Споры о человеке в культуре постреволюционной эпохи
,
кандидат филологических наук, доцент, Северо-Западный институт управления Российской академии народного хозяйства и государственного управления, профессор кафедры культурологии и русского языка.
Переломные исторические эпохи, как правило, вызывают повышенный интерес к проблемам культуры. Ведущий социолог XX век Питирим Сорокин объяснял это тем, что войны, революции, социальная, моральная и экономическая нестабильность - это лишь внешние признаки глубокого и неизмеримо более значимого процесса – смены историко-культурного типа. Революция 1917 года стала не только социально-политическим переворотом, но событием общекультурного масштаба, вызвавшим смену культурной парадигмы и переоценку ценностей, актуализировавшим в новом контексте проблему личности, ибо любой историко-культурный тип, в конечном итоге, оценивается по типу личности, который он формирует.
Проблема революция – культура – личность стоит в центре публицистических размышлений писателей и философов в первые пореволюционные годы. «Взвихренная Русь» А. Ремизова, «S. O.S.» Л. Андреева, «Окаянные дни» И. Бунина, письма и статьи В. Короленко, полемически тенденциозные газетные выступления З. Гиппиус и ее «Петербургский дневник», дневники М. Пришвина, размышления и комментарии М. Горького, печатавшиеся в газете «Новая жизнь» под шапками «Несвоевременные мысли» и «Революция и культура»; публицистика А. Блока и Е. Замятина, «Философия неравенства» Н. Бердяева – таков далеко не полный перечень произведений, представивших разнообразный спектр мнений и позиций в отношении к данной проблеме.
Многие из этих авторов отнюдь не были противниками революции, которая, по их утопическим представлениям, совершается не ради уничтожения самодержавия с его бюрократическим аппаратом, но, прежде всего, в интересах культуры, понимаемой ими как средство преображения человека, освобождение его от социального неравенства и от идейно-философских догм. «Новый строй политической жизни требует от нас и нового строя души. <…> чем скорее мы позаботимся очистить себя от лжи и грязи прошлого, тем продуктивнее работа по созданию новых форм социального бытия», - писал М. Горький.[1] В его представлении, социальный переворот, должен создать условия для образования народа и выявления потенциальных возможностей личности, что приведет к духовному возрождению нации. Неприятие Горьким Октябрьской революции во многом обусловлено тем, что она не выполнила своих задач по отношению к культуре. По его мнению, большевики вместо возрождения нации, играли на развязывании дурных страстей, темных инстинктов толпы - стихийной массы, несущей угрозу культуре. В «Несвоевременных мыслях» Горький писал об уничтожении памятников, разграблении культурных ценностей, истреблении творческой и научной интеллигенции.
Для Леонида Андреева человеческая личность - ключ к оценке любых событий и явлений. Писатель - приверженец и пророк «идеальной», «внепартийной» революции, утверждал, что революция совершается человеком и для человека, «для нее, как для Бога, важен каждый человек». Размышляя над настоящими и будущими бедами России, он усматривал их причины в отсутствии уважения к личности, в торжестве «стадного» начала», в том, что новая власть исполнена презрения к отдельному человеку, а Ленин «видит в нем только материал, как видели все революционеры, тот же Петр Великий».[2]
Пренебрежение к человеческой личности, проявившееся в событиях революции, писатель объяснял философскими и научными теориями, увлекшими незрелые умы на рубеже веков. На страницах дневника и писем Андреев критиковал теоретические основы марксизма, решительно отвергая философский материализм, исторический детерминизм и учение о классовой борьбе, дающие, по его мнению, упрощенную картину мира и обернувшиеся страшными последствиями для России. «Какой ужасный вред принесли Дарвин, Маркс, вытеснившие науку о духе наукой о материи. … Это так соблазнительно: все объяснить, и притом объяснