Заметки постороннего

ЗАМЕТКИ ПОСТОРОННЕГО

1.

Вероятно, одно из немногих утверждений, с которым согласятся все участники сетевой дискуссии о проблемах и перспективах развития методологии, является констатация возникшего кризиса. Отдельными симптомами наступления этой фазы являются участившиеся реплики участников, общее нарастание «градуса» дискуссии, когда внезапно возникают метафоры «морды об стол», «канавы» или «журналистики», и, конечно же, постепенный переход от объектно-ориентированных аргументов в сторону субъектно-значимых оценок.

В этой ситуации, любое высказывание в продолжение дискуссии должно быть мотивированным настолько, чтобы опасность для «морды» ощущалась меньше, чем интерес к тому результатам обсуждения, как реальным, так и потенциально возможным. И, в этой связи, невозможно обойтись без фиксации собственной позиции, определяемой как взгляд со стороны (позиция постороннего).

Сразу замечу, что проблематизация этой позиции более чем очевидна и вполне естественна в контексте национальных традиций: «А тебя сюда звали?». Возможен более рафинированный вариант, связанный с указанием на неадекватность восприятия и, соответственно, рассуждения, возникшую у субъекта вследствие «вненахождения» по отношению к методологическому сообществу.

В этой связи, я готов заранее согласиться со всеми возможными комментариями и оценками, проистекающими из очевидной гетерогенности участников дискуссии. Однако я также понимаю и то, что если перспектива существования и развития методологии за пределами нынешнего концептуального и организационного поля обсуждается всерьез, то, видимо, не обойтись без некого «концептуального персонажа», который бы символизировал недоразвитое методологией сознание вовне.

Кроме этого фундаментального, по отношению к будущему тексту, самоопределения, мной осознается объективная потребность в формулировке дополнительных тезисов, задающих рамку всех последующих рассуждений.

1.  Очевидно, что обсуждение «со стороны» любых предметов непосредственно входящих в сферу идентификации сообщества (роль основоположников, история движения и др.), выглядит, по меньшей мере, неприлично. В этой связи, более пристойной и, самое главное, продуктивной, является попытка выявить в реальной практике методологической работы (в данном случае, происходящей дискуссии о проблемах и перспективах развития методологии) актуальные и потенциальные интерпретации, категории, средства и структуры мышления, которые и определяют настоящее и будущее методологической формации.

2.  Мне представляется столь же важным зафиксировать неизбежность «разрывов» и «склеек» как в «теле» самой происходящей дискуссии, так и в создаваемом мною тексте. Одновременно, именно рефлексивная установка относительно этих неоднородностей кажется наиболее продуктивным путем выявления реального содержания современной методологии.

3.  Наконец, позиция постороннего в происходящей дискуссии предполагает формирование достаточно сложной интенциональности:

-  с одной стороны, посторонний реально проявляет интерес к тому, что происходит внутри методологической формации;

-  с другой стороны, все происходящее неизбежно оценивается с точки зрения того, как происходящее изменяет интеллектуальную ситуацию в целом и, более конкретно, ситуацию самого постороннего;

-  наконец, эта позиция изначально безответственна в том смысле, что посторонний не несет ответственность (т. е., не отвечает по обязательствам и, тем более, не участвует в символической капитализации или наследовании знания, составляющего предмет его интереса).

Определив таким образом рамку предстоящего рассуждения, попытаемся извлечь содержание из анализа процесса дискуссии.

2.

Если ретроспективно оценивать возможные направления дискуссии о статусе и перспективах развития методологического знания, исходя из текста «Методология и методологизация в контексте времени», видятся три основных линии.

Во-первых, вполне естественным представляется обсуждение сложившейся в методологии ситуации, поскольку именно здесь проявляется весь спектр интерпретаций: от констатаций кризиса и распада методологической культуры, до ценностно-осмысленного «продолжения традиций» и «перехода к новому этапу».

Во-вторых, не менее сложной проблемой является вопрос об историко-культурных основаниях и, соответствии, наследниках методологической формации. В частности, является ли методология в варианте ММК – завершающим этапом развития немецкой классической философии, либо же возникновение феномена методологии и методологизации в большей степени обязано советскому общественно-политическому диспозитиву.

Наконец, в-третьих, что из арсенала методологии периода ММК может быть зафиксировано в культуре как некоторая всеобщая норма, а что, напротив, являет собой более или менее поверхностный феномен.

