной женщины во что-то необычное и придать истории о заболевании мозга мрачную романтичность, Солсбери шагал по тускло освещенным улицам, не замечая ни порывов холодного ветра, который вырывался из-за углов и крутил мусор над мостовой, ни черных туч, собравшихся над бледно-желтой луной. Даже две-три заблудившиеся капли дождя, попавшие ему в лицо, не отвлекли его от размышлений, и только когда свирепый порыв смешанного с водой ветра пронесся вниз по улице, он стал осматриваться в поисках возможного убежища. Ливень, подхлестываемый ветром, обрушился на землю с яростью урагана, со свистом разрывая воздух и расшибаясь о камни мостовой; вскоре целые потоки воды хлынули вдоль тротуаров и воронками закружились над засоренными водостоками. Несколько случайных пешеходов, которые до этого скорей просто шатались по улице, чем куда-то шли по ней, подобно испуганным кроликам разбежались по невидимым убежищам, и сколько бы времени Солсбери ни пытался свистом подозвать кэб, кэб не появлялся.

Он огляделся по сторонам, пытаясь понять, насколько далеко от спасительной гавани Оксфорд Стрит он оказался, но этот район был ему незнаком. Бесцельно гуляя, он забрел в неизвестное место, настолько глухое, что поблизости не было даже пивной, в которой за скромную сумму в два пенса можно было бы найти прибежище. Фонарей на улице было всего несколько, и они стояли далеко друг от друга; за их грязными стеклами горели слабые масляные огоньки, и в их дрожащем мерцании Солсбери различил большие и мрачные старые дома, которыми была застроена улица. Он торопливо пошел вперед, сжимаясь под ударами дождя и глядя на бесчисленные дверные замки и почти стертые временем надписи на медных табличках под ними; над многими дверьми выступали причудливо украшенные навесы, покрытые полувековой копотью.

Ливень становился все яростней. Солсбери промок до последней нитки, с его новой шляпой было покончено, а Оксфорд Стрит была все так же далека; поэтому, заметив впереди темную арку, он испытал большое облегчение – если уж не от ветра, то от дождя там можно было спастись.

Солсбери нашел угол посуше и огляделся. Он стоял в темной подворотне, и узкий проход за его спиной вел куда-то в неведомые области мира. Некоторое время ушло у него на малоуспешные попытки избавиться хотя бы от некоторого количества пропитавшей его одежду влаги. Неподалеку проехал кэб, а затем внимание Солсбери привлек долетевший сзади шум. Шум приближался, и вскоре уже можно было различить пронзительно-хриплый женский голос, отвергающий чьи-то домогательства и выкрикивающий угрозы с такой силой, что даже камни откликались эхом с теми же интонациями, в то время как иногда возникавший мужской голос бормотал что-то неразборчиво-увещевательное. Несмотря на полное отсутствие романтичности, Солсбери имел некоторый вкус к уличным склокам и иногда, находясь в легком подпитии, даже выступал в них в любительской категории, поэтому он приготовился слушать и наблюдать с тем сладким предвкушением, которое охватывает перед спектаклем завзятого театрала.

К его разочарованию, однако, скандал быстро стих, и остались только приближающиеся к нему нетерпеливые женские шаги и грузный топот мужчины. Скрытый тенью стены, он видел, как две фигуры подходили все ближе; мужчина был явно пьян и тратил много усилий, чтобы избежать столкновений со стенами; в его покачиваниях из стороны в сторону было что-то от борющегося с ветром корабля. Лицо женщины было залито слезами. Она глядела прямо перед собой, но в тот самый момент, когда они проходили мимо Солсбери, пламя в ее душе вспыхнуло вновь, и она обрушилась на своего спутника:

– Ты низкий мерзавец, подлый, презренный трус, – заговорила она после неразборчивого потока проклятий, – ты считаешь, что я живу для того, чтобы всю жизнь работать на тебя и прислуживать тебе, пока ты гоняешься за этой девкой с Грин Стрит и пропиваешь каждый пенни, который у тебя появляется! Ты ошибаешься, Сэм. Я больше не собираюсь этого терпеть. Будь ты проклят, грязный вор! Я больше не хочу иметь ничего общего с тобой и твоим хозяином. Ты можешь делать что угодно – единственное, чего мне хочется, это чтоб все кончилось для тебя как можно хуже.

В руках у женщины мелькнул лист бумаги; она скомкала его и швырнула прочь. Он упал у ног Солсбери. Женщина рванулась вперед и исчезла в темноте; ее спутник медленно поплелся следом, бормоча что-то неразборчиво-озабоченное. Солсбери выглянул из подворотни – тот брел по тротуару, время от времени останавливался и, некоторое время покачавшись на месте, начинал нерешительное движение вперед по новой траектории.

Небо уже прояснилось, и высокие белые облака плыли мимо луны, задевая ее своими рваными краями. Луна то появлялась, то исчезала, и, дождавшись момента, когда ее ясный белый свет упал в проход, Солсбери нагнулся и увидел маленький комок мятой бумаги, который женщина швырнула на мостовую. Крайне заинтересованный, Солсбери подобрал его, сунул в карман и продолжил свое путешествие.

3

Солсбери был человеком привычки. Когда, промокший до костей, в прилипшей к телу одежде и гадко сочащейся шляпе, он вернулся домой, первым делом он подумал о своем здоровье (о нем он проявлял непрестанную заботу). Поэтому, сняв одежду и облачившись в теплую сорочку, он приступил к приготовлению потогонного средства, в качестве которого он использовал смесь джина с горячей водой – ее он обычно подогревал над одной из тех спиртовых ламп, которые чуть смягчают тяготы жизни современного отшельника. Вскоре приготовления были закончены, и смятенные чувства Солсбери несколько успокоились под воздействием выкуренной им трубочки; придя в состояние блаженной безучастности, он лег в постель, не думая ни о своем приключении в темной подворотне, ни о зловещих фантазиях Дайсона, омрачивших его обед.

На следующее утро Солсбери позавтракал в том же состоянии духа – его правилом было ни о чем не думать до завершения трапезы. Но когда стоявшие перед ним тарелка и чашка опустели, и в его руке задымилась утренняя трубка, он вспомнил о маленьком комке бумаги и начал шарить в карманах своего мокрого пиджака. Он не помнил, в какой карман он сунул свою находку, и, обыскивая один карман за другим, испытал страх, что не обнаружит ее вообще, хотя вряд ли он сумел бы объяснить, почему он придает такое значение предмету, которому, скорей всего, место было в куче мусора. Но он облегченно вздохнул, когда его пальцы коснулись мятого комка, лежавшего во внутреннем кармане.

Осторожно вынув скомканный листок, он положил его на маленький столик перед креслом с такой осторожностью, словно в руках у него был драгоценный камень. Некоторое время он сидел и курил, разглядывая свою находку и перемещаясь от искушения бросить ее в огонь, дабы покончить со всей этой историей, к попыткам догадаться, что написано на бумаге, и почему рассерженная женщина с такой силой отшвырнула ее прочь. Как и следовало ожидать, верх взяло любопытство – Солсбери взял бумажку и развернул ее с легким отвращением.

Перед ним лежал грязный листок обыкновенной бумаги, выдранный, по всей видимости, из дешевого блокнота. На нем было несколько строчек, написанных странным судорожным почерком. Солсбери наклонил голову, нетерпеливо прочел написанное на листке, глубоко вздохнул, откинулся в кресле, широко открыл глаза и неожиданно для себя залился смехом, таким долгим, громким и раскатистым, что хозяйский ребенок этажом ниже проснулся и откликнулся испуганным плачем. Но Солсбери продолжал хохотать во все горло, перечитывая то, что казалось лишенной всякого смысла чушью:

«К. пришлось уехать к друзьям в Париж, – гласила запись, – Трэверс Хэндл С».

«Раз – трава,
Два – вдова,
Три – кленовые дрова».

Солсбери взял лист, смял его точно так же, как рассерженная женщина прошлой ночью, и нацелился комком в камин. Однако он не швырнул его туда, а небрежно бросил на стол и опять засмеялся. Полный идиотизм надписи был даже оскорбителен, и ему стало стыдно за свой интерес – нечто подобное испытывает человек, который, открыв газету, с надеждой углубляется в колонку срочных объявлений, но не находит ничего, кроме банальной рекламы.

Солсбери подошел к окну и выглянул наружу. Там текла вялая утренняя жизнь его квартала – девушки в неряшливо отутюженных платьях чистили Пороги, совершали обычный обход продавец рыбы и мясник, стояли у дверей своих лавок мелкие торговцы, изнемогающие от отсутствия клиентов и смысла жизни. Висящая в отдалении синеватая дымка наделяла вид из окна некоторым величием, но в целом картина была удручающей и могла бы привлечь интерес разве что человека, занятого изучением лондонской жизни во всех се аспектах.

Солсбери с отвращением отошел от окна и уселся в мягкое кресло, обитое ярко-зеленой тканью и украшенное желтым позументом – мебель была гордостью его хозяйки. Здесь он погрузился в свое обычное утреннее занятие – внимательнейшее чтение романа на тему любви и конного спорта, написанного в манере, заставлявшей предположить добросовестно-целомудренное сотрудничество конюха и курсистки. Будь все как обычно, роман поглотил бы его внимание как минимум до полудня, но в этот день он быстро начал ерзать в кресле, откладывал книгу и брал ее снова, и в конце концов начал раздраженно ругаться про себя. Приходилось признать, что идиотская считалка с найденного в подворотне листка прочно засела в его голове, и что бы он ни делал, не было никакой возможности прекратить это внутреннее бормотание: «Раз – трава, два – вдова, три – кленовые дрова». Это стало настоящей мукой, совсем как какая-нибудь модная песенка из репертуара мюзик-холла, распеваемая повсюду в любое время дня и ночи и по меньшей мере полгода вдохновляющая уличных мальчишек.

Солсбери вышел из дома и попытался избавиться от приставшей к нему считалки среди толкотни и уличного шума. Но то и дело он замечал, что идет по какому-нибудь пустынному переулку в стороне от людского потока, ломая голову над смыслом этой, очевидно, бессмысленной фразы.

Когда наступил четверг, Солсбери почувствовал облегчение, вспомнив, что ему предстоит встреча с Дайсоном; болезненные выдумки оригинала-литератора показались ему занимательными в сравнении с лабиринтом, в который попал его рассудок, без конца твердящий одно и то же заклинание.

Жилище Дайсона располагалось на одной из тихих улиц, спускающихся от Стрэнда к реке, и когда Солсбери поднялся по узкой лестнице в комнату своего приятеля, он увидел, что дядюшка Дайсона и впрямь оказался полезен племяннику. Покрытый ковром пол сиял и переливался всеми красками востока – это был, как с некоторой напыщенностью сообщил Дайсон, «закат в мечте», а шторы с поблескивающими золотыми нитями преграждали тусклому свету уличных фонарей путь в комнату. На полках мореного дуба стояли кувшины и тарелки старинного французского фарфора, а офорты на превосходной японской бумаге были явно не из тех, что можно приобрести на Хэймаркет или Бонд Стрит. Присев возле камина, Солсбери вдохнул смешанный запах благовоний и табака и ощутил некоторую растерянность перед всем этим великолепием после зеленого репса, олеографий и зеркала в позолоченной раме, украшавших его собственные апартаменты.

– Рад, что вы пришли, – сказал Дайсон. – Уютная комнатка, не правда ли? Вы неважно выглядите, Солсбери. Что-нибудь не так?

– Нет, но я, признаться, сильно измотался в последние несколько дней. Дело в том, что со мной произошел странный... Произошло странное приключение, можно сказать так. Сразу после нашей встречи. Я испортил себе немало нервов. Но самое любопытное в том, что все это полная чушь. Потом я расскажу. Вы, кажется, собирались продолжить ту странную историю, которую начали в ресторане.

– Да. Но я боюсь, Солсбери, что вы неисправимы. Вы раб того, что вы называете реальной действительностью. Согласитесь, что в глубине души вы считаете всю свойственную этой истории необычность моей выдумкой, а на самом деле она проста, как полицейский протокол. Но раз уж я начал, я продолжу. Перед этим мы что-нибудь выпьем, а вы вполне можете закурить свою трубку.

Дайсон подошел к дубовому серванту и вынул из него пузатую бутылку вместе с парой позолоченных стаканов.

– Бенедиктин, – сказал он, – выпьете немного?

Солсбери согласился, и следующие несколько минут оба они сосредоточенно курили, прихлебывая из стаканов. Наконец, Дайсон начал.

– Так, – сказал он, – мы остановились на дознании? Нет, с этим мы покончили. А, вспомнил. Я сказал, что в целом добился успеха в своем расследовании, не так ли?

– Да, именно так. Если быть абсолютно точным, последними вашими словами были «несмотря ни на что».

– Абсолютно точно. Позапрошлой ночью я думал об этом и пришел к выводу, что это «что», на которое я отказываюсь смотреть, на самом деле очень большое «что». Чтобы выразиться яснее, признаюсь: все, что мне удалось выяснить, на самом деле ни к чему не сводится. Я так же далек от сути дела, как и прежде. Однако я могу рассказать вам то, что знаю. Вы помните, что на меня произвели большое впечатление слова одного из участвовавших в дознании докторов. Поэтому я решил, что в первую очередь надо попытаться вытянуть из доктора что-нибудь более вразумительное. Мне удалось добиться, чтобы меня представили ему, и он назначил мне встречу. Он оказался приятным и добрым человеком, довольно молодым и совершенно не похожим на типичного служителя медицины – наша встреча началась с того, что он предложил мне виски и сигары. Я решил, что нет смысла ходить вокруг да около, и начал с того, что меня поразило его заключение, приведенное в статье о Харлесденском деле – с этими словами я протянул ему газету, где его слова были подчеркнуты.

«Оно поразило вас, вот как? – сказал он, с любопытством глядя на меня. – Ну что ж, все Харлесденское дело поразительно. Я думаю, что некоторые его детали просто уникальны – без всяких преувеличений».

«Именно так, – отозвался я, – именно поэтому я проявляю к нему интерес и хочу узнать о нем больше. Мне кажется, что если кто-нибудь и способен дать мне интересующую меня информацию, так это вы. Что вы думаете по этому поводу?» Это был очень откровенно поставленный вопрос, и доктор несколько опешил.

«Насколько я понимаю, – сказал он, – вами движет чистое любопытство. Думаю, что вполне могу изложить вам свое мнение. Так вот, мистер э... мистер Дайсон, я полагаю, что мистер Блэк убил свою жену».

«Но ведь вердикт, – сказал я, – вердикт был следствием вашего собственного заключения».

«Это верно. Но вердикт был вынесен на основании фактической стороны наблюдений, которые сделали мы с коллегой, и, учитывая все обстоятельства, я считаю, что следствие поступило очень разумно. Не представляю, что еще они могли сделать. Но я придерживаюсь своей точки зрения, и хочу добавить, что меня не удивляет поступок Блэка. Я считаю, его действия были оправданы».

«Оправданы! Как вы можете говорить такое?» – воскликнул я. Как вы понимаете, я был изумлен этими словами. Доктор сделал полный оборот на своем вертящемся стуле и пристально поглядел на меня перед тем, как ответить.

«Как я полагаю, вы не являетесь ученым? Нет. Тогда будет бессмысленно углубляться в детали. Я всегда был однозначно против всяких попыток совмещения психологии с физиологией, и считаю, что каждой из этих наук предстоит претерпеть большие изменения. Никто ясней меня не осознает непроходимую пропасть, отделяющую мир сознания от сферы материального. Мы знаем, что каждое изменение в сознании сопровождается перестановкой молекул серого вещества, и это все. Какова связь между этими явлениями, и почему они происходят одновременно, неизвестно, и большинство авторитетов в этой области полагает, что это никогда не станет известно. И все же я скажу вам, что когда со скальпелем в руке я делал свое дело, несмотря на все эти теории у меня крепло убеждение, что передо мной не мозг мертвой женщины и вообще не мозг человеческого существа. Разумеется, передо мной было лицо – но совершенно спокойное и лишенное малейшего выражения. Без сомнения, это было красивое лицо, но я скажу вам откровенно, что когда оно было живым, я не согласился бы взглянуть на него за тысячу гиней. Даже за две тысячи».

«Милостивый государь, – сказал я, – вы удивляете меня до крайности. Высказали, что это не был мозг человеческого существа. Что же тогда это было?»

«Мозг дьявола», – сказал он. Эти слова он произнес совершенно спокойно, и на его лице не дрогнул ни один мускул. «Мозг дьявола, – повторил он, – и я не сомневаюсь, что Блэк нашел способ положить этому конец. Я не виню его. Чем бы ни являлась миссис Блэк, для этого мира она не подходила. Выпьете еще? Нет? До свидания, до свидания…» Не правда ли, странно, когда такие объяснения исходят от представителя науки? Когда он говорил, что за тысячу гиней и даже за две не согласился бы взглянуть на живое лицо этой женщины, я подумал о том лице, которое видел, но ничего ему не сказал. Я вновь отправился в Харлесден и принялся ходить по магазинам, делая мелкие покупки и стараясь выяснить, известно ли о Блэках что-нибудь кроме того, что было у всех на слуху. Узнать мне удалось крайне мало. Один из продавцов, с которым я говорил, сказал, что хорошо знал покойную – она покупала у него бакалейные товары в количествах, необходимых для ее небольшого хозяйства. Он добавил, что у Блэков не было слуги, но иногда к ним приходила уборщица, которая последний раз видела миссис Блэк за несколько месяцев до смерти. По словам этого человека, миссис Блэк была «очаровательной женщиной», всегда приветливой и внимательной, и, по всеобщему убеждению, так же обожала мужа, как и тот ее.

Но я помнил слова доктора и то, что видел сам. Я еще раз обдумал все, что знал, попытался состыковать факты друг с другом и решил, что единственным человеком, способным оказать мне помощь, является сам доктор Блэк. Я решил найти его. Конечно, его бесполезно было искать в Харлесдене – как я узнал, он уехал сразу после похорон. Вся обстановка дома была продана, и в один прекрасный день доктор Блэк, сунув в карман небольшое портмоне, отбыл в неизвестном направлении. Не было никакой возможности узнать, где он находится, и мне удалось встретить его по чистой случайности.

Однажды я без всякой определенной цели шел по Грей Инн Роуд, глядя по сторонам и придерживая рукой шляпу – был ветреный мартовский день, и верхушки деревьев дрожали и качались. Я поднимался со стороны Холборна и почти дошел до Теобальде Роуд, когда заметил впереди человека болезненного вида с тростью в руке. Что-то в облике этого пешехода вызвало мое любопытство, и я проворно пошел следом с намерением догнать его, когда неожиданный порыв ветра сорвал с его головы шляпу и подкатил ее прямо к моим ногам. Естественно, я поднял шляпу и, направляясь к владельцу, быстро осмотрел ее. Эта шляпа сама по себе стоила биографии: внутри стояло имя мастера с Пикадилли, но я не думаю, что нищий вынул бы ее из мусорного ящика. Я поднял глаза и увидел ожидающего меня доктора Блэка из Харлесдена. Поразительно, не правда ли? Но, Солсбери, какая перемена! Когда я видел доктора Блэка, уверенной походкой спускающегося по лестнице своего дома в Харлесдене, это был человек с прямой спиной, сильными руками и ногами – в общем, мужчина в расцвете сил. А сейчас передо мной горбилось жалкое, согбенное и изможденное существо со впавшими щеками, седеющими волосами и трясущимися руками, чьи глаза выражали отчаяние. Он поблагодарил меня за то, что я поймал его шляпу, сказав: «Не думаю, что сумел бы догнать ее сам – я уже не в силах бегать. Ветреный день, не правда ли, сэр?» С этими словами он собирался уйти, так что мне стоило усилий завязать с ним беседу. Мы вместе пошли в восточном направлении; думаю, что он с наслаждением избавился бы от меня, но я не мог позволить ему уйти, и в конце концов он остановился возле убогого дома на убогой улице. Это был один из самых отвратительных кварталов, какие Мне доводилось лицезреть до сих пор – дома, которые с самого начала были построены безобразными и косыми, казалось, год за годом притягивали к себе всю возможную скверну и сейчас были уже вполне готовы обрушиться. «Я живу наверху, – сказал Блэк, указывая на черепичную крышу, – только не с этой стороны, а с задней. Знаете ли, очень тихо. К сожалению, сейчас я не могу вас пригласить, но, может быть в другой раз». – Я поймал его на слове и сказал, что буду рад проведать его. Он недоуменно посмотрел на меня, словно не в силах понять, какой интерес он может представлять для меня или кого-нибудь еще. Когда я повернулся, чтобы уйти, он рылся по карманам в поисках ключа.

Думаю, вы согласитесь, что я добился неплохих успехов, если я скажу, что за несколько недель я стал его близким другом. Никогда не забуду, как первый раз вошел в его комнату; надеюсь, что больше никогда не увижу такой униженной и жалкой нищеты. Со стен струпьями свисали отстающие обои, рисунок на них уже был неразличим – чего там, даже след рисунка давно исчез; все пропитала копоть зловонной улицы. Только в одном конце комнаты можно было стоять выпрямившись; вид убогой кровати и запах разложения, пронизывавший все вокруг, вызвал у меня дурноту. Я застал его жующим кусок хлеба; он явно был удивлен тем, что я выполнил обещание нанести ему визит, но кресло все же подвинул и уселся на кровати сам.

С тех пор я часто навещал его, и мы подолгу беседовали, но он никогда не упоминал ни о Харлесдене, ни о своей жене. Видимо, он считал, что я не знаю об этой истории, а если и знаю, то не свяжу респектабельного доктора Блэка из Харлесдена с бедным обитателем мансарды в лондонских трущобах. Он был странным человеком, и в долгие минуты, когда мы сидели друг напротив друга и курили, я часто размышлял, был ли он в своем уме, ибо самые смелые мечты Парацсльса и розенкрейцеров показались бы скучной обыденностью по сравнению с теориями, которые он откровенно излагал в своей грязной каморке. Однажды я решился на нечто вроде намека, сказав ему, что его высказывания противоречат всем научным знаниям и человеческому опыту.

«Нет, – сказал он, – насчет опыта вы неправы, потому что мой опыт тоже чего-то стоит. Я не интересуюсь бездоказательными теориями и сумел подтвердить то, о чем говорю, заплатив поистине страшную цену. Есть области знания, которых вы никогда не коснетесь, и которых мудрый человек страшится как чумы, избегая даже приближаться к ним, – области, в которые я проник. Если бы вы знали, если хотя бы сумели представить себе, что один или два человека совершили в нашем тихом мире, душа содрогнулась бы у вас в груди. То, что вы от меня слышали – просто шелуха, скрывающая подлинную науку – науку, которая подобна смерти, которая страшнее смерти для тех, кто сумел ею овладеть. Да, когда люди говорят, что в мире есть непостижимые вещи, они вряд ли догадываются о том неизмеримом ужасе, который они несут в себе, и которым они постоянно окружены».

В этом человеке было что-то восхитительное; меня тянуло к нему, и я испытывал сожаление, что дела заставили меня покинуть Лондон на месяц или два; мне не хватало наших странных бесед. Через несколько дней после приезда я решил навестить его, но когда я, как прежде, два раза позвонил, никто не ответил. Я звонил снова и снова, и уже собирался уйти, когда дверь распахнулась и неопрятная женщина спросила, чего я хочу. По взглядам, которые она на меня бросала, я решил, что она принимает меня за переодетого полицейского, интересующегося кем-то из ее жильцов. Но когда я спросил ее о мистере Блэке, выражение ее лица изменилось.

«Мистера Блэка здесь нет, – сказала она, – и не будет. Он уже шесть недель как помер. Я всегда считала, что он чуть тронутый, и от каких-то неприятностей у него не все в порядке с головой. Он каждое утро уходил на прогулку с десяти до часа, а однажды в понедельник поднялся наверх, захлопнул за собой дверь, а потом, когда мы как раз садились обедать, как заорет! Он так вопил, что я чуть концы не отдала. Потом начал в пол топать, а потом сбежал вниз и так ругался – слов нет. Кричал, что его ограбили, украли что-то такое, что стоит миллионы. А потом повалился на пол, и мы решили, что он помер. Отнесли мы его в комнату, положили на кровать. Я рядом села, а муж пошел искать доктора. Еще окно было открыто, а на полу такая маленькая коробочка, тоже открытая. Но никто, конечно, в окно залезть не мог, а чтоб у него было что-нибудь ценное, этому никогда не поверю, потому что он за жилье месяцами не платил, и муж его даже хотел на улицу выставить, нам тоже как людям жить надо. Но я не соглашалась, потому что он был какой-то странный, а раньше, видно, был человек приличный. Потом пришел доктор, посмотрел на него и сказал, что все. Той ночью он и помер, когда я рядом сидела, и что я скажу, это то, что мы на нем понесли убыток, потому что вес, что у него было, тряпье какое-то, даже продать толком нельзя».

Я дал женщине полсоверена за беспокойство и пошел домой, размышляя о мистере Блэке, об эпитафии, которой он удостоился от своей хозяйки и о его странных словах про ограбление. Полагаю, бедняга мог не опасаться на этот счет – видимо, он действительно был сумасшедшим, и смерть настигла его во время очередного приступа его мании. Его хозяйка сказала, что один или два раза, когда ей по какому-то делу надо было подняться в его комнату (видимо, с целью потребовать квартирную плату), он не пускал ее внутрь около минуты, а когда она входила, она видела, как он прячет в углу у окна маленькую коробочку. Скорей всего, он страдал навязчивой идеей сокровища и посреди окружавшей его нищеты воображал себя богатым человеком. Explicit, мой рассказ завершен, и вы видите сами, что хоть я и познакомился с Блэком, мне не удалось ничего узнать ни о его жене, ни об истории ее смерти. Это и есть Харлесденское дело, Солсбери, и я думаю, что оно интересует меня все сильнее именно потому, что никакой возможности узнать о нем что-нибудь новое не существует.

– Прекрасно, Дайсон. Но мне все же кажется, что вы стараетесь окружить эту историю таинственным ореолом собственного производства. Вспомните заключение доктора. Почему не предположить, что Блэк убил свою жену в момент обострения своего помешательства?

– Что? Но если вы обращаетесь к словам доктора, значит, вы готовы согласиться и с тем, что эта женщина была чем-то слишком чудовищными ужасным, чтобы позволить ей остаться на земле? Вы помните, что доктор сказал о мозге дьявола?

– Да, да. Но он, без всякого сомнения, говорил метафорически. Еслисмотреть на вещи просто, это, действительно, совсем обычное дело.

– Возможно, вы и правы. Но я остаюсь при своем мнении. Впрочем, спорить на эту тему дальше бессмысленно. Еще бенедиктина? Отлично. Если хотите покурить, рекомендую вот это. Вы, кажется, говорили, что вас что-то беспокоит? Что-то такое, что произошло в тот вечер, когда мы вместе отобедали?

– Да, я испытываю беспокойство, Дайсон, очень сильное беспокойство. Я... Но это такой пустяк, Дайсон, такой абсурд, что мне даже стыдно говорить об этом.

– Бросьте, Солсбери. Рассказывайте все как есть, абсурд это или нет.

После долгих колебаний и извинений Солсбери рассказал свою историю и неохотно повторил бессмысленные слова с мятого листка бумаги, ожидая вызвать у Дайсона взрыв хохота.

– Ну не бред ли, что я позволяю себе волноваться из-за такой чепухи? – спросил он, повторив считалку с «раз-два-три».

Дайсон выслушал весь рассказ в полной тишине, и на несколько секунд погрузился в глубокое раздумье.

– Да, – сказал он наконец, – как любопытно, что вы оказались в этой подворотне именно тогда, когда мимо шли эти двое. Но я не думаю, что следует называть чепухой то, что написано на этой бумажке. Конечно, звучит это странно, но наверняка имеет для кого-то смысл. Повторите-ка весь текст еще раз, я его запишу, и можно будет попробовать расшифровать его, хоть я и сомневаюсь, что у нас что-нибудь выйдет.

И вновь пришлось негодующим губам Солсбери повторять этот ненавистный словесный мусор, пока Дайсон аккуратно записывал слово за словом на бумажном листе.

– Гляньте-ка, – сказал он, – расположение слов тоже может иметь значение. Все правильно?

– Да, это просто копия. Но я не думаю, что вам удастся что-нибудь отсюда выудить. Судя по всему, это полная ахинея, бессмысленные каракули. Мне пора идти, Дайсон. Нет, спасибо, больше не буду – для меня это слишком крепкая штука. Спокойной ночи.

– Полагаю, вам будет интересно узнать результат – если я его, разумеется, получу?

– Вовсе нет. Не хочу больше ничего об этом слышать. Если вы сделаете какое-нибудь открытие, располагайте им по вашему усмотрению.

– Хорошо. До свидания.

4

Через много часов после того, как Солсбери вернулся в компанию обтянутого зеленым репсом кресла, Дайсон все еще сидел за секретером (который сам по себе был настоящей японской поэмой), курил одну трубку за другой и размышлял над рассказом приятеля. Очевидная странность записки, которая чуть не выбила Солсбери из колеи, показалась Дайсону любопытной, и он то и дело перечитывал ее, особенно считалку в конце. Он решил, что перед ним не шифр, а какой-то намек или символ, и женщина, которая отшвырнула записку прочь, не имела ни малейшего понятия о ее смысле. Она просто работала на этого «Сэма», которого обругала и бросила, а тот, в свою очередь, работал на кого-то другого, возможно – на того, кто скрывался за буквой «К». и должен был навестить своих французских друзей. Но что означало «Трэверс Хэндл С»? Здесь был корень загадки, и даже весь виргинский табак в мире не смог бы прояснить ее. Это могло быть чьим-то именем, но слова могли означать и просто «Перекладина Ручка С». Все это казалось безнадежным, но Дайсон, считавший себя Веллингтоном таинственного, отправился спать в уверенности, что рано или поздно он набредет на след.

Следующие несколько дней он целиком посвятил своим литературным трудам, остававшимся тайной даже для его близких друзей, которые безуспешно обыскивали книжные полки на вокзалах в поисках хоть какого-нибудь результата стольких бессонных часов, проведенных за японским секретером в обществе крепкого табака и чая. В этот раз Дайсон оставался в своей комнате четыре дня.

Наконец, с облегчением отложив перо, он вышел на улицу, чтобы расслабиться и вдохнуть свежего воздуха. Уже горели газовые фонари, и долетали крики разносчиков, предлагавших прохожим последний выпуск вечерних газет; Дайсону хотелось тишины, и он неторопливо пошел прочь из шумного Стрэнда, направляясь на северо-запад. Скоро он оказался на улицах, стены которых откликались эхом на звук его шагов. Перейдя недавно вымощенную широкую улицу и продолжив свое движение на запад, Дайсон вскоре обнаружил, что забрел далеко вглубь Сохо. Вокруг опять появилась жизнь – прохожего соблазняли редкие вина из Франции и Италии, продававшиеся по подозрительно низким ценам; в одном магазинчике был удивительно большой выбор сыров, в другом – оливковое масло, в третьем – целый лес раблезианских колбасок, в четвертом – вся парижская пресса. Кэбы сюда почти не заезжали, и представители множества наций прогуливались прямо в центре улицы; на все это из окон глядели погруженные в мечтательную задумчивость местные обитатели.

Дайсон медленно шел сквозь пеструю толпу по булыжной мостовой, поглядывая на ощетинившиеся батареями бутылок витрины и прислушиваясь к долетающим обрывкам французской и немецкой, итальянской и английской речи. Он дошел почти до конца улицы, когда его внимание привлек небольшой магазинчик на углу, сильно отличавшийся от своих соседей. Это была типичная лавка из бедного квартала, чисто английская по своему духу. Здесь продавали табак и сладости, дешевые трубки из глины и вишневого дерева, грошевые учебники и подставки для перьев, украшенные для пущего соблазна юмористическими стихами; были здесь и газетенки, свидетельствующие о борьбе чувственности за свое место в этом мире, давно порабощенном простыми истинами вечерних газет, развернутые листы которых покачивались под ветром у входа.

Дайсон взглянул на вывеску у дверей и замер на месте. Некоторое время он стоял над решеткой водостока, парализованный тем, что увидел: фамилия на вывеске была «Трэверс». Дайсон посмотрел на угол стены возле фонаря и прочел белую надпись на голубом фоне: «Хэндл Стрит, W. C» (ниже была та же надпись, выполненная менее яркими буквами). Дайсон удовлетворенно откашлялся, без дальнейших размышлений стремительно вошел в магазинчик и уставился прямо в глаза толстяку за прилавком. Тот поднялся на ноги и ответил несколько удивленным взглядом.

– Чем могу быть вам полезен, сэр? – произнес он стандартную фразу.

Дайсон наслаждался ситуацией, а на лице толстяка постепенно проступало недоумение. Дайсон аккуратно положил свою трость на прилавок и, склонясь над ней, медленно и со значением произнес:

– Раз – трава, два – вдова, три – кленовые дрова.

Дайсон рассчитывал, что его слова произведут определенный эффект, и не ошибся. Лавочник замер с открытым ртом, словно вытащенная из воды рыба, и схватился за прилавок. Когда он, наконец, заговорил, из его горла вырвалось клокочущее бормотание:

– Не могли бы вы повторить, сэр? Боюсь, что я не до конца понял.

– Дражайший, я не собираюсь делать ничего подобного. Вы отлично слышали мои слова. Я вижу, у вас тут есть часы. Не сомневаюсь, что они замечательно ходят. Даю вам ровно одну минуту.

Лавочник глядел на него в мучительной нерешимости, и Дайсон почувствовал, что надо действовать смелее.

– Короче, Трэверс, время на исходе. Я думаю, ты слышал о К. Помни, что твоя жизнь у меня в руках. Ну!

Дайсон был поражен результатом своего наглого заявления. Лавочник съежился, задрожал от ужаса, и на его побелевшем лице выступили крупные капли пота. Он вытянул руки перед собой:

– Мистер Дэвис, мистер Дэвис! Ради Бога не говорите так! Я сначала не понял, что это вы, клянусь! О Боже! Мистер Дэвис, не губите! Одну только секунду!

– На вашем месте я не стал бы терять времени.

Лавочник виновато выскользнул за дверь, ведущую в заднюю комнату. Дайсон услышал звяканье ключей в его дрожащих пальцах и скрип открываемого сундука. Он быстро вернулся, держа в руках небольшой сверток, аккуратно упакованный в коричневую бумагу, и, все еще полный ужаса, передал его Дайсону.

– Очень рад, что наконец от этого избавился, – сказал он. – Больше я за такие дела не берусь.

Дайсон взял сверток и трость, слегка кивнул и вышел из магазинчика, оглянувшись в дверях. Трэверс с белым от ужаса лицом сидел за прилавком, прикрывая одной рукой глаза. Дайсон быстро пошел прочь, размышляя по пути о неведомых струнах, на которых он только что так беззастенчиво сыграл.

Остановив первый попавшийся кэб, он поехал домой. Войдя в свою комнату, он положил сверток на стол, зажег лампу и на мгновение замер, размышляя, что за предмет окажется через минуту в ее свете. Он запер дверь, перерезал бечевку и слой за слоем развернул упаковку.

Внутри оказался маленький деревянный ящичек, простой, но прочный. Замка не было – достаточно было поднять крышку. Сделав глубокий вдох, Дайсон поднял ее.

Лампа горела слабо, не ярче свечи, но всю комнату сразу залил свет – и не просто свет, а тысячи оттенков разных цветов; ни один витраж не дал бы такого великолепия. Сияние легло на потолок, стены и мебель, а потом словно вернулось к своему источнику в маленькой коробочке.

Внутри, на подушечке из мягкой шерсти, лежал самый прекрасный из всех драгоценных камней, нечто такое, о чем Дайсон не мог и помыслить, и внутри этого камня мерцало сияние всех небесных звезд, нежная зелень прибрежного моря, пламя рубина и темно-фиолетовые лучи, а из самого его центра, казалось, бил фонтан огня, расшибающийся на тысячи разноцветных искр. Дайсон перевел дыхание и откинулся в кресле. Закрыв лицо руками, он погрузился в размышления. Камень напоминал опал, но из долгого изучения ювелирных витрин Дайсон знал, что опалов размером даже в одну восьмую этого не бывает. Он еще раз поглядел на камень с чувством, близким к ужасу, осторожно положил его под лампу и вгляделся в волшебное пламя, сверкавшее в его центре. Затем он повернулся к коробочке, чтобы посмотреть, не содержит ли она новых чудес. Подняв шерстяную подушечку, на которой покоился камень, он не обнаружил внутри больше никаких драгоценностей, зато нашел небольшую записную книжку, потрепанную и потертую от долгого употребления. Дайсон открыл ее на первой странице и выронил. Там голубыми чернилами было аккуратно выведено имя владельца: «Стивен Блэк, доктор медицины, Оранмор, Девон Роуд, Харлесден».

Прошло несколько минут, прежде чем Дайсон сумел заставить себя снова открыть книжку; ему вспомнился несчастный изгнанник в своей мансарде, его странные речи, лицо, которое он видел в окне, и слова проводившего вскрытие врача. Прижав обложку пальцем, он подумал о том, что может оказаться внутри, и по его спине прошла холодная дрожь. Когда он, наконец, открыл книжку, оказалось, что две первые страницы пусты, а третья исписана четким миниатюрным почерком. Дайсон принялся за чтение, но в его глазах все еще сверкали огни опала.

5

«С юных лет, – читал Дайсон, – я посвящал изучению таинственных и полузабытых областей знания не только весь свой досуг, но и значительную часть времени, оторванного у других занятий. Все то, что обычно называют радостями жизни, никогда не привлекало меня, и я одиноко жил в Лондоне, избегая своих товарищей-студентов, которые отвечали мне тем же, считая меня полностью поглощенным собой несимпатичным человеком. До тех пор, пока мне удавалось удовлетворить свою тягу к знанию особого рода, знанию, само существование которого является глубокой тайной для большинства людей, я был по-настоящему счастлив и часто проводил целые ночи, сидя в своей темной комнате и размышляя о незнакомом мире, на границе которого я оказался.

