Мировоззренческие и методологические основы возрождения политической экономии как экономической философии

, д. э.н., профессор,

зав. кафедрой политической экономии ГУУ,

, д. э.н., профессор

кафедры политической экономии ГУУ

Мировоззренческие и методологические основы возрождения политической экономии как экономической философии

Всемирный финансово-экономический кризис, как и полагается гигантскому шторму в море, поднял с морского дна экономической науки многие старые, казалось бы, хорошо забытые смыслы и форматы, заставил в очередной раз вспомнить о ценностях политической экономии как философско-мировоззренческой науки. Среди всевозможных интеллектуальных мероприятий последнего времени, направленных на переосмысление закономерностей мирового экономического развития, выделим представительный форум в г. Москве 11-12 сентября 2009 г. с показательным названием «Возвращение политэкономии: к анализу возможных параметров мира после кризиса».[1] На форуме собрались ведущие специалисты в области политэкономии и миросистемного анализа.

В ходе конференции были обсуждены возможные параметры экономического и социального устройства посткризисного мира. Участниками конференции было отмечено, в частности, что общество вступило в период, когда смелые идеи становятся вновь интересными, поскольку мировой экономический кризис, даже если его острая фаза продлится недолго, будет иметь долгосрочные последствия. Само название конференции и её состав однозначно указывают на то, что именно политическая экономия рассматривается как основной интеллектуальный антикризисный инструмент. Не «мэйнстримовский» экономикс, не финансовая теория, не новомодный институциональный анализ не признаются в качестве средства борьбы человечества с им же созданным монстром экономики, который вышел из под контроля и рушит, подобно турбине Саяно-Шушенской ГЭС, национальные рынки, заводы и фабрики, судьбы людей. Только политическая экономия способна предложить несчастному человечеству новые смыслы и ценности, поскольку «работает» на стыке с социальной философией, разрабатывает новые методологические установки, которые затем берут на вооружение прикладные и функциональные экономические науки.

В данной статье мы проанализируем именно мировоззренческие и методологические аспекты политической экономии, покажем как традиционные многовековые методологические подходы могут помочь в противостоянии с «постнаучной» философией постмодерна.

Вот уже почти 400 лет термин «политическая экономия» продолжает будоражить умы любителей и профессионалов, занимающихся изучением закономерностей развития хозяйства и человека, общественных групп и классов, занятых в процессе общественного производства, обмена, распределения и потребления благ. В этом таинственном и могущественном словосочетании заключены все перепитии и трагические моменты в судьбе науки. Во все времена «политическая экономия» изучала самые сущностные и важные стороны хозяйственного бытия человечества, отвечала на самые глубокие вопросы закономерностей производства и распределения богатства, докапывалась до философских мировоззренческих основ взаимодействия различных социальных групп и слоев общества.

Политическая экономия, разрабатывавшаяся в трудах ученых Нового времени – У. Петти, А. Смита, К. Маркса, по своему содержанию уже претендовала не только на определение роли государства в процессе хозяйствования, но и на изучение хозяйственной жизни общества в целом. С этим обстоятельством, по-видимому, и было связано последующее введение в оборот понятия «социальная (общественная) экономия», которое специалисты находят уже у , а впоследствии в работах Л. Вальраса, Ф. Визера, Дж. М. Кейнса и выдающегося российского исследователя начала ХХ века , который, после Ф. Энгельса, начал разрабатывать политическую экономию в широком смысле слова. Последнее доказывает примитивность сведения политической экономии к науке о рыночном хозяйстве, или, в современном западном понимании «новой политической экономии» как науке, исследующей влияние политики и политического рынка на экономику.

Были попытки похоронить политическую экономию как науку, заменить её другими дисциплинами, выхолостить системное философское содержание под флагом методологической упорядоченности и большей операбельности-функциональности. Первая была осуществлена на рубеже XIX – XX веков под воздействием маржиналистской революции и последующего победного шествия «экономикс». По сути, это было желание принять из Аристотелевской триады «Экономия-Каталлактика-Хрематистика» только срединный элемент – учение о рыночном обмене – и забыть о двух оставшихся элементах науки о хозяйстве. Стандартное определение экономикс как науки о методах рационального использования ресурсов не должно вводить в заблуждение, ибо весь арсенал экономикс убеждает студента в том, что вне рынка и его атрибутов (цена, конкуренция, потребительская полезность, и пр.) рациональное использование ресурсов невозможно. Для современной каталлактики-экономикс совершенно не интересны с содержательной точки зрения вопросы умеренного потребления и самодостаточного хозяйства (Экономия), и весьма опасны с социально-политической точки зрения вопросы закономерностей, целей и смысла накопления богатства (Хрематистика). Внеисторичность, абстрактность, механистичность и статичность экономикс давно выявлены и подвергнуты критике со стороны целого ряда ведущих российских ученых, в том числе представителей Государственного университета управления на страницах «Российского экономического журнала». Сам западный мэйнстрим, сознавая недостаточность неоклассической парадигмы экономикс в качестве базового экономического мировоззрения, активно «разбавляет» его курсами «эволюционной», «сравнительной», «институциональной» экономики, «новой политической экономии» и пр.

