Название: Далеко
Автор: fandom OE 2013
Бета: fandom OE 2013 и анонимный доброжелатель
Размер: мини (1959 слов)
Пейринг/Персонажи: Рокэ Алва/Марсель Валме
Категория: слэш
Жанр: драма, ангст, мистика, АУ
Рейтинг: G
Краткое содержание: Любовь, которая сильнее смерти.
Дисклеймер: Все герои принадлежат , но мы оставляем за собой право сделать их немного счастливее.
Примечание/Предупреждения: Лёгкий психодел, Михаил Афанасьевич, Тэм Гринхилл и ООС всего, что движется.
Для голосования: #. fandom OE 2013 - работа "Далеко"
Женщина сидела напротив него и медленными глотками пила вино. Свернулась в кресле, сверкала синими глазами. А он не мог отделаться от ощущения, что тонкие пальчики, сомкнувшиеся сейчас на ножке бокала, точно так же могут сомкнуться на его горле.
― Вам, должно быть, холодно, сударыня?
Он поднялся, чтобы закрыть окно, через которое в комнату свешивались ветви жасмина, усыпанные белыми душистыми цветами, и тянуло вечерней сыростью.
Женщина рассмеялась, и это было красиво.
― Ты ещё помнишь, как ухаживать за дамами? Но мне это давно не нужно.
Действительно. Когда-то она была человеком и, наверное, радовалась знакам внимания. А теперь глупо укрывать от случайного ветерка существо, которое знает вековой пронзительный холод. Интересно, его глаза сейчас тоже полны недоступной смертным мудрости?
― Нет, ― ответила она. ― Ты слишком мало пробыл… здесь. Но и с человеком тебя уже не спутаешь.
― Я, наверное, постарел?
Она неопределённо повела рукой, в которой держала бокал.
― Нет, ты такой же, каким ушёл. Только волосы отросли.
Он невольно кинул взгляд на её шевелюру: чёрные пряди волнами спускались до самого пола, обнимали плечи. И в этом была красота, от которой хотелось бежать без оглядки.
― Зачем вы приходите, сударыня?
Не было нужды добавлять, что он не хотел её оскорбить и что им движет простое любопытство. Человеческое. Нет, куртуазные беседы остались далеко в прошлом.
― Может, мне тоже интересно, ― задумчиво произнесла она. ― Впервые за бесчисленное количество времени у меня появился… так скажем, компаньон. Ты не можешь ходить ко мне в гости, поэтому я тебя навещаю.
― Благодарю, сударыня.
― И я хочу знать: тобой двигало то же, что и мной, когда ты решил остаться здесь? Каждый вечер ты зажигаешь свечу или фонарь ― зачем?
― Чтобы он не заблудился.
― Объясни, ― потребовала она и сама наполнила опустевший бокал.
― Позади дома лес, а у калитки начинается дорога. За реку я никогда не захожу, гуляю только по полю. Но дорога же не кончается.
― И ты веришь, что однажды он придёт, ― со странными интонациями произнесла женщина. ― Придёт по этой дороге. И ты освещаешь ему путь.
― Конечно. Ведь в темноте так легко сбиться с пути.
― Человек, ― презрительно сказала она и поставила бокал на стол, не отпив ни глоточка. ― Всем людям нужно во что-то верить. Ты не думаешь, что он может просто не найти тебя? Ведь только в твоём мире великое множество дорог! Да и с какой стати…
Она замолкла и внимательно посмотрела на него.
― Ему искать именно меня? Я люблю его.
― И что? Он наверняка давно про тебя забыл. Я тоже люблю, думаешь, мне это помогло? Когда-то давно я расцарапывала себе грудь и вырывала волосы целыми прядями, но мой возлюбленный не вернулся. Любовь причинила мне только горе, а сердце жгло меня изнутри так, что я не знала, куда деваться. Что же, жди. Два или три круга ты ещё проживёшь в иллюзиях…
Он молча приоткрыл раму и задумчиво трогал усыпанную цветами ветвь. Каждый раз после таких посещений он напивался вдрызг, хорошо ещё, что в этом странном месте вино никогда не кончалось и пьянило так же, как и прежде.