Так или иначе, именно эти вопросы будут определять контекст, в котором будет разворачиваться вся дискуссия.

3.

Реальное обсуждение предложенной проблематики начинается почти через 10 лет: вначале на VII Чтениях памяти и затем в статье «Методология с ограниченной ответственностью (первая метаметодологическая программа)».

Здесь имеет смысл выделить ключевые идеи.

1.  Аутентичное понимание методологии в ММК складывается под влиянием множества тенденций и представлений, при этом в этой интерпретации выделяются следующие аспекты:

-  методология (в понимании ММК) не есть учение о методе или теория мышления, но – практика по созданию новых видов деятельности и мышления;

-  элементами методологической практики выступают критика, проблематизация, исследование, проектирование, программирование, нормирование;

-  задачей методологии обслуживание «универсума человеческой деятельности, прежде всего, проектами и предписаниями» ();

-  специфика методологического видения деятельности состоит в том, что традиционное противопоставление объекта и метода познания обнаруживает свойство диалектического единства онтологии и методологии;

-  в качестве предпосылок методологии выделяются: «наука о мышлении Ф. Бэкона и Р. Декарта, идеи Н. Кузанского о духовной первооснове разума, а также идея о К. Маркса о практически-преобразовательной, а не созерцательной природе познания;

-  основными этапами становления методологии, как современной формы знания, являются этап содержательно-генетической логики, а затем – теоретико-деятельностный и, наконец, организационно-деятельностный этапы.

2.  Проблематизация, предлагаемая , в самом общем виде, касается следующих сюжетов:

2.1.  В рамках определения мышления как «способа построения человеком одних знаний на основе других и построение представлений о действительности», происходит существенное расширение представлений о мышлении за пределы теоретико-деятельностного и организационно-деятельностного подходов.

2.2.  Сохраняя преемственность в понимании обусловленности мышления ситуацией нормирования, формулируется многоуровневая классификация типов (научное, художественное, проектное, эзотерическое) и форм мышления (мышление-событие, мышление-встреча, мышление-машина).

3.  Позитивная часть программы построения «методологии с ограниченной ответственностью» представляется следующими утверждениями:

-  «мышление контекстуально, … обусловлено культурой, социальными проектами, личностью мыслящего, ситуациями функционирования или становления», в связи с чем, критерии эффективности мышления «лежат, с одной стороны, внутри методологии, с другой – вовне (ориентация на вызовы и проблемы современности, заинтересованность общества в новых формах мышления, реальный опыт продвижения в культуре новых образцов мышления)»;

-  «методология с ограниченной ответственностью» двойственна, поскольку, с одной стороны, «она ориентирована на методологическое управление мышлением в ситуациях разрыва или дисциплинарного кризиса», а с другой стороны, «старается опосредовать свои действия знанием природы мышления и понимаем собственных границ»;

-  «методология с ограниченной ответственностью» заранее признает принципиальную ограниченность рефлексии, как индивидуальной практики смены позиций с последующим прояснением используемых средств и форм мышления;

-  «методология с ограниченной ответственностью» признает «невозможность перестраивать существующее мышление и строить новое в смысле социально-инженерного (социотехнического) подхода»;

-  мышление, в понимании «методологии с ограниченной ответственностью» в той же степени подвержено действию личности мыслящего субъекта, в которой оно влияет на его жизненную или профессиональную практику;

-  наконец, насущной задачей «методологии с ограниченной ответственностью» оказывается «выращивание методологом форм мышления на себе», т. е. культивирование специфических форм методологического мышления, обеспечивающих его современность и эффективность.

При первой же попытке сопоставления текстов и обнаруживается ряд весьма близких (если не стилистически, но концептуально) фигур. Оба рассматривают современные проблемы методологии в контексте историко-генетических представлений, в обоих текстах присутствует проблематизация традиционных форм взаимодействия методологов и предметников, наконец, достаточно единообразно понимается задача институционализации методологии.

Одновременно, заметим, что очевидная общность отдельных представлений не может скрыть того фундаментального различия, которое возникает в отношении автора к создаваемому тексту. Копылова строится из, условно говоря, медицинско-практического отношения к ситуации: симптомы – диагноз – этиология – лечебные мероприятия. Работа, совершаемая , происходит в пространстве истории и теории мышления, когда исследуемый феномен рассматривается и как продукт исторического развертывания, и как проблемное поле, возникающее вследствие различий современных интерпретаций, и как полагаемый в будущее проект.

Однако наиболее содержательная оппозиция текстов возникает при различении установок на выявление и интерпретацию объективно существующих тенденций (Копылов) и формирование пространства субъективного самоопределения (Розин). Именно это различие, интерпретируемое сквозь призму политических амбиций (высказывания П. Королева и ) оказывается детонатором дальнейшего ужесточения дискуссии. И в этом – второй урок обсуждения: собственно интеллектуальная работа приобретает значение лишь в той степени, в которой она идентифицируется с проявлением политической позиции.

В заключение этого первичного прочтения статьи отметим еще одну специфическую особенность построений. Загадка состоит в том, что в начале и завершении статьи автор апеллируют к различным аспектам методологии, в то время, как серединная часть статьи – есть попытка разобраться в мышлении. Этому обстоятельству соответствует весьма очевидное, но столь же неглубокое объяснение: в то время как ММК последовательно переходит к исследованию/проектированию все более масштабных онтологических образований (логика, деятельность, мыследеятельность), позиция заключается в обращении к давно пройденным сюжетам, их атрибуции и ролевому обыгрыванию. Но нужно отдавать себе отчет и в том, что это объяснение, даже если его принять, ничего не говорит нам о том, какова судьба мышления, хоть в рамках методологической традиции, хоть за ее пределами.

4.

Следующий значимый сюжет дискуссии представлен, с одной стороны, контртезисами , а с другой стороны, репликой П. Королева.

Здесь тоже существует, по крайней мере, два плана. С точки зрения формальной логики, каждый из контртезисов и вся их совокупность действительно производят довольно странное впечатление. Начало каждого контртезиса звучит как практически утверждение согласия с высказываемой позицией, однако в процессе развития высказываются представления, имеющие, скорее «панметодологическую» направленность, нежели реализацию установки на «ограниченную ответственность». Вся система аргументации кажется вообще весьма нелогичной, как с точки зрения исходной установки на поиск общих оснований, так и отказа от анализа тех расслоений и разночтений, которые неизбежно возникли в современных текстах и текстах 10-летней давности.

Самое главное, что несоответствия между декларируемыми целями, предлагаемыми оппозициями и используемыми средствами настолько очевидны, что вызывают у П. Королева желание научить правильному выполнению логических операций. Но именно в тот момент, когда совершается выход из дискуссионного контекста – в контекст дидактики, становится очевидной бессмысленность интерпретаций высказываний участников дискуссии в школярских категориях. По-видимому, речь идет о решении какой-то иной задачи, находящейся за пределами «исчисления высказываний».

Действительная проблема, которая очень жестко осознается и ставится П. Королевым: «Мышление или Жизнь» (почти «Жизнь или Кошелек»). Однако, отбрасывая в сторону балагурство на эту тему, мы в очередной раз оказываемся перед лицом «основного вопроса философии» и, кажется, неизбежной редукции в результате: «Мышление, затем Жизнь» (идеализм) или «Жизнь, затем Мышление» (материализм). В этой связи, мы можем только задать встречный вопрос: а в принципе, возможна ли интеллектуальная ситуация, в которой исчезает выбор между этими альтернативами?

Если же систематизировать эмоционально насыщенные и полемически заостренные суждения, отбросив уже обсужденную политическую риторику П. Королева (пытается ли Розин занять место Щедровицкого во главе ММК), то, в принципе, возникает несколько вполне содержательных утверждений:

1.  Методология – это инструмент преодоления парадоксов и противоречий, однако, при этом археология представлений – не есть собственно методологическая работа.

2.  Управление мышлением, «стоя» в мышлении возможно, поскольку существует вполне определенные организационно-деятельностные схематизмы (разработанные, например, в губкинском институте), позволяющие в любой момент достигнуть эффекта Мюнхгаузена.

3.  Реконструкции категориального аппарата методологии бессмысленны, поскольку не приводят к «улучшению самосознания методологического сообщества».

В принципе, за всеми высказанными представлениями возникает вполне определенный образ – предостережения против увлечения «внеконтекстными» значениями, поскольку существует методологическое сообщество, являющееся носителем сложившихся и, самое главное, самодостаточных техник распредмечивания, реконструкции, социотехнической рефлексии и т. д. и т. п.

В каком-то смысле, эта позиция в очередной раз замыкает сюжет с критическими рассуждениями Розина (также Копылова), поскольку представляет собой вполне определенный ответ: критика оснований ММК безосновательна и, по большей части, бессодержательна.