В СССР в начале 20-х годов также была осуществлена попытка отменить политическую экономию как науку о рыночном хозяйстве, ненужном в условиях победившего социалистического бестоварного хозяйства. Считалось, что объективные закономерности развития рыночного хозяйства не действуют в стране победившего пролетариата. Закрывались либо преобразовывались кафедры политической экономии в вузах, а соответствующие курсы трансформировались в «теорию экономической политики пролетарского государства», и т. п. Однако уже в начале 30-х годов в результате острых дискуссий, переосмысления наследия классиков марксизма в стране постепенно утверждается мнение о существовании политической экономии в «широком смысле», которая изучает проблемы производства и распределения общественного продукта в любых общественно-экономических формациях, включая посткапиталистические. Считается, что стартом к восстановлению в правах «широкой политэкономии» послужила публикация заметок на полях к книге «Экономика переходного периода», изданной еще в 1920 году. Двух из них оказалось достаточно для того, чтобы бесповоротно отбросить «ограничительную версию» Бухарина, считавшего, что политическая экономия изучает только законы рыночного хозяйства. «Шаг назад против Энгельса» — было помечено рукой на полях напротив определения Бухарина «Теоретическая политическая экономия есть наука о социальном хозяйстве, основанном на производстве товаров».

Авторитет лидера русской революции был настолько непререкаем, что для воссоздания политической экономии не потребовалось сверять эти краткие ленинские заметки с учебником А. Богданова и И. Степанова, которые сформулировали теорию этой науки в широком смысле слова в последних изданиях середины двадцатых годов.[2] Однако в стиле тенденциозных идеологических разборок того времени, вопреки здравому смыслу и элементарной научной чистоплотности «красные профессора» поспешили застолбить, что марксистско-ленинскую политэкономию в широком смысле слова «ни в коем случае нельзя смешивать с политической экономией в понимании Богданова и Степанова».

Огромную лепту в возрождение политической экономии внес знаменитый учебник, авторами которого были профессора некоторое время работавшие на кафедре политической экономии нашего Университета, тогдашнего Московского инженерно-экономического института Константин Васильевич Островитянов[3] и Иосиф Абрамович Лапидус. В 1928 г. ими был написан курс политической экономии ("Политическая экономия в связи с теорией советского хозяйства", ч. 1—2), выдержавший 7 изданий и переведённый на ряд иностранных языков. В 5-м издании курса (1930) особыми разделами выделены теория империализма и закономерности развития советского хозяйства. Теоретическое изложение экономических категорий социализма, по существу, способствовало превращению теории советского хозяйства в политическую экономию социализма. В начале 30-х гг. выступил инициатором исследования экономических закономерностей возникновения и развития докапиталистических формаций. Он одним из первых советских экономистов положил начало систематическому изучению ленинского теоретического наследия в области экономической теории и особенно политической экономии социализма.

Наконец, последняя, третья по счету попытка отказаться от политической экономии происходит в наше время, точнее с переходом к т. н. рынку в начале 90-х годов, когда на смену учебникам и кафедрам политэкономии во всей стране пришли учебники и кафедры экономической теории. По сути, это запоздалая попытка внедрить англо-саксонское традицию понимания экономического мировоззрения в учебные планы подготовки экономистов и управленцев. Она базируется на известном представлении о безальтернативности англо-саксонской модели капитализма и второсортности всех других моделей общественного устройства. По сути, это политическая экономия мелких лавочников и мещан, которые заняты только тем, что высчитывают предельные полезности и затраты на приобретение и потребление благ. Примитивность такого подхода к экономике давно раскритиковали многие великие экономисты. Можно вспомнить знаменитое противостояние германской исторической школы и маржинализма во второй половине XIX века или выдающегося основоположника традиционного институционализма Т. Веблена.

Таким образом богатые теоретические и мировоззренческие традиции, присущие политико-экономическому анализу, остаются вне системы подготовки современных экономистов и менеджеров в России. Почти полное монопольное положение, которое занял экономикс, обедняет экономическую подготовку студентов, приучает их к шаблонному, поверхностному, формально-математическому мышлению в экономике. В то же время, начавшийся в 2008 г. мировой финансовый и экономический кризис невиданной со времен Великой депрессии силы, доказывает неадекватность и недостаточность фундаментальной экономической подготовки по стандартам экономикс, который описывает поверхностный функциональный механизм функционирования устойчивого рыночного хозяйства в бескризисном состоянии, и не объясняет глубинные структурные причины его неустойчивости. В этом смысле политическая экономия как наука о механизмах воспроизводства различных экономических систем способствует творческому осмыслению причин мирового кризиса и стимулирует научный поиск новых механизмов регулирования. Иными словами, политическая экономия учит создавать формулы, а экономикс – пользоваться готовыми формулами.

«Эффект пираньи»

Если рассматривать сферу экономических наук, то здесь, как и в других областях знания, характерна последовательность интеграции и дифференциации[4]. На заре развития капитализма политическая экономия объединила разрозненные части и сложилась в цельную науку, объясняющую анатомию гражданского общества. Со временем от нее одна за другой отделялись дисциплины, образуя разветвленную систему экономических наук разного калибра, каждая из которых изучает особую форму движения экономической «материи» или ряд переходящих друг в друга форм.

В XX веке этот процесс неуклонно продолжался, приобретая для политической экономии разрушительный «эффект пираньи». К объективному процессу дифференциации примешивается известный политический фактор.

Сложились ныне такие дисциплины, как макроэкономика, микроэкономика, мезоэкономика, мировая экономика, институциональная экономика и другие. И все они завоевали право обособления от «материнской компании», коей несомненно является политическая экономия.

Но, что от нее остается, раз выхвачены ее самые существенные части? Не исчезнет ли она вовсе, преобразовавшись в безликую, несоциальную «экономикс»? Таков симптом болезни века.