Женщина проверяла его постоянство, но ещё ни разу он не забывал зажечь свет. Знал бы он тогда, в своей разгульной бренной жизни, что будет коротать ночи не за изысканными развлечениями и не в объятиях красавиц, а стоя у калитки и держа тяжёлый фонарь. Постоянство? Он тогда презирал само это слово, а теперь...
― Мой пёс пошёл сюда со мной, потому что любил меня.
Женщина обернулась и взглянула на лежащего на коврике у камина огромного волкодава.
― И что? Пёс не страдает так, как ты. У него есть пряники и косточки. И он доволен. Но знал ли он, куда идёт?
― И я не знал. Но я не имею права отказаться, бросить всё и уйти… куда там положено уходить не таким, как мы с вами, сударыня? И если однажды он придёт, а дом будет пуст и брошен… я не прощу себе, где бы я ни был.
― А если он придёт и позовёт тебя с собой?
― Я пойду, так же, как пёс пошёл со мной. И кто вам сказал, что я страдаю? Я просто… жду.
― Жди, ― сказала женщина, а когда он поднял глаза, в кресле никого не было.
― Котик, ― позвал он, и волкодав поднял голову. ― А ведь я теперь тоже Оставленный. Смешно, правда?
И он пошёл зажигать фонарь, потому что солнце уже село за рекой и становилось темно.
***
Он жил в красивом месте, очень похожем на мир, от которого он отказался. Здесь рос лес, здесь ветер играл душистыми травами и блестела медленная широкая река, над которой по вечерам плыли вуали тумана. Здесь наползали ворчащие тучи, и после дождя солнце играло в луже, в которую превращалась садовая дорожка, а жасмин и сирень осыпали в комнаты искрящиеся капли. Рассветы расцветали нежно-розовым, закаты пылали на полнеба. Через положенное время лес одевался в золото и багрянец и тихо ронял шелестящую листву, трава становилась сухой и ломкой, дожди ― холодными и унылыми. Потом всё укрывалось белым, а по ночам вниз смотрело злое колючее небо, свечи потрескивали в уютной тишине, и стихи вились причудливыми узорами. В метель было особенно тяжело простаивать по ночам возле дома, но проходило и это, снег таял и всё начиналось снова.
Оставленный быстро сбился со счёта, поэтому не мог сказать, через сколько времени женщина пришла снова.
Комната выстыла от морозного воздуха: не чувствуя холода, он забывал закрывать окна, но не стал извиняться за это.
― Я была в нашем родном мире, ― сообщила женщина и села в кресло, на прежнее место.
― Ты не видела моих отца и братьев?
Она удивлённо посмотрела на него:
― Странно, что ты о них заговорил. Они умерли.
― Отчего?
― Хм… ― задумалась она, припоминая. ― Один твой брат погиб на дуэли. Второй умер от лихорадки. Третий ― от старости. А отец ― от горя, когда понял, что ты не вернёшься. Ах да, у тебя недавно родился шестой правнучатый племянник. Налей мне вина, пожалуйста.
Когда бокал наполнился, боль вдруг отступила. В самом деле, зачем переживать о тех, кого давно нет на свете, и о тех, кого он вовсе не знает?
― Ничего, скоро ты забудешь, ― произнесла женщина и вдруг оживилась: ― Ты помнишь своё имя?
Он покачал головой:
― Зачем оно мне? Я Оставленный. Скоро надену белую рубаху в пол и окончательно обезумею.
― А его имя помнишь?
― Его ― помню.
― Ну, раз так, то в следующий раз я попробую узнать что-нибудь и о нём.
― Не надо.
― Не надо? ― удивилась она.
