Круг: власть и история (на примере концепции М. Фуко)
Слом историчен, но история может быть представлена только как неделимая связность причин, никогда не прерывающийся континуум, иначе, она сама становится кругом. Круг здесь относится к истолкованию (к его возможности) тех или иных её моментов, их рассмотрению в свете предшествующих им обстоятельств (а не к сообществу, запертому в вечно повторяющемся ритуальном цикле, которое в таком случае уже нельзя было бы назвать «историческим»).
Значит, обращаясь к разрыву, необходимо мыслить, то, что не отсылает к каким-либо эпизодам прошлого, являясь, для всего прошедшего радикально иным, а также позволяя обозначить это как прошедшее, не актуальное. Вся совокупность связанных друг с другом причин остаётся не смотря ни на что, ведь нечто действительно беспричинное для нас немыслимо, а потому это действительно достигается через представление себя в качестве нового, с сознательным разрывом с прошлым, с представлением-себя прошлого.
Трансформация, таким образом, происходит в области языка, и осуществляется победителем, в его самолегитимации, объяснении своего властвования в собственных терминах. Важна не столько связанность фактов между собой, которая может быть любой, сколько их группировка - пусть корреляция сохраняется, но это уже нельзя отнести сюда, оно принадлежит к другой страте. Прошлое перекраивается в соответствии с новым типом дискурса, с той позицией, откуда он ведётся, где устанавливаются свои причинные отношения между историческими происшествиями, приведшими к знаменовавшему новую эпоху событию. Дробление истории на реальную и идеологическую, искривляющую ради собственных целей единственно верную последовательность детерминаций, есть фикция, поскольку этот истинный пласт уподобляется здесь лакановскому «реальному», неартикулируемому избытку, по-своему выражающемуся в различных интерпретациях, и после чего теряющего данный статус, преобразуясь в «символическое». Само постулирование открытия того, что сделает сей процесс однозначным (открытие однозначности), окончательно прояснив все его тёмные пятна, является идеологическим жестом. Мы допускаем наличие незнания относительно вопроса «что и почему произошло», заполняемое искусственно, здесь и теперь созданными конструктами. Таким образом, изменение касается, прежде всего, высказывания[1], и после, всего данного в высказывании мира, а значит, заключается в постановке новых условий его формирования.
Назовём высказыванием производную от среды, в которой оно возможны, которая его производит, где такое производство есть не что иное, как общая для всей этой среды конфигурация сил. Оно, таким образом, связывается не с прямым отображением внешнего мира, попыткой достичь как можно более точного соответствия ему, но с властными отношениями, с правилами той системы, в которой таковое используется. Здесь нет единого для всех внешнего пространства, с необходимостью фиксируемого во всяком высказывании, напротив, внешнее переносится во внутрь, начинает определяться внутренней логикой высказывания. Последнее обладает только дискурсивным объектом, заключённым в нём самом, а не в положении вещей, иначе, для того или иного «означаемого», пусть его и можно назвать невозможным в нашей действительности, предполагается тот мир, где он возможен. Поэтому, не меняя своей грамматической формы, выражение меняет содержание и назначение в зависимости от тех обстоятельств, в которых оно используется, точнее, от позиции, с которой оно функционально соотносится. С другой стороны, все эти позиции также дискурсивны и отсылают к некой всеобщей организации, распределяющей среди них высказывания в соответствии с собственными целями.
Иными словами, отсылка происходит сразу ко всей институциональной среде, которая и задаёт высказываниям конкретный объект, предписывая также и субъекта, призванного их осуществлять, чем, в пределах отдельно взятого места, придаёт им однозначность – например, позиция врача в больнице. Фраза внутренне расщепляется и расходится в разных направлениях, но это не значит утрату целостности, дробление единичного не предполагает дробления общего, и поэтому за всеми, на первый взгляд разрозненными элементами, находится их всеобъемлющее единство, более того, они сами есть это единство. Но, даже при таком подходе, условия сохранения выражения, то есть способа его оформленности и направленности на предметы, требуют прояснения. Будем рассматривать сохранение тождественно повторяемости. Тогда, чтобы фраза повторялась, она должна быть определённой, при этом, столь же определённым должно быть то, что её так определяет, то есть её место в системе. Она повторяется, находясь на том же пространстве производства, в пределах той же институции, впрочем, при условии, что конфигурация сил и расстановка единичностей остаются неизменной, иначе, что материальность позиции стабильна. В высказывании, поэтому, всегда прослеживается нечто большее, дополнительный элемент, который хоть и невидим, но играет конститутивную для него роль – операциональность целого (природа такой операциональности), точнее функционально определённое подразделение такового, с которым и связывается та или иная группа высказываний. Эта последняя представляет собой функцию, где субъект наличествует в виде производной функции: здесь для него выделяется место, которое занимается им, но не в качестве активного и свободного деятеля, а в качестве своеобразного оператора того или иного процесса, существующего лишь в третьем лице. Идеологический дискурс, структурирующий порядок как таковой, производит (т. е. наполняет содержанием) слова и пропозиции не касаясь их референта, а обращаясь к функции, которую они выполняют (или призываются выполнять) в своём своде (например, правила помещения в психиатрическую больницу). Данный свод выстраивается вокруг очагов власти, выстраивается тогда, когда они сталкиваются с той или иной проблемой, которую необходимо разрешить (школа, тюрьма, завод, армия как такого рода ответы). Поэтому, Фуко[2] рассматривает психиатрическое лечение не как автоматически осуществляющий процесс выздоровления, наподобие лечения простуды, но как сложную комбинацию различных манёвров, в своей совокупности составляющих силовое дополнение к реальности, власть самой реальности.