Дискуссии на эту тему ведутся постоянно, споры не утихают.

Что стоит письмо большой группы ученых в Минобразование о восстановлении в правах, изъятое из государственных стандартов само упоминание о политической экономии![5]

Отрицание политической экономии - это игнорирование мировоззрения, методологии.

Мы твердо убеждены, что политическая экономия и поныне остается синтезом экономических знаний. Это синтетическая наука, конкретизирующая философский взгляд на мир. Более того, не будет передержкой утверждать, что по сути дела политическая экономия – экономическая философия.

Различаются аспекты философии в данной науке (речь идет о сближении, о тяге к философии); Философские основы, на которых зиждется та или иная наука (происходит некое соединение предметов-методов)[6];

Наконец выявляется тождество, почти знак равенства между философией и иной наукой.

Подобный синтез, тождество, слияние, собирание разбросанных камней, срастание, характерны для современной политической экономии. Подчеркнем относительность тождества, иначе науки становятся вовсе неотличимым. Для наглядности предлагаем примерную гносеологическую схему (рисунок), где покажем место политической экономии, которое она должна занимать по праву[7].

 

Первый порядок

Второй порядок

Третий порядок

Практика: Управление, планирование, предпринимательство, организация, регулирование, и т. д.

Рисунок. Место политической экономии в системе познания мира.

Естественно, что намеченные в схеме слои (порядки) взаимодействуют друг с другом как единая «питательная среда» (вертикальные пары стрелочек указывают на взаимопроникновение).

Методология

После того как выяснен предмет и очерчены ограничительные контуры политической экономии, переходим к методу (или методам) присущим этой науке. Но метод вообще - это теория познания, диалектическая логика и много чего еще, наработанное философией. Получается хотя и противоречивый, но верный подход.

С одной стороны, используются общие принципы гносеологии, свойственные любой настоящей науке.

С другой стороны, подчеркивается специфичность метода (методов) изучения именно экономической действительности. Задачу, следовательно, видим в приземлении философских концепций, категорий, понятию, законов на социо - экономическую почву.

Вначале следует обрисовать трудности, стоящие перед исследователем, провести примерную классификацию (каталог) проблем. Далее, уместно показать способы их преодоления (точнее, умерения).

Каталог трудностей

ПЕРВАЯ ТРУДНОСТЬ. Непрерывная динамика экономических процессов.

Совершенно очевидно, что статичное состояние чего-либо легче познать, чем динамику. Между тем процессы, происходящие в природе и обществе, всегда находятся в движении. Экономика не исключение[8].

ВТОРАЯ ТРУДНОСТЬ. В какой то мере она следствие первой.

Если по Гегелю закон «берёт спокойное», т. е. средневзвешенное, стабильное, укоренившееся в явлении (речь идет об объективных законах науки), то сказанное относится и к экономическим законам. Но какова экономическая жизнь? Она по меньшей мере беспокойна, находится в поступательном движении (лишь иногда вспять). По внешнему виду экономические агенты действуют по принципу броуновского движения, хаотично, поэтому чрезвычайно сложно выявить действительные закономерности. С начала XIX века мировая экономика развивается циклично, и если раньше отчетливо различалась амплитуда цикла, то в новых и новейших условиях всеобщей асинхронности, «всё смешалось в доме Облонских».

ТРЕТЬЯ ТРУДНОСТЬ. Логически продолжает второе препятствие. Известно, что экономические законы пробивают себе путь через множество случайностей. Влияние случайностей в экономической сфере велико. Более того, это поприще наводнено неожиданностями. Спрогнозировать их практически невозможно.

ЧЕТВЕРТАЯ ТРУДНОСТЬ. Многоукладность.

Если, допустим, в химии имеются условно-чистые элементы, то в экономике их нет. А есть примеси старых укладов, пестрота настоящего, зачатки будущего.

А если этот факт неоспорим, то для исследователя возникают проблемы, как выявить социо-экономическую категорию в ее кристально ясном виде. К примеру, деньги в своем саморазвитии приобретают невероятные черты, на первый взгляд, несвойственные их вещественной природе, выступая как квазиденьги, суррогатные деньги, электронные сигналы и т. п.

ПЯТАЯ ТРУДНОСТЬ. Тирания фактов.

В поисках достоверности политическая экономия (как и всякая серьёзная наука) опирается на Монблан фактов. Однако их обилие усложняет задачу ученого. За деревьями можно не увидеть леса (Гете). Факт - не вся правда, утверждал М. Горький. Когда факты изолированы, не в связке, их рассмотрение упрощается, сводится к незамысловатым умозаключениям. Но коль скоро факты противоречивы, взаимодействуют, взаимно обуславливают друг друга, зависят от противоположных фактов (а именно так происходит в реальности) чрезвычайно трудно уловить тенденцию, а тем более вывести закономерность в безбрежном море документов и другой фактологии[9].

У Маркса, к примеру, понимание фактов экономической жизни проистекает из концепции двойственной природы товарного обмена, т. е. не факт не ставится во главе угла, а теоретическая посылка.

ШЕСТАЯ ТРУДНОСТЬ. Несопоставимость объектов.

Сравнимость объектов анализа неоценима для исследователя. Количественные параметры (если они корректны) желанны и удобны при научных изысканиях.

Однако в социо - экономической области количественные данные соседствуют с качественными. Последние зачастую несоизмеримы.