― Я знаю, что он идёт и что его путь длинен. Это всё.
Она пожала плечами и погладила пса.
***
Мечты были сладкими, как запах цветущей сливы, а глаза уставали вглядываться вдаль. Веления плоти не донимали его, но всё же иногда ему удавалось уснуть, и сны были яркими и светлыми. В них блестели сапфиры, мялись жёсткие кружева и лился лунный свет. И он никогда не досматривал их до конца.
Каждый день он ходил гулять, но всегда так, чтобы видеть дорогу. Всё боялся пропустить момент, когда на ней вдалеке покажется путник. Котик носился по полю, мотал хвостом и прыгал рядом, но вскоре грусть хозяина передавалась и ему.
Ночами они стояли у калитки или сидели рядом на крыльце, рассматривая небо, на котором не было ни одного знакомого созвездия. Звёздная река неторопливо текла с востока на запад, и постепенно незаметная мелодия тоски пленяла холодеющее сердце. Прозрачные облака лёгкими перьями поднимались из-за реки, но в темноте не раздавалось ничьих шагов. Впрочем, он же всегда ходит тихо…
― Любовь, Котик, причиняет только боль, ― шептал Оставленный, обняв тёплого пса и поставив рядом зажжённую свечу. ― И иногда эта боль вечна…
Туман плыл над рекой.
Женщина показалась за его спиной бесшумно.
― Знаешь, сколько прошло лет?
― Нет, ― ответил он, прикрывая ладонью пламя. Впрочем, оно никогда не гасло от ветра, так что это было бессмысленно. Бессмысленный человеческий жест.
― Так ты уже забыл, кого ждёшь и зачем?
― Нет ещё.
Звёзды невидяще смотрели вниз.
Она ушла.
***
Закат догорал, небо было высоким и очень ясным. Тёплый воздух пах душистыми травами, ветерок со странной нежностью целовал губы, касался скул, трогал волосы. Оставленный ждал темноты, чтобы зажечь фонарь.
― Давно я к тебе не заходила, ― сказала синеглазая женщина, открывая калитку. ― Прошло, наверное, лет пятьдесят, не меньше. Твой племянник ― помнишь, я говорила? ― тоже умер.
― Не обращай внимания, они все умирают, ― ответил Оставленный.
― Действительно, ― согласилась гостья. ― Вот теперь в твоих глазах появилась мудрость.
Он посмотрел в её глаза, синие и чистые глаза ребёнка.
Женщина села рядом, подобрала босые ноги.
― Я всё узнала. Он сейчас сражается.
― Да, он это любит. Я рад, что ему хорошо.
― Но это не всё. Чтобы стать одним из тех, кто защищает… нужно всё забыть. Так положено.
― Что он помнит? ― медленно спросил Оставленный, не поворачивая головы.
― Ничего, даже своё имя.
― Его имя помню я.
― Сумасшедший! Он не найдёт дорогу, не узнает тебя, не вспомнит никогда! И ты останешься здесь до скончания веков, один, будешь ждать и не дождёшься!
Голос Оставленного дрогнул, когда он спросил:
― Мне можно к нему?
― Нельзя, ― синеглазая женщина успокоилась, поправила волосы. ― Иначе бы тебя давно забрали. Но ты бы тоже всё забыл.
― Ты узнала что-нибудь про своего возлюбленного?
― Нет, ничего.
Они помолчали.
― Пока мы сидели здесь, там прошла неделя, ― сказала женщина. ― Я раньше удивлялась, потом перестала.
Никогда ещё поле перед домом не казалось ему таким пустым, и он не мог дождаться, пока гостья уйдёт. Она недоверчиво хмыкнула и исчезла. Тогда он зажёг фонарь, хотя было ещё рано, прошёл немного по полю и лёг ничком в траву. Ему казалось, что трава пахнет гарью и кровью.
Наконец он заплакал, но пёс, который тоже стал мудрее, не трогал его.
Когда-то мечты давали надежду, силы ждать и каждый вечер зажигать огонь, а теперь превратились в горький яд. Оставленный с опустевшим сердцем поднялся под высыпавшими звёздами и пошёл в дом.
Ночью он вскочил с постели, плохо понимая, кто он и где оказался, ведь раньше он никогда не спал по ночам. Он вспомнил о каком-то прощании, о сожжённом письме и о городе, которого теперь, наверное, больше не было, но не смог сообразить, к чему это всё. Тоска подступала к самому сердцу, а перед глазами почему-то стоял букет белых лилий. Чушь какая ― лилии возле его дома не росли никогда, и вообще, ему положено любить другие цветы, крупные и яркие ― как же они называются?..
Оставленный доковылял до окна, распахнул его, навалился на подоконник, вдыхая ночной воздух. В глазах прояснилось, и он увидел, что одет в одну только белую рубаху до пят.
***
Ещё раз он проснулся перед рассветом. Сумрак лениво вползал в комнату, отгоняя темноту. Оставленный лежал на боку, слушал ровное дыхание спящего рядом и боялся прикоснуться к обнявшей его руке. По узкой кисти шёл наискось глубокий шрам, а на одном из пальцев темнел перстень с синим, почти чёрным камнем.
Дыхание позади него сбилось, рука крепче притянула его к себе.
― Ты плачешь?
― Я не знаю, ― шёпотом ответил Оставленный. ― Может, это сон? Или она решила так подшутить надо мной?
― Нет, ей, я думаю, сейчас не до того. Ведь битва закончилась.
Оставленный помолчал, боясь спугнуть наваждение.
― Я это совсем не так себе представлял, ― признался он. ― Я думал, ты придёшь на закате… выйдешь из этих туманных вуалей. И я буду стоять, не шевелясь, у калитки. А кода ты подойдёшь, опущусь на колени и стану целовать твои руки и просить прощения.
― За что?
Оставленный сглотнул и не сразу нашёл в себе силы заговорить снова. Так горько ему ещё не было. Он не знал, что будет делать, когда проснётся, и поторопился сказать:
― За то, что я, может быть, даже не имел права ждать тебя… ждать тебя так. За то, что ты ответил мне отказом, тогда, давно, а я решил, что заставлю тебя согласиться. За то, что я на самом деле не верил, что ты придёшь. Никогда не верил по-настоящему. Просто больше ничего не оставалось делать. Как ты вспомнил? Она говорила, этого не будет.
Сзади хмыкнули.
― Согласись, я никогда не любил следовать правилам?
― Да. А как ты узнал, где я?
Молчание было долгим, и Оставленный со страхом подумал, что сон рассеивается.
― Ты же зажигал свет… ― ответил собеседник, словно почувствовав его страх. ― А теперь спи, потому что от ожидания ты устал больше, чем я от битв. Когда проснёшься, я буду рядом.
Оставленный взял его за руку и закрыл глаза, но что-то не давало ему покоя, пока он наконец не понял, что.
― Рокэ? ― позвал он. ― А как меня зовут?
Название: Совет
Автор: fandom OE 2013
Бета: fandom OE 2013
Размер: мини (1100 слов)
Пейринг/Персонажи: Рокэ Алва, Рамон Альмейда/Ротгер Вальдес
Категория: слэш
Жанр: юмор, флафф
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: Пьяный и влюбленный Рамон Альмейда жалуется соберано Рокэ на несчастную любовь
Дисклеймер: Все герои принадлежат , но мы оставляем за собой право сделать их немного счастливее.
Примечание/Предупреждения: возможный ООС персонажей
Для голосования: #. fandom OE 2013 - работа "Совет"
Рокэ Алва, соберано всея Кэналлоа, Первый маршал Талига, и прочая, прочая, прочая, сидел на подоконнике и созерцал стихийное бедствие. В этот раз бедствие приняло облик глубоко нетрезвого и влюбленного без надежды на взаимность Рамона Альмейды. Причем пьян он был уже настолько безобразно, что еще пара бокалов ― и тело, полностью утратившее связь с реальным миром, переместится с кушетки на пол, в компанию к уже скинутым подушкам и пустым бутылкам.
Но пока что Рамон говорил. Точнее — жаловался лучшему другу на стерву-любовь, из-за которой угаснет главная ветвь славного рода Альмейда.
— Так, Рамон, я не понял. Тебе чего больше хочется: продолжения рода или все же затащить в койку одну вертлявую вице-адмиральскую задницу? — Алва посмотрел на самозабвенно страдающего Рамона, встал на ноги и, изрядно пошатываясь, подобрался к кушетке, около которой и свалился на подушки. Такая степень опьянения объяснялась тем, что пил Альмейда как не в себя, массой Алву превосходил, и весьма ощутимо, а позволить Рамону выпить большую часть вина — значило лишить Хексбергский корпус Первого адмирала на неопределенное время. Так что Рокэ посильно сдерживал желание Рамона надраться до зеленых ежанов и ызаргов под райос и чувствовал себя сейчас так, словно выхлебал половину бочки, причем натощак и после ночи в седле.
— Не опошляй, Росио! — Рамон наставительно поднял палец — наверное, пытался стать похожим на недавно виденного им епископа Бонифация, но безуспешно — нужной степени суровости в затуманенном взоре добиться не удалось. Он повернул голову и тяжко вздохнул: — А то ударю.
— Нет, не посмеешь. Ты даже в невменяемом состоянии не поднимешь на меня руку.
Алва закинул руки за голову и потянулся всем телом. Спать хотелось неимоверно, но оставлять друга в столь растрепанных чувствах было как-то неприлично. Следовало либо прочистить ему мозги, либо уже днем, на трезвую голову, прикинуть, как и что сделать, чтобы не смотрел Рамон на вице-адмирала Вальдеса загнанным зверем всякий раз, когда Бешеный появлялся на горизонте. А до той поры — спать.
Утро началось для обоих с головной боли и ощущения глобальных неприятностей. Впрочем, мигрень лечилась довольно просто, а вот с предчувствиями оказалось сложнее. Да и шальная мысль устроить личную жизнь друга не покинула первомаршальскую голову, вылившись в очередную пьянку, для приличий названную военным советом. Совет ровно из двух человек продолжил заседать там же, где оба его участника проснулись.
— Рамон, а ты пробовал просто поговорить? — Рокэ решил начать с самого простого и очевидного, чтобы в случае чего отбросить за ненадобностью и перейти к вариантам посложнее.
— Росио, ты себе это как представляешь? Подхожу, значит, я к Ротгеру, прихватываю его за пуговицу и начинаю с придыханием объясняться? Он мне первым делом в лицо рассмеется, вторым кувшин воды на голову выльет, чтобы дурью не маялся, и будет прав, — судя по взгляду, Рамон счел друга безнадежно больным.
Несмотря на слухи, гулявшие по Хексберг, никто и никогда не ловил Вальдеса на горячем, то есть в крепких мужских объятьях. Нет, конечно, на пьянках Ротгер, случалось, щеголял шеей, расцвеченной синяками от излишне горячих поцелуев, но к синякам прилагались и расцарапанные дамскими ноготками плечи и спина. А может и не дамскими, кто их разберет, кэцхен, с которыми Бешеный путается? Словом, самый простой и очевидный вариант как-то не подходил.
— Ну, значит, будем думать дальше. Ты, конечно, можешь продолжать вздыхать и краснеть, — Рокэ увернулся от подзатыльника, — не возмущайся, краснеешь и вздыхаешь, я сам видел. Так вот, Рамон, ну сходи ты сам к кэцхэн, пусть они тебе им покажутся. Может, отпустит?