5.

Видимо, наиболее развернутая оппозиция идеям «обновленчества» Розина представлена в откликах . Заметим, что с этого момента именно политическая модальность высказываний становится определяющей. В некотором приближении (мы сознательно воздерживаемся на этом этапе от обсуждения масштабной цитаты , задающей проблематику первой методологической программы, но об этом – речь впереди), оппозиция со стороны раскладывается на несколько тезисов:

1)  Использование понятия «метаметодологической программы», равно как и программы, вообще, применительно к тексту Розина – бессодержательно, поскольку не соответствует принятой в ММК интерпретации, а новый смысл понятия не определен.

2)  Обсуждение методологических программ возможно лишь постольку, поскольку все участники принадлежат к традиции ММК; в противном случае – дискуссия оказывается «запредельной» в том смысле, что невозможно задать контекст ее проведения.

3)  Обсуждение метаметодологической программы должно учитывать сложившиеся в методологической программе установки, оппозиции и словоупотребления; в частности:

-  антинатурализм, как исходный принцип всех построений («не пялиться на объект», «не обсуждать природу…» и др.);

-  исходную центрацию методологии на мышлении (в ММК), а не на реальности (Розин);

-  имманентную для методологии установку на создание целостной картины мира (в противовес научным и философским формам).

4)  Принципиально неприемлемым в позиции для являются:

-  ограничение мышлением предметной сферы методологии (исключение мыследеятельности или деятельности, как таковых);

-  внеконтекстные операции с традиционными методологическими понятиями (управление, рефлексия; смешение методологии и мышления, синкретизация онтологических, методологических, деятельностных и оргдеятельностных представлений и др.);

-  применение плохо определенных категорий (конституирование);

-  дублирование известных и выдвижение ложных проблем и парадоксов (складывается ли наука в контексте методологии или методология исчезает с возникновением института науки);

-  игнорирование традиционных объяснительных конструкций (в частности, перестройки отношений причины и следствия в процессе развития; «ключ к анатомии обезьяны…»);

-  мифотворчество («идущие в народ методологи»…).

Окончательный вывод («второе прочтение») текста приводят к следующему жесткому заключению: единственной целью автора «метаметодологической программы» оказывается «Декларация о независимости» от ММК с последующей социализацией собственных представлений в виде учреждения новой метаметодологической формации.

Реальным итогом этого рассуждения оказывается система финальных оценок и альтернатив, предлагаемых – :

-  текст «метаметодологической программы» – «откровенно слабый и безответственный»;

-  его реальное содержание – глубоко политично, т. е. представляет властные амбиции автора;

-  дискуссия должна быть в кратчайшие сроки завершена капитуляцией одной из сторон: логическим опровержением или идейным разоружением .

Отметим в этой связи только одно обстоятельство, которое признается самим : метаметодологическая программа – есть, в первую очередь, политический документ с несостоявшимся «оргдеятельностным» планом, в связи с чем, и ключевые оценки контекстно обусловлены тем или иным пониманием соотношения между политической целесообразностью и «политкорректностью».

Повторимся, но с этого момента дискуссия утрачивает смысл собственно интеллектуального действия, поскольку попытки ее продолжения в рамке проблематизации средств и стратегий развития методологических представлений (см. реакцию на текст ) попросту неинтересны, а обсуждение политических сценариев приводит к бессодержательному в смысловом плане «силовому противоборству».

Есть, разумеется, некоторая доля разочарования в том, что дискуссия о возможностях трансформации и перспективах развития одной из наиболее содержательных течений гуманитарной мысли второй половины XX века, каковой, несомненно, является методология, оказывается столь краткой и так быстро переходит в стадию «обмена любезностями». Но, с позиции постороннего, именно этот момент является началом подлинной проблематизации, которая не может быть исчерпана не только несколькими репликами, но, возможно, и несколькими томами.

6.

Мы ограничимся несколькими проблемными сюжетами, представляющимися нам принципиально важными в контексте происходящего обсуждения.

А

Возможно ли мышление вне ММК и, соответственно, возможно ли коммуникация между мышлением внутри ММК и вне его? История распорядилась так, что методологическое мышление изначально формировалось и развивалось как содержательная оппозиция различным вариантам государственно-идеологического или производственно-технического недомыслия. При этом, однако, и методология, и государство, и наука имели в своей основе примерно один и тот же набор идей и концепций, относящихся к эпохе Просвещения. Но, в отличие от всех прочих систем, практически адаптировавших представления последующих эпох, вульгаризировав их и «посадив» на человеческий материал, методология в своем развитии начала с той точки, в которой свершались судьбы классической немецкой философии. В этом смысле, структуры методологического мышления оказались гораздо более рафинированными по отношению к существовавшему контексту, нежели интеллектуальные средства дисциплинариев.

Однако, все то, что внезапно открылось после окончательной и бесповоротной ликвидации остатков проекта Просвещения в 90-ые годы XX века (не только в локальном советском контексте, но – и во всемирном масштабе), оказалось укорененным во множестве историко-культурных традиций, о которых, по большому счету, до тех пор не было ничего известно. В этой связи, возникает достаточно очевидный параллелизм в ситуациях порождения первой методологической программы и ситуацией, возникшей сегодня: первая методологическая программа строилась, в первую очередь, как программа «переосвоения» традиции немецкой философии в условиях практического отсутствия самостоятельной интеллектуальной традиции и начавшегося изнутри разложения советской идеологической формации. В этом смысле, этапы развития методологического сознания совпадают с этапами глобализации кризиса советской системы от сугубо идеологического (этап содержательно-генетической логики) – к технологическому (теоретико-деятельностный этап) – и системному (организационно-деятельностный этап).

Современная ситуация определяется необходимостью «переосвоения» гораздо большего массива культурных артефактов ненамного более оснащенным сознанием с пока неопределенной перспективой перехода к созданию технологий эффективного самоопределения в изменяющемся мире. В этом сходство на уровне ситуаций и – различие на уровне видимых результатов переосмысления.

Б

Очевидно, что одним из первичных объектов, требующих переконцептуализации в рамках наметившегося перехода к новой формации знания – есть язык методологии. Оставляя в стороне анализ наиболее часто встречающихся метафор («другая комната»), а также фундаментальных категорий методологического знания (проект), неизбежна опасность перехода от «содержательных обобщений» – к штампам, не имеющим никакого содержания. Так, сам феномен программы или проекта отнюдь не является универсалией человеческой практики или мышления. Более конкретно, программа может возникнуть только при условии наличия самостоятельного субъекта, не только ощущающего свое актуальное бытие – в противоречии с потенциальным бытием, но, самое главное, полагающего себя достаточным (самодостаточным) для преобразования потенциального в актуальное. В этом смысле, программирование – всегда есть светская форма религиозно-практического действа, в котором Царство Божие и юдоль земная преобразуются друг в друга без прохождения «точки конца света», но с использованием доступных субъекту методов и средств. Именно синкретизация идеального и реального, обязательно присутствующая в любой программе, порождает достаточно сложный феномен постоянного игрового перерождения программы.

Внешним выражением глубинной связи проектного мышления и игровой стихии является постоянно изменяющийся баланс между реальным, доступным, возможным, необходимым в ситуации, когда носитель одной программы оказывается в ситуации социального взаимодействия с носителями других, не менее интересных (разумеется, с субъективной точки зрения) программ. С этой точки зрения, становится понятным загадочное смешение программы и игры в цитируемом тексте , а также высказывание , утверждающего, по сути дела, бессмысленность понимания программы, как некоторого фиксированного в пространстве и времени текста.

Но, это же помогает нам вернуться к проблеме определения реального замысла текста, предложенного . Возможно, что как раз то, что воспринимается как нелогичность или некорректность или же, более того, приобретает характер политической декларации, есть – внешнее впечатление от формы сделанного приглашения на танец (в том смысле, в котором Ф. Ницше говорил о письме, как «танце с ручкой в руке»).

Мы вправе усомниться в том, что возражения П. Королева фиксируют реальную интенцию . Возможно, задача – и скромнее, и амбициознее в одно и то же время; ее смысл – в обозначении пространства, в котором бы возникло и осуществилось «нечто, относящееся к методологии», где оказалась бы возможным не только односторонняя трансляция форм мышления, но – игровая ситуация обмена идентичностями, интенциями и онтологическими структурами между методологами и дисциплинариями.

Но, именно в этом кажущемся почти бессмысленным действии возникает совершенно определенный вызов для методологии, как организационной формации: реальная интеллектуальная власть «после конца прекрасной эпохи» не принадлежит интеллектуалам-одиночкам, кто демонстрирует реальное или мнимое превосходство в интеллектуальных баталиях, но тем, – кто в состоянии предложить и удержать рамку «биржи идей». И, в этом смысле, позиция – есть (необходимый? возможный? реальный? – именно это требует обсуждения) ответ на этот новый вызов.