Общеизвестный фактор товара – потребительная стоимость, качественная определенность, его первейшее свойство. Неважно, чем определяется полезность, потребностями желудка или фантазией. Полезность с медицинской точки зрения – одно (допустим количество калорий в пище), а с экономической – совсем иное. Как совместить вкусы покупателей – потребителей, каковы национальные бюджетные наборы, требования экологии, безопасности и т. п. Попытки соизмерения подобного делались и делаются (австрийская школа предельной полезности), но они все далеки от выработки объективных критериев соизмеримости.

Итак, как быть с качественными несостыковками?

СЕДЬМАЯ ТРУДНОСТЬ.

Если в т. н. «точных науках» - физики, биологии, механики, химии и т. п. критерий истинности доказывается опытным путем, то политическая экономия лишена этого ощутимого преимущества. Более того, эксперимент здесь либо бессмыслен, либо затруднен, либо вообще невозможен. Нет подходящих пробирок, реактивов, катализаторов. Есть лишь мышление, единичное или же совокупное мнение о чём-то[10].

Экономический эксперимент или эксперимент в экономике, конечно, возможен, но он может касаться изменения в хозяйственном механизме, финансах, организации бизнеса, функционирования институтов.

Политическая экономия, как уже неоднократно подчеркивалось, - иной пласт обобщения (см. схему).

ВОСЬМАЯ ТРУДНОСТЬ. Недостаточность формальной логики.

Инструмент формальной логики словно просит: возьмите меня! Но инструмент сей сам по себе малопродуктивен и нередко загоняет аналитика в порочный круг.

Формальная логика (формализм) в применении закона приводит нередко судопроизводство к тягостным ошибкам, когда оправдывается заведомо виновный и осуждается невинный. Следовательно, справедливость торжествует в тех случаях, когда помимо упомянутой логики принимается во внимание многочисленные иные факторы (личность подсудимого, убедительность доказательств, сострадание к потерпевшим, интересы социума, как и беспристрастность, равенство всех перед законом).

Для социо – экономических систем велись поиски исходных логических категорий. Усилия оказались бы тщетными, если бы ученые варьировали свои рассуждения в рамках упомянутой формальной логики (по счастью есть и другие инструменты).

В конце XX века в ходу были концепции «магического многоугольника», из которого (спад, безработица, инфляция, пассивный торговый баланс) невозможно выбраться, если пытаться решить все проблемы совокупно. Экономическая политика выделяет лишь «главную болезнь», но остальные болячки мстят за себя, неизбежно обостряясь.

ДЕВЯТАЯ ТРУДНОСТЬ. Наука или искусство?

На социально – экономические процессы сильнейшее воздействие оказывают неэкономические факторы[11]. Среди них главные: политическое, нравственные, географические, юридические, демографические, национальные, технико-технологические, исторические, психологические и т. д.

Экономическая наука вообще находится на полпути между наукой и искусством (Самюэльсон). Экономические науки лежат за пределами науки

в промежуточном слое, отделяющем науку от магии (Андре Моруа).

Каким образом измерить влияние на экономику указанных факторов? Можно ли их выразить количественно? Сомнения имеют реальные основания.

Например, государственная (и иная политическая) власть влияет на экономическое развитие так:

Вариант первый - содействует прогрессу, повышает (прямо и косвенно) эффективность производства, стимулирует производительность труда и инвестиции, заботится об общественном благе (т. н. «социальное государство»).

Вариант второй - государство тормозит прогресс, мешает развитию производительных сил, рождает (поощряет) бюрократизм, канцеляризм, коррупцию, иждивенчество, застой.

Вариант третий – одними своими действиями государство способствует развитию, прогрессу, а другими одновременно, препятствует, тормозит развитие. А если усложнить сказанное, то три ветви государственной машины (законодательная, судебная, исполнительная) действуют в разброд, несогласованно, создавая то в одном, то в другом месте, напряженность, неразрешимость насущных проблем, нестыковку заявленному курсу.

Возникают, скажем, такие вопросы: как оценить масштабы и эффективность того или иного воздействия государственного механизма на процесс общественного производства? Как учесть сложность и разнопорядковость самой этой эффективности? Увидеть противоречивость воздействия экономической политики (т. н. «внешние эффекты»)? Ее отдельных форм, акций? Какой избрать временной отрезок оценки и в какой стране?

ДЕСЯТАЯ ТРУДНОСТЬ. Идеологическая интерпретация

Если математика не выражает ничего, кроме выводов, этой науки как таковой, то политическая экономия относится к разряду общественных наук, т. е. производных от общества и обслуживающий интересы общества, его членов и производных групп.

Личные, классовые, сословные, групповые, возрастные и тому подобные. интересы несомненно искажают экономическое знание. При этом теряется объективность анализа и может иметь место подход «от лукавого».

Интересы это и привычки, и мотивация поступков (особенно при соприкосновении с рынком), предпочтения. Именно через них опосредованно происходит экономическое действие, таков клубок субъективизма, посредством которого проявляет в конечном счете экономический закон.

ОДИННАДЦАТАЯ ТРУДНОСТЬ. Угроза «здравого смысла».

Экономические категории, как правило, отнюдь не просты или «не очень просты». Они отнюдь не механическая общность изолированных элементов, как когда-то считали некоторые ученые.

Они бывают: преобразованными, иллюзорными, иррациональными, мнимыми, фиктивными, виртуальными, превращенными, имманентно противоречивыми. Да или нет – третьего не дано? Дано. Для подлинной науки не подходит догмат «нового завета»: но да будет слово ваше: «да, да» «нет, нет»; а то, что сверх этого, то «от лукавого» (Псалом 37, глава V).