— Тоже не поможет, ходил я уже. И к холтийской гадалке ходил, думал, приворожил меня кто.
— И как? — гадалкой Алва заинтересовался куда как сильнее, чем кэцхэн. Что поделать, знаменитые хексбергские ведьмочки до сих пор как-то не удостаивали соберано своими ласками, предпочитая смеяться в тумане да брызгать на него солеными морскими каплями.
— А никак. Никто на меня не ворожил, не проклинал, и вообще, ни одна зараза ко мне не прилипнет, потому как я защищен. Кэцхэн защищают своих моряков, — ухмыльнулся Альмейда.
Рокэ оценивающе прищурился и вздохнул. Такого, пожалуй, защитишь: Первый адмирал и не последний боец. Ворон давно уже пережил то время, когда рядом с Альмейдой или еще кем из моряцкой братии ощущал себя едва ли не ребенком, причем сильно недокормленным, но все равно оценил внушающую уважение силу и мощь.
— Итак, ты не можешь объясниться, не хочешь сходить к кэцхэн, и никаких надежд на то, что это все наваждение и скоро пройдет, у тебя нет, так?
— Так, — Рамон поднялся на ноги, посмотрел на оставшегося сидеть Ворона и кивнул. — Не бери в голову, Рокэ, а лучше вообще просто забудь. О чем только спьяну не проговоришься, да и не дело соберано решать постельные дела подданных, верно? Я все-таки большой мальчик, переживу как-нибудь.
— Стоять, Рамон. — Когда это было необходимо, Рокэ шипел не хуже Лионеля. — Может, и не дело для соберано, но для друга… Для друга у меня есть один совет. Прижми ты своего Бешеного к стеночке и проверь на практике, так ли уж ему противны мужские поцелуи. В крайнем случае, будет неплохая драка. И тебе дурь повыбьет, и его успокоит. Ну, а если вырываться не будет, то все в твоих руках. Жениться ты всегда успеешь, чтобы род продолжить. Свободен, Первый адмирал. Об исполнении можешь не докладывать.
Рокэ улыбнулся отсалютовавшему ему Рамону и все же глотнул вина. Напиваться в его планы не входило, но вот порадоваться за друга — вполне. Алва знал, что мужские поцелуи Вальдесу ни капли не противны. Бешеный вообще не видел никаких проблем в том, целовать ли ему мужчину или женщину. Главным для него был сам поцелуй.
***
— Ротгер, стой! — Рамон догнал Вальдеса в каком-то переулке, окликнул его и, решив воплотить в жизнь совет Рокэ, толкнул его к стене. Шагнул ближе, вплотную, прижимая Вальдеса к каменной кладке, и поцеловал, ожидая… всякого. И зря, потому как на первое прикосновение губ ему ответили, не перехватывая инициативы, но и не давая отстраниться. Бешеный целовался именно так, как Рамон представлял себе в мечтах: жадно, напористо и не закрывая глаз. Видеть их так близко, чувствовать, как тяжелеет дыхание его, мешаясь с собственным, как стук сердец сливается в одну мелодию райо, ― о да, это незабываемо…
Рамон не считал времени, он просто целовал, пока хватало дыхания, потому что отпустить Бешеного было выше его сил. Но отпустить пришлось, потому как Ротгер завозился, вырываясь из хватки Альмейды, и рассмеялся.
— Рамон, я уж думал, ты никогда не решишься! А самому совращать начальство как-то… нехорошо. Не поймут.
Название: Сострадание к ближнему
Автор: fandom OE 2013
Бета: fandom OE 2013
Размер: мини (1003 слова)
Пейринг/Персонажи: Ротгер Вальдес/Олаф Кальдмеер
Категория: преслэш
Жанр: юмор
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: Иногда сострадание к ближнему выходит сострадающему боком.
Дисклеймер: Все герои принадлежат , но мы оставляем за собой право сделать их немного счастливее.