В

Еще один блок проблем возникает при уточнении отношения к проблеме мышления. Наше утверждение состоит в следующем: в современном контексте мышление не может служить адекватной онтологическим представлением, позволяющим развернуть содержательную концепцию (будь то объяснительного или проективного плана). Дело не только и не столько в том, что мышление уже в самой традиции ММК было переконцептуализировано в деятельность, а затем в мыследеятельность.

Ситуация более сложная, поскольку осмысление (поразительная игра значений – осмысление как придание смысла или же осмысление, как процесс объектно-ориентированного мышления) все время ускользает от точной и полной онтологизации. Несомненно, что мышление является в ситуации неопределенности, разрыва в человеческом бытии, причем взятом не абстрактно-философски, но жизненно. Но у этого принимаемого всеми утверждения есть обратная сторона: разрывы в мышлении – есть видимое следствие присутствия некоторого нерационализированного жизненного содержания. Мы можем лишь констатировать: и современная гуманитарная мысль, и наша практика свидетельствуют о наличии глубочайшего взаимного переплетения мышления и жизни. В этой ситуации, решение «основного вопроса философии» путем выбора одной из альтернатив, которые, на самом деле, «обе хуже» с последующим построением «теории самодвижущегося мышления» (равно как и самодвижущейся материи), весьма малосодержательно.

Реальное задание онтологической рамки, уместной в современном контексте, состоит в действии вполне в духе ММК: не нужно в очередной раз «пялиться» на «основной вопрос философии», но – нужно понять его как внешне (исторически, социально-политически, культурно – в этом контексте не суть важно) обусловленный диспозитив. Определение сущности нынешнего диспозитива и составляет реальное поле обсуждения между представителями разных школ мысли. Возможно, этим вопросом будет соотношение человека и культуры, возможно – события и института, возможно – сети и организации, все это – не более чем версии нового бытийного содержания, которое возникает и реализуется в нас самих. Единственное, что необходимо зафиксировать, так это – невозможность искусственно-технического «мыследеятельностного» ответа на этот вопрос, поскольку он задан не только и не столько в пространстве методологической мысли (здесь, как мы убедились, все достаточно стабильно, поскольку «школа мышления – вне политики», а в «школе жизни» – «много случайного и хаотического»), но в пространстве реальных человеческих судеб и событий рубежа двух тысячелетий.

Г

По мере того, как мы переходим от единственного «основного вопроса философии», доставшегося нам в наследство от прошлых эпох – ко множеству основных вопросов существования, возникающих в жизнях и судьбах современников, мы поневоле вынуждены понять и основные противоречия, которые перспективно или ретроспективно будут определять развитие весьма различающихся между собой типов сознания. Благо, нам не придется отыскивать эти противоречия и «ведущие соотношения», они сами приходят к нам, являясь тем или иным противостоянием между традицией, интерпретацией, идентичностью, компетентностью, интенциональностью, самоопределением, авторитетом и т. д. и т. п.

Д

В возникающем пространстве индивидуального бытия и личностного самоопределения неизбежна проблематизация отношений между естественным и искусственным не только в мышлении, но – в самом бытии. Необходимо понимание жесткой установки на преодоление натурализма в методологии, как феномена, имеющего вполне определенный адрес в истории и культуре. Именно тогда, когда большинство наук было «покорено» позитивистской установкой на эмпирическое познание природы «как таковой», понимание искусственного характера любого познания – стало мощным фактором преодоления существующего в дисциплинарном мышлении кризиса и создания методологии, как особой интеллектуальной формации.

Однако сегодня, когда мы не только знаем, но, ощущаем на собственной шкуре, артефактичность и, более того, виртуальность всех традиционных и инновационных институтов, преодоление кризиса самоопределения возможно только посредством обнаружения иного онтологического основания, нежели произвольность и искусственность. Едва ли возможно предугадать на каком направлении и в какой культурной форме эта основа будет обретена, но в ней неизбежно отразится то или иное понимание естественности бытийных первооснов.

Е

Одна из ключевых проблем дискуссии – что, кроме как методология, может определять самую верхнюю рамку мышления, т. е. выполнять ту самую функцию, которую когда-то выполняли философия и наука, а теперь, по мысли , перестали выполнять. Проблема, как она видится нам сейчас, заключается не в поиске адекватной замены методологии на этой почетной должности, но – в осознании того немаловажного обстоятельства, что изначальный авангардизм методологии (установка на преобразование мира), тотальность методологического проекта (выход на единый и единственный объяснительный принцип на каждом из этапов развития методологической формации) и установка на главенство методологии на ближайшие 300 или 400 лет – суть три лика единого Бога, именуемого Просвещением и представляющего собой подлинную основу «методологического мировоззрения».

Таким образом, реальный ответ о статусе собственно методологической формации – есть следствие самоопределения в глобальном историко-культурном контексте: если проект Просвещения сохраняется как объемлющая рамка нашего исторической идентичности, самосознания и др., то сохраняется «святое место» интеллектуальной формации, если не реализующей, то, по крайней мере, претендующей на обеспечение «верхнего уровня» мировоззрения. Если же будущее мыслится как обретение идентичности в том самом открытом обществе и многополярном мире, сама возможность существования объемлющей мировоззренческой рамки – под вопросом.

Ж

Наконец, завершающий сюжет, возникающий при некотором отстранении от содержания дискуссии, связан с пониманием неизбежности самоопределения методологии в цивилизационном контексте. По сути дела, заявка на обсуждение этого круга проблем содержится в выступлении на VII Чтениях памяти (февраль 2002), однако очевидно, что здесь только затронут самый первый слой. Реальная проблематика возникает не только из представления о том, что в мире, помимо античной и традиционной европейской цивилизаций, реализующихся к тому же в более или менее едином географическом ареале, существуют не менее мощные «цивилизационные проекты» других типов, базирующихся на весьма малопонятных и еще менее приемлемых способах бытия («международный терроризм» из их числа). Ни одна из традиционных мер предупредительного воздействия, в том числе, направление в «другую комнату» или же методологическое распредмечивание «посторонних» позиций не будут в этих условиях эффективными, хотя бы потому, что при весьма вероятном стечении обстоятельств, наша собственная комната может оказаться занятой «чужими». И именно в этом современном контексте мы будем вынуждены (конечно, при условии, что хотим выжить) интерпретировать и переопределиться в отношении к мощнейшим культурным пластам, далеко выходящим за пределы «родного» Просвещения или же европейской традиции, в целом.

7.

В заключение, попытаемся подвести самые общие и потому, самые приблизительные итоги нынешнего этапа дискуссии, видимые, как уже не раз отмечалось, «со стороны».

По сути дела, один из наиболее значительных вопросов, находящихся «под спудом» и, тем не менее, определивших направленность и тональность дискуссии, может быть сформулирован следующим образом: как, пройдя школу ММК, можно мыслить дальше и, самое главное, каково реальное наследие этой формации.

Ответ, который может быть дан со стороны, целиком и полностью находится в контексте, заданном рассуждением о «двух досках». В действительности, конечно же, досок гораздо больше, но для ответа на поставленный вопрос достаточно представить методологию – в виде совокупности структур, среди которых:

-  методология, как интенциональность, реализующаяся в контексте проблематизации и критики предметности, социотехнической реконструкции и рефлексии и т. д.;

-  методология как множество онтологических представлений (о знаке, системе, структуре, методологических программах, соотношениях естественного и искусственного и др.);

-  методология как социальный институт, т. е. сложно организованное сообщество людей, идентифицирующих себя с определенным типом мышления, профессиональных занятий, а также находящихся в определенных отношениях референтности, критики и коммуникации друг с другом.

Вероятно, судьба методологии как социального института будет определяться, сложным балансом тенденций к фрагментации и изоляции, с одной стороны, и попыток интеграции, с другой. В любом случае, это – вопрос к самому методологическому сообществу и обсуждение его, перефразируя , «дело части методологов».

Судьба онтологических картин, созданных в рамках ММК на всех этапах его развития, представляет собой весьма значительный сюжет, однако, опять-таки, решение о сохранении тех или иных позиций в качестве актуальной оснастки или же сдача в архив – тоже остается внутренней проблемой методологов.

Однако, все то, что входит в сферу интенциональности методологии, а НЕ закрепляется в фиксированных организационных или онтологических формах, то, что имеет смысл «нового взгляда» и уходит – в реальную проблематику индивидуального и коллективного самоопределения – будет воспроизведено многократно.