Напротив, сплошь и рядом мы наблюдаем единство противоположностей, сосуществования да и нет, подобно положительному и отрицательному заряду электричества[12].

Центростремительные и центробежные процессы, стабильность и нестабильность, информационное насыщение, предел информационного восприятия, план и рынок, права и обязанности, «демократический централизм», свобода и власть, таковы противоречивые пары, отрицающие и предполагающие друг друга в причудливом сочетании. Иначе метафизика, негодные преувеличения, апломб и флюс.

К. Маркс в «Капитале» написал: «Один и тот же экономический базис – один и тот же со стороны основных условий – благодаря бесконечно разнообразным эмпирическим обстоятельствам, естественным условиям, расовым отношениям, действующим извне историческим влияниям и т. д. – может обнаруживать в своем проявлении бесконечные вариации и градации, которые можно понять лишь при помощи анализа этих эмпирических данных обстоятельств»[13].

Если не следовать подобным мудрым посылкам, поневоле окажешься во власти метафизических предрассудков, мещанства. Политическая экономия «здравого смысла» (Н. Шмелев) означает гибель науки.

Надо не принимать вещи такими, какими они часто кажутся (Самюэльсон). То, что верно для личности может быть неверно для общества.

Экономическая наука, увы, больна упрощенчеством, формализмом, бездуховностью. Или – наоборот, еще хуже – пытается объяснить непонятное с помощью более непонятного.

Препоны анализа, отмеченные нами (их можно было бы продолжить) не должны напугать настолько, чтобы отбить всякую охоту заниматься политической экономией. Напротив, ориентируемся на пытливую, дерзкую молодежь, способную (с нашей помощью) преодолеть гранит науки.

Умерение трудностей

Сразу же отметим, что полностью преодолеть превратности методов познания, невозможно. Методы «умерения» не панацея. Из них самих проистекают новые трудности, ямы, провалы. Наукой разработан целый арсенал «преодоления материала» (термин искусства). Среди них: экономико-статистический анализ и синтез, структурный анализ, синергетика, тектология и другие методы общенаучного познания.

1. Метод научной абстракции.

Это величайшее достижение человеческого ума – способность отвлечься от не главного во имя главного, умение рассмотреть что-то при прочих равных условиях (подобно теоремам в математике)[14]. Теоретическое упрощение, материала (существует при этом опасность окарикатурить действительность) математическое моделирование используется учеными повсеместно и успешно. Здесь и модели рынка, воспроизводства, конкуренции, ценообразования, управления, оптимальной организации производства и т. д.

Использование формализованного языка несколько смягчает, в какой-то мере преодолевает невозможность применения эксперимента[15].

2. Системность и комплексность.

Чтобы упорядочить мышление, ему придается системный характер. Эта черта очень важна, поскольку исследуются сложные явления, категории. Сложные системы включают в себя составные части (подсистемы), которые в какой-то мере теряют некоторые свойства присущие только им, зато приобретают новые свойства имманентные самой системе.

Этот принцип интегративизма успешно использовал академик Энгельгард в биологической сфере. Подобное широко распространено в теории управления и организации.

Для политической экономии отчетливо видно, что, скажем, «деньги» сложнее, чем категория «товар», а «капитал», в свою очередь, сложнее, чем «деньги». Каждая последующая категория в какой-то мере отрицает свойства предыдущей, но в то же время включает в свою орбиту иные свойства. При этом приобретаются новые характеристики и так далее (но некоторые старые исконные свойства сохраняются).

Что же касается комплексного подхода (его нередко путают с системностью), то речь идет о многостороннем, междисциплинарном рассмотрении сложных явлений и категорий. Чтобы избежать ущербной односторонности и цехового упрощенчества, используются знания сопредельных и даже далеких от политической экономии (на первый взгляд) наук. Все это позволяет учесть неэкономические и полуэкономические факторы имеющие значительное влияние на экономику.

3. Преимущества мышления от простого к сложному.

Французский философ Р. Декарт писал: «Я решил упорно придерживаться такого порядка: всегда начинать с самых простых и легких вещей и никогда не переходить к другим до тех пор, пока я не увижу, что не могу больше из них ничего извлечь»[16].

Конечно, может быть и иной подход, когда движение мысли идет от целого (сложного) к частному (простому), элементарному.

Оба подхода употребляли крупнейшие мыслители и в том преуспели. Для политической экономии предпочтителен декартовский постулат, коим блестяще пользовался К. Маркс (см. например, исчерпывающую полноту при анализе товарного обмена, свойств товара, формы стоимости).

Сюда же, в какой-то мере, следует отнести индукцию (метод «наведения») т. е. Движение ума от накопления фактов – к гипотезе, и дедукцию (метод «выведения»), где вначале подразумеваются аксиомы, постулаты, гипотезы, из которых в конце концов выводится верный вывод (как следствие верных посылок).

4. Количественная соизмеримость.

Известен случай с Максом Планком, который начинал научную деятельность как экономист, но не смог преодолеть трудности анализа, ушел в другую область знаний, где стал основателем квантовой физики.

В самом деле, на экономическом поприще есть опасность безжизненности результата. Дело в том, что нельзя приравнять нулю, скажем исторический опыт, традиции, мораль, психологию. Смысл экономического процесса, считал крупный ученый Джорджеску-Рёген, заключается в «наслаждении жизнью». Австрийская школа маржинализма пытается ценообразование строить на базе «умерения страданий» или «накопления наслаждения». Однако крайне трудно всё это выразить параметрами математики.