Для голосования: #. fandom OE 2013 - работа "Сострадание к ближнему"
Нынешней зимой Хексберг не обходится без приключений. Точнее, не весь Хексберг, а только дом вице-адмирала Вальдеса, который умудрился сломать себе правую руку в двух местах. Поскользнулся утром после празднования Зимнего Излома, когда возвращался домой. Так что теперь Бешеный щеголяет лубками от запястья до плеча и со вкусом играет в смертельно больного героя.
— Олаф, вы сострадаете ближнему?
— Вы имеете в виду кого-то конкретного, господин вице-адмирал?
— Ай, да просто Ротгер. Я имею в виду себя.
— Вам? Пожалуй, где-то да.
— О, тогда прошу вас: в качестве утешения страждущего помогите мне, а?
— В чем, Ротгер? Левой рукой вы действуете точно так же, как и правой. Я не понимаю…
— Олаф, ну посмотрите на меня. Я грязный, как последняя чушка. Аж самому противно. Ну хотя бы волосы, а? Я же ни в жизнь с одной рукой не управлюсь. А с остальным я сам.
Олаф действительно честно разглядывает Ротгера несколько минут. Вздыхает и поднимается на ноги.
— Успокойтесь, Ротгер, последние чушки гораздо грязней.
— Знаете, слабое утешение…
— Тогда утешьтесь тем, что я пошел инспектировать кухню на предмет горячей воды и мыла.
— О, знаете, это гораздо лучше утешает.
Раздобыть в доме Вальдеса горячую воду и мыло, оказывается, легче легкого. Руппи согласился помочь натаскать воды, потому как слуги в доме Бешеного появляются эпизодически — только когда требуется что-то приготовить или произвести еженедельную уборку.
Итак, вода нагрета, комната Бешеного протоплена, Руппи услан вместе с Джильди куда подальше, то есть в гости к баронессе Сакаци. Можно начинать.
Вальдес не входит ― вваливается в радостном нетерпении и сразу начинает сдирать с себя рубаху. Олаф даже не успевает предложить свою помощь, так быстро Бешеный расправляется с одеждой и устраивается на табуретке, наклоняясь над большой лоханью и почти сладострастно выдыхая:
— Лейте.
Олаф только фыркает тихонько и зачерпывает ковшом воду, чтобы осторожно, на пробу плеснуть на шею Вальдеса.
— Не горячо?
— Хорошо! Олаф, ну лейте уже! Или это такие пытки за то, что я вас кесарии не отдал? — все это Ротгер выпаливает, не открывая глаз и не поворачивая головы.
Кальдмееру остается только подчиниться. Хотя желание прихватить Вальдеса за волосы и прицельно макнуть в воду становится все сильнее. Но увы, это желание недостойно адмирала, так что приходится терпеть. Тем более что мыть волосы Бешеного — это даже очень приятно. Отвлекает от множества глупых мыслей и как-то возвращает целостность, если так можно сказать. И, что самое важное, Вальдес при этом молчит!
Так что Олаф, немного расчувствовавшись, начинает петь. Голос у Кальдмеера так себе, слух тем более, зато память не подводит. Непристойных песенок на дриксен он знает очень много — остается только намыливать Вальдесу башку и петь. А Бешеный сидит — уши врастопырку — и слушает. Дриксен он понимает с пятого на десятое, не давая себе труда сесть и подтянуть язык врага, потому как ― а с чего он должен с врагом болтать? Полный бортовой и вся недолга. А тут ему прямо-таки становится интересно, и он начинает переводить. Получается странно.
А сухопутные селедки
Которых мы …
Познают наше …
В последний день весны.
— Олаф, это вы к чему?
— Да так, знаете ли, Ротгер, навеяло. Когда еще выпадет случай устроить головомойку одному из лучших моряков Талига?
Бешеный просиял.