Продемонстрируем вышеприведённую логику на примере техник такого лечения, относящихся к концу первой половины девятнадцатого века и изобретённых, применённых психиатром Лере в лечебнице в Бисетре. Всё начинается со смещения власти к одному полюсу, установления радикального отличия между доктором и больным, иерархии, где последний оказывается в самом низу – теперь он должен научиться подчиняться, стать покорным. Всякое безумие характеризуется разрывом символических связей, которые поддерживают целостность социального, и на которых покоятся все его властные инстанции, иными словами, безумие есть вызов власти, оно утверждает своё всесилие, преодолевая в нём все ограничения. Врач же выступает в данной ситуации в качестве агента реальности, он призван заменить волю пациента собственной волей, обладающей своим всесилием, ведь в ней сконцентрирована вся действительность, с которой безумец может столкнуться в лечебнице. Это требует добиться от больного признания «дисциплинарной пирамиды», а также принятия механизма приказа-повиновения, что будет возможным тогда, когда он научиться узнавать в каждом его индивидуальность, приписанную ему больничной иерархией, обращаться к каждому по его имени собственному, не забывая и про статус. Приказы же, порой самые нелепые и совершенно бесполезные, отрабатываются до автоматизма, до тех пор пока они не станут само собой разумеющейся реакцией, естественным рефлексом. Язык вычищается от всех возможных отклонений от нормы – чтение вслух, заучивание определений из словаря и т. д. - постепенное утверждение порядка на уровне сознания, действительность власти должна оказаться единственной. Спор, переубеждение, попытка подловить на не соответствии, и прочие формы рациональной дискуссии здесь отсутствуют, субъект попадает в абсурдную, ничем не обоснованную сферу абстрактных правил, произвольных повелений и силовых воздействий за малейшее несоответствие таковым. Но всё перечисленное является внешним, а для победы над безумием необходима и внутренняя работа дисциплинарных механизмов. Организация потребностей, создание новых потребностей является одним из способов, позволяющих достигнуть поставленной цели – нужно воспроизвести ситуацию, заставляющую что-либо желать, где удовлетворить эти желания будет возможно только средствами системы. Так она связывается с условиями жизни, становится таким условием. Это сопровождается устроением сопутствующей скудности, обостряющей потребности. Больной обязан трудиться и его труд оплачивается, жалованье он может (должен) тратить на удовлетворение собственных потребностей, причем последние предписываются ему: его искусственным образом заставляют желать того, на что в противном случае не было бы обращено ни малейшего внимания. Но зарабатываемых денег всегда не достаточно. Таким образом, за больничной нищетой начинает вырисовываться внешняя реальность, мир полноты, избытка, не-бедности, мир множества возможностей и соблазнов. Не всегда успешные попытки приспособиться, не достигаемые, но манящие соблазны, не преходящая скудность жизни открывают безумцу ущербность его статуса, ограниченность прав, отсутствие ряда вещей, и в итоге, заставляют его осознать тот факт, что он больной. Данные достижения закрепляются посредством биографии, пожалуй, самым значимым звеном терапевтического процесса. Здесь высказываются не частные переживания, некое внутреннее содержание безумия, напротив, биографическая правда задаётся медицинской властью, она составляется без участия субъекта и приписывается таковому в качестве его истины. Создаётся определённый образ пациента, объективный, и потому непреодолимый, но при этом сообщаемый насильственно – предлагаемую идентичность нельзя оспорить, с ней можно лишь согласиться, признать целиком, вплоть до мельчайших деталей. Больца в своих стенах дублирует организацию целого в концентрированной, но также и упрощённой форме, она является своеобразной репрезентацией реальности, реальности власти, той логики, по которой таковая функционирует. Лечебница - это интенсификация, силовое дополнение системы, вторичное структурирование элементов, отколовшихся от первичного порядка. Логика власти, формализирующая семейства (множества) высказываний всегда исторична. Но появление новой формации с новыми правилами происходит отнюдь не мгновенно, она складывается постепенно, сохраняя в себе след прошлых конфигураций сил и элементов, чьи положения действуют, хоть и искаженно, в изменившейся ситуации.
[1] Его мы будем рассматривать на примере своеобразной «теории высказывания», представленной в книге Фуко «Археология знания», правда, в немного изменённой под контекст форме. Далее мы коснёмся и его книги «Надзирать и наказывать».
[2] Фуко, Психиатрическая власть, с. 173