И всё же экономика содержит массу количественных сравнимостей (стоимость, цена, прибыль, заработная плата и т. д.). Важно лишь найти соизмеримости в конгломерате данных. Отсюда возможность применения математики в экономических исследованиях, информатики, эконометрики, кибернетики. К услугам аналитиков все более совершенная электронная техника. Роль статистики также неоспорима; она стала самостоятельной наукой со своими методами анализа, строением корректных рядов, балансов. Эта наука призвана сопоставлять данные, отражающие экономику во времени.

Однако и в этом случае исследователь должен быть пытливо-осторожным, чтобы не нарваться по наивности на Большую Ложь, диктуемую влиянием недобросовестных заказчиков - политиков. Необходима многократная проверка на точность, выявление малейших отклонений от истины.

Да и сама математика совершенствуется, охватывая ранее недоступные области. Пока же важно определить границы, в пределах которых применение математики органично в качестве доказательств.

5. Универсальный принцип.

Среди принципов диалектики (которые мы разделяем) особое место занимает сочетание исторического и логического.

Чтобы избежать серьезных ошибок, каждое экономическое явление, фактор, категорию следует рассмотреть с точки зрения: как данное явление возникло (генезис), какие этапы в своем развитии прошло, чем оно стало теперь именно с этих позиций более менее точно возможно предсказать его будущность.

Таков универсальный принцип историзма успешно применяемый в области гуманитарных наук. Но значительно более убеждает умелое сочетание историзма с логическим подходом. Это трудно, но достаточно продуктивно. Логическое, значит отраженная реальность в мышлении. Иными словами, саморазвитие явления, категории по собственным внутренним законам. Логика смирительная рубашка фантазии.

Упомянутое нами, движение исследования по нагнетанию сложности от товара к деньгам, а затем, к капиталу, исторически и логически счастливо соответствует. Мышление и история более менее во времени совпадают.

Или известные функции денег. Здесь каждая следует за другой, изменяясь в историческом периоде. Вместе с тем функции подчинены логическому мышлению, они выводимы в соответствии с логикой развития рыночного хозяйства.

Исторический подход, сам по себе, далеко не всегда достоверен. Исторические фальсификации настолько очевидны, что не нуждаются в опровержении. Один и тот же факт анализируется разными школами, направлениями и персонами нередко противоположно, что дух захватывает. Чью точку зрения избрать? Ответ за исследователем.

История становится наукой лишь потому, что оперирует не только историческими данными, но и логикой развития.

Философия постмодернизма как вызов методологии политической экономии

Непрерывные кризисы всего и вся подается как норма жизни, безысходное условие современного бытия. Мировоззрение перманентного кризисного существования заключается в современном постмодернистском видении мира, насаждаемом через все формы социального познания, включая современную экономическую науку.

Постмодернизм изначально отвергает принцип системной организованности, целостности и структурной упорядоченности общества. Он рассматривает социальную реальность как множественность, состоящую из отдельных, единичных, разрозненных элементов и событий. В постмодернизме общество теряет черты тотальности, выстроенности в соответствии с той или иной моделью ("проект Модерн") – оно становится совокупностью локальных самопроизвольных и слабо скоординированных процессов. Постмодернизм – это, несомненно, кризисное мироощущение. Нестабильность, неопределенность и многозначность развивающихся в обществе процессов рассматривается не как проявление патологии системы, а как признак и условие ее жизнеспособности.

На рубеже 60-70-х годов в экономическом бытии общества проявились те знаменитые черты, которые создали поле для постмодернистского дискурса. Именно в рамках этого дискурса было описано то качественно новое общественное состояние, о наступлении которого одними из первых заявили Д. Белл и О. Тоффлер.

Первое главное изменение состоит в том, что экономика утрачивает свой статус доминирующей подсистемы общества, задающей условия и правила функционирования всем другим подсистемам. Более того, выделяются две других, столь же значительных и самостоятельных в новом обществе, подсистемы – телекоммуникационная и система образования (О. Тоффлер). На этой основе происходят существенные изменения и в системе социальной дифференциации общества. Собственность уже не является основным критерием, а классы – основным элементом социальной стратификации. Социальная структура становится более фрагментированной и сложной, характеризуется наличием множества оснований дифференциации. Классовая структура заменяется статусной иерархией, которая формируется уже не на основе профессии, а на основе образования, уровня культуры и ценностных ориентаций.

В экономике нарушается основной принцип стоимостной оценки - принцип эквивалентности затрат и результатов. Теперь меньшие затраты ведут к большим результатам (особенно ярко это проявляется в сфере применения новых изобретений и технологии - один раз совершенное научное открытие не требует далее повторения самого процесса совершения открытия, можно просто купить патент и пользоваться изобретением).

Второе главное изменение, фиксируемое посмодернистским дискурсом – это «необщественность» нового общества - его фрагментарность, локализация и плюралистичность. Все социологические теории, описывающие общества постмодерна, отмечают не только утрату экономикой былой роли доминирующей и системообразующей структуры, но и растущий разрыв и взаимную независимость экономической и политической жизни, религиозной сферы, сферы приватной жизни и т. д.

В гносеологии или теории познания постмодернизм характеризуется такими чертами как дефундаментализм и фрагментарность.

Дефундаментализм есть необоснованность познания, "несвязность" с фактами мира "как он есть". Критика присущего модернизму поиска фундаментальных оснований бытия и знания становится знаменем постмодернистской рефлексии, разрушающей веру в их существование. Постмодернизм, акцентируя фундаментальную трансформацию отношений человека с миром в результате вторжения символических систем, культуры масс-медиа, конструирующих мир в абсолютно искусственных моделях, показывает бессмысленность апелляции к "реальному" объекту. Он исходит из предпосылки о существовании "культурного текста", вне которого либо ничего нет, либо его связь с действительностью настолько туманна и ненадежна, что не дает оснований судить о ней с достаточной степенью уверенности. Границы между представлениями и объектами, истиной и ошибкой разрушаются. Истина утрачивает статус определенности и конечности.

Фрагментарность в науке реинтерпретируется постмодернизмом на основе отказа от идеи бесконечного поступательного приращения знания на пути к истине. Ее место занимает принцип конечности и фрагментарности знания, его исторической и культурной ситуативности. Знание рассматривается как специфическое, локальное, случающееся "здесь и сейчас", но не как констатация общих, универсальных законов, свободных от контекста. Поэтому оно абсолютно плюралистично, децентрично, не сводимо ни к какому объединяющему принципу и не подлежит кросскультурной экстраполяции. Фрагментарность знания связана с постмодернистской интерпретацией реальности как множественности, состоящей из отдельных, разрозненных, единичных элементов и событий, интерпретацией индивида как комплекса не связанных друг с другом образов, событий. Подобный плюрализм стал своеобразной приметой особого взгляда на мир, сформированного постмодернизмом. Он же определил общий дух неприятия того типа, стиля теоретического осмысления реальности, который был выработан предшествующим постмодернизму состоянием наук, критику предыдущего мышления как метафизического.

Постмодернистское мировоззрение применительно к современной экономической теории, с одной стороны, расшатывает универсализм парадигмы общего экономического равновесия, а с другой стороны, не призывая к полной замене её на другую исследовательскую платформу, приветствует мультипарадигмальность мозаичного типа в виде всех возможных «институциональных экономик», психологических и экспериментальных экономик и пр. Разнородный категориальный аппарат, не позволяющий сводить воедино результаты исследований по этим программам, углублять и обобщать знание реальности, не только не признается в качестве ущербной черты, но и рассматривается как критерий новой научности, свободной от монополии предвзятости какой-либо социально-религиозной доктрины.

Отсюда вытекает поверхностность и легкомысленность мировоззрения постмодерна в экономической теории. За плюрализмом методологических подходов и эффектностью категориальных аппаратов, сменяющихся с неубедительной скоростью по мере провала очередного, просматривается социальная безответственность и отказ от основных функций науки – объяснительной и прогностической. Отказ от возможности глубокого познания экономической реальности и построения упорядоченной системы знаний объясняется известным тезисом постмодернизма о несамотождественности текста и о ненадежности знания, получаемого с помощью языка, и как следствие – о проблематичности той картины действительности – эпистемы. Фуко, известного постмодернистского французского философа и историка, в каждую историческую эпоху существует специфическая, более или менее единая эпистема, которая образуется из дискурсивных практик различных научных дисциплин. По мнению Фуко, эпистема всегда внутренне подчинена структуре властных отношений, выступает как "тотализирующий дискурс", легитимирующий власть, поэтому она не может быть нейтральной или объективной. Согласно другой главной идеи постмодернизма культуры как системы знаков, язык описывается в постмодернизме как знаковая структура, которая является вместилищем значений, независимых от их связи с "фактами" мира или намерениями субъекта. Постмодернизм отказывается от старой веры в референциальный язык, то есть, в язык, способный правдиво и достоверно воспроизводить действительность, говорить "истину" о ней. Поэтому понимание мира, возможное только в языке и посредством языка, согласно постмодернизму, является не продуктом "мира, как он есть", а следствием "истории текстов".

Следовательно, научное знание согласно постмодерну становится все более иллюзорным и все более напоминает некую игровую площадку, где допускается сосуществование различных игр с различными изменяемыми во времени правилами. Наука превращается в причудливый мозаичный конгломерат различных игр, этакое большое казино с огромным количеством игровых автоматов, вокруг которых группируются когорты профессионалов и любителей именно данной игры. За последние 20 лет среди нобелевских лауреатов по экономике наблюдается значительно количество специалистов по теории игр, каждый из которых сумел описать ту или иную частную отраслевую экономическую проблему с помощью данного раздела математики. Элитные западные экономические журналы не только оказывают предпочтение работам, написанным с использованием аппарата теории игр, но и отказываются принимать статьи, не использующие данный аппарат или аппарат теории общего экономического равновесия. Достоверность прогнозов, полученных на основе подобных исследований, их совместимость с иными формами экономического знания, возможность распространения подобного модельного знания на смежные области и перехода к более продвинутым обобщениям попросту не обсуждаются.

Экономическим постмодернизмом отрицается правомерность претензий науки на усмотрение в процессах труда, производства и хозяйства (как существования, бытия и действительности) того, что могло бы быть обозначено как их «прочный и устойчивый логос», считается, что они носят принципиально игровой характер, а закономерность «скрывает игру». Постмодернистская экономическая теория вообще дистанцируется от оппозиции «серьезность — игра», сводя жизнь к игре изначально. Это методологическое отождествление находит отражение во многих современных работах, посвященных как фундаментальным аспектам теории, так и актуальным проблемам хозяйственной практики. В схемах постмодернистской экономики живут и работают не люди, а одушевленные предприятия, организации, институты, капиталы, экономики. Теряется сам смысл антропоцентризма в теории и практике современного хозяйства.