— О, вы считаете меня лучшим? Какая честь, я обязательно расскажу дядюшке, как меня ценят в Дриксен.
— В Дриксен, Ротгер, вас ненавидят.
— Но для вас я лучший?
Вертлявость вице-адмирала Вальдеса, видимо войдет в легенды. Усидеть на табуретке, пока Олаф моет ему голову, Бешеный явно неспособен. Выгибается и ерзает он не хуже дворового кота, которого как-то раз, в далеком детстве, Кальдмееру было велено отмыть после того, как младшие братья вылили на несчастное животное все содержимое чернильницы. В тот раз у Олафа обе руки были расцарапаны до локтей.
Хорошо, что Бешеный при всей его кошачьей натуре, не царапается. Впрочем, наверное, лучше бы царапался, а не поглядывал черными глазищами, да не улыбался блудливо. Олаф представил царапающегося Ротгера, потом воображение дорисовало пушистые кошачьи уши, и Кальдмеера повело от смеха. А Бешеный, будто бы ему мало, еще и прижался к упирающемуся в бортик лохани Олафу, заглядывая ему в глаза. И как он так выворачивается, зараза?
— Ну, ответьте уже, Олаф. Вы же обещали сострадать болящему! — Бешеный помолчал минуту, а потом завозился с удвоенной силой. — Олаф, вам нельзя возвращаться в Дриксен, слышите!
Сбитый с толку столь кардинальной переменой темы, Кальдмеер только и может, что вопросительно хмыкнуть. Впрочем, Бешеный и без поощрения заливается морискилой:
— Понимаете, господин адмирал цур зее, вернетесь вы на родину, явитесь в Морской Дом, и спросят у вас ваши сослуживцы: «Отчего, Олаф, не смогли вы потопить Бешеного?» И что вы им ответите? Ну вот…
Кальдмеер терпелив, но до определенного момента. Без единого слова, наверное, даже раньше, чем отдал команду разум, реагирует тело. Болтун и зараза Вальдес основательно притоплен в лохани. По поверхности воды плывут клочья белой пены, сквозь них пробивается несколько пузырьков воздуха, а притихший было Вальдес снова дергается, стараясь то ли достать Олафа здоровой рукой, то ли вырваться с наименьшими потерями.
Долго зверствовать Олаф не стал. Отпустив шею Ротгера и на всякий случай отойдя на пару шагов, он наблюдает, как Бешеный распрямляется во весь рост. С мокрых волос Ротгера стекает пена пополам с водой, но он, кажется, этого не замечает. Зато замечает Кальдмеер и любуется.
— Олаф! Это…
— А вот теперь я смогу с чистой совестью заявлять, что я пытался утопить вице-адмирала Вальдеса, но мне это не удалось.
— Я буду мстить! — Бешеный ищет, чем бы кинуть в Кальдмеера, но ничего полезного рядом нет. Мыло утоплено на дне лохани, ковшиком швыряться и вовсе несподручно, а на табуретке он сидит сам.
— Непременно, — Олаф не удерживается от улыбки. Взъерошенный, мокрый, рассерженный, Ротгер невероятно красив. Не портит его даже закованная в лубок рука. — Но позже. Голову я вам, как и обещал, вымыл, а остальное вы собирались завершить самостоятельно.
Остаток дня прошел тихо и мирно. Олаф уже затушил свечу, готовясь заснуть, как вдруг дверь его комнаты тихо скрипнула и на пороге воздвиглась смутная тень.
— Я пришел! — замогильным шепотом возвестил Вальдес и направился к кровати Ледяного.
— Мстить? — задушено хмыкнул Кальдмеер, отодвигаясь от края и освобождая место Ротгеру.
— А как же. Я же обещал. — Вальдес плюхнулся на кровать и растянулся во весь рост, тесня Олафа к стенке. — Вы не представляете, как я верчусь по ночам и какие у меня пятки холодные!
Ночь обещала быть интересной…