Моя профессиональная подготовка и необходимость получить диплом на некоторое время оттеснили мои более глубокие интересы на задний план, да еще вскоре после того, как мое образование было завершено, я встретил Эгнис, ставшей впоследствии моей женой. Мы купили новый дом в отдаленном пригороде, и я погрузился в рутину медицинской практики, только изредка вспоминая об оккультном знании, интерес к которому прежде переполнял все мое существо. Я достаточно знал о пути, которым шел раньше, чтобы осознавать, насколько он труден и опасен; я понимал, что идти по нему дальше смертельно рискованно, ибо он ведет в такие области, одна мысль о которых заставляет человеческий разум содрогнуться.

Образ жизни, которым я наслаждался со времени своей женитьбы, на время избавил меня от того, что никак не могло сочетаться с душевным покоем и миром. Но неожиданно – сейчас мне кажется, что все это было делом одной бессонной ночи, когда я лежал на кровати и глядел во тьму – неожиданно, как я сказал, забытая страсть вернулась ко мне, десятикратно усиленная тем перерывом, в течение которого я ей не поддавался.

Наступил рассвет, и когда мои измученные глаза увидели взошедшее солнце, я понял, что моя судьба предопределена, и раз уж я зашел так далеко, то должен теперь твердым шагом идти дальше. Я вернулся к кровати, на которой мирно спала моя жена, лег рядом и разразился слезами, ибо еще вчера лучи заката освещали наш покой и счастье, а рассвет наступил уже в ином мире, где нас обоих ожидал невыразимый ужас.

Не стану подробно описывать того, что последовало. Как обычно, я отправился по делам, ничего не сказав жене. Но вскоре она сама заметила произошедшую во мне перемену. Я проводил свободное время в комнате, которую приспособил под лабораторию; часто случалось, что я покидал ее только на рассвете, когда над Лондоном еще горело множество огней, и каждую ночь я делал маленький шажок к той бездонной пропасти, над которой хотел перекинуть мост, пропасти между сознанием и материей.

Мои опыты были многочисленными и крайне сложными; прошло несколько месяцев, прежде чем я понял, к чему они ведут. Когда же за одну секунду это открылось мне, я почувствовал, как побелело мое лицо и сердце застыло в груди. Но я уже давно утратил способность отступить, остановиться перед дверьми, которые оставалось лишь толкнуть; дороги назад не было. Я был подобен узнику подземелья, видящему лишь тот свет, что просачивается из камеры над его головой; выход был заперт, а побег невозможен.

Эксперимент за экспериментом давали один и тот же результат, и я знал – хотя содрогался при одной мысли об этом – что. скоро мои опыты потребуют материала, который не в силах предоставить ни одна лаборатория и не в состоянии зафиксировать ни один прибор. В работе, которую я не особо надеялся завершить живым, сама основа существования должна была стать ее сырьем; необходимо было удалить у человеческого существа ту эссенцию, которая называется душой, и поместить на ее место (ибо по природному устройству мира в нем нет не заполненных мест) – то, о чем не могут без дрожи говорить человеческие губы и что ужаснее самой смерти. Когда я понял это, я понял и то, кому уготована эта судьба. Я посмотрел в глаза своей жене. Единственное, что я мог сделать, чтобы спасти нас обоих, это взять веревку и удавиться. Я все рассказал ей. Она задрожала, и по ее щекам потекли слезы; рыдая, она призывала свою покойную мать и спрашивала, неужели в моем сердце нет пощады; на это я мог ответить только тяжелым вздохом. Я не скрыл от нее ничего; я сказал ей, чем она станет, и что займет место ее души; я открыл ей весь ждущий ее позор и ужас. Когда вы прочтете это, я буду мертв – если я не уничтожу эту запись, – вы, тот, кто открыл этот футляр и увидел то, что лежит в нем! Если бы вы только могли понять, что скрыто в этом опале!

Однажды ночью моя жена согласилась на то, о чем я ее просил, согласилась со слезами на глазах и краской стыда на своем прекрасном лице – согласилась ради меня. Я распахнул окно, и мы последний раз вместе посмотрели на небо и темную землю. Была прекрасная звездная ночь, дул прохладный ветер. Я поцеловал ее в губы, и ее слезы попали на мое лицо. Этой же ночью она вошла в мою лабораторию, и там, за запертой дверью и закрытыми ставнями (словно я боялся света звезд), под шум кипящего на спиртовой лампе тигля, я совершил то, что должно было свершиться. Та, кого я вывел из лаборатории, уже не была женщиной. Но опал, лежавший на столе, сверкал и переливался огнями, которых еще не видел человеческий глаз, и лучи пламени, заключенного в его центре, жалили мое сердце.

Моя жена попросила меня только об одном – убить ее, когда придет то, о чем я ее предупреждал. Я сдержал свое слово».

Больше в записной книжке не было ни строчки. Дайсон разжал руку, и книжка упала. Повернувшись, он посмотрел на сияющий сокровенным светом опал, а затем, охваченный волной непреодолимого ужаса, схватил камень, швырнул его на пол и с силой опустил на него каблук. Его лицо побелело, и несколько секунд он не мог унять охватившую его дрожь. Затем он одним прыжком пересек комнату и замер, прислонясь к двери. Раздалось шипение, похожее на свист высвобождающегося пара, и он увидел тонкую струйку густого желтого дыма, медленно змеящуюся из самого центра треснувшего камня. Потом из дыма вырвался узкий язычок белого огня, сверкнул в воздухе и исчез, а на полу осталось нечто, напоминающее уголь, черное и крошащееся от прикосновения.

пер. В. Пелевина