В экономической науке как социальной дисциплине познание истины невозможно без познания истинных этических основ взаимоотношений людей. Кризис современной экономической методологии эпохи постмодерна заключается в том, что вместо поиска и построения упорядоченной системы этико-экономических взглядов, развитие науки направляется в рамки бесконечного поиска очередной инструментальной методологии, идущей на смену очередной возникшей эпистемы. Несостоятельность провалившейся методологии поспешно объясняется быстротой смены экономической реальности, калейдоскопической быстротой конкурирующих эпистем. Среди экономистов-методологов становится популярным отход на позиции релятивизма, отказ от фундаментальных экономических законов, стремление перепрофилировать науку по типу цеха с быстроменяющейся оснасткой, предназначенного для выпуска товаров мелькающего конъюнктурного спроса. О неких глубинных и незыблемых этических основаниях науки здесь речи вообще нет. Сама наука вырождается в скороспелое конструирование реальности, не имеющее этического смысла. В самом деле, какая этика, если через несколько десятков лет, срок менее разрыва поколений, на смену старой эпистеме придет новая, и все предпосылки моделирования настолько изменятся, что все старое модельное знание можно будет сдавать в утиль-сырье.

Представляется, что «борьба» с постмодерном в экономической науке также невозможна как борьба с собственным отражением с зеркале или с той экологической нишей, в которой проживаешь. Вместо того чтобы закрашивать синяки и морщины своего зеркального двойника, лучше заняться собственной физиономией. Борьба с постмодерном – это построение иной экономической реальности на основе воплощения программных положений авторитетной экономической доктрины. Представляется, что именно политическая экономия с её богатейшим арсеналом как мировоззренческих установок, так и доктринальных положений по формированию экономической политики способна вытянуть все семейство экономических да и других общественных наук из философского небытия постмодернизма.

Возвращаясь к началу данной статьи, отметим, что Международная конференция «Возвращение политэкономии…» - это попытка вернуть управляемость общественному развитию, возвратиться в парадигму модернового мировоззрения, это попытка построения новой реальности, которая вернуть экономику в «прочный и устойчивый логос» знания, вырвать её из игровой парадигмы постмодерна.

[1] http://www. *****/page558/page560/

[2] Курс политической экономии. Т. 1. 3-е изд. М.-Л.: Госиздат, 1925.

[3] , советский экономист и общественный деятель, академик АН СССР (1953). Член КПСС с 1914. С 1922 на преподавательской и научно-исследовательской работе в вузах, Высшей партийной школе и Академии общественных наук при ЦК КПСС, в институте экономики АН СССР. В 1947—53 директор института экономики АН СССР. В 1948—54 главный редактор журнала "Вопросы экономики". В 1949—53 исполняющий обязанности академика-секретаря Отделения экономики, философии и права АН СССР. В 1953—62 вице-президент АН СССР.

[4] См. , . Десять очерков по политической экономии, М., 2004 (очерки седьмой и восьмой)

[5] Ситуация подробным образом изложена на страницах «Российского экономического журнала», освобождая нас от рассуждений на эту тему. См. В. Черковец. Первый элемент системы экономических наук.«РЭЖ» №№3,4,5-6; А. Булатов. К разработке интегративного курса экономической теории «РЭЖ» №1, 2000

[6] . Философские основы политической экономии, М., 2004. Характерна фрейдистская ошибка: на переплете издания написано «философские аспекты»

[7] Имеется ввиду уровень мышления, отвлечения от реальности или приближения к ней, подобно тому как в изобразительном искусстве различаются уровни эстетического освоения действительности: реализм, натурализм, гиперреализм, сюрреализм и т. п.

[8] Отдельные периоды стагнации, деградации есть лишь частный, нетипичный случай. Простое воспроизводство (неизменный масштаб) либо редкость, либо основание дальнейшего развития.

[9] «Чего нет в документах, того нет и на свете» (Латинское изречение)

[10] Т. н. «социологический опрос» групп населения есть лишь суммарный итог дум, чаяний и намерений этих групп. Как воплотить эти мнения в реальный экономический процесс, - вот в чем вопрос? Но вообще говоря, «сколько человек, столько и суждений» (Теренций)

[11] В понимание Ф. Энгельсом экономики в широком смысле этого слова включается географическая среда, техника, расовые и т. п. отношения (см. письмо Ф. Энгельса к В. Боргиусу от 01.01.01 года, К. Маркс и Ф. Энгельс, Собр. соч., т. 39, сс. 174-175)

[12] «Всякий вопрос нужно рассматривать с двух сторон».-гласит древняя мудрость.

[13] К. Маркс и Ф. Энгельс, Собр. соч., т.25, г. 2,с.354

[14] «Абстрактно мыслит только человек,

Лицом к лицу лица не разглядеть.

Замедли мысль свой резвый бег,

Уйди от частностей, а существо отметь»

см. Б. Денисов. Мой октябрь, М.,2007, с.6

[15] Жан Фурастье в книге «Основные идеи» (Париж, 1966) напротив полагал, что общественные науки неспособны к социальному прогнозированию. Только эксперимент свидетельствует о научности выводов.

[16] Р. Декарт, Правила для руководства ума, Соцэкгиз, 1936, с. 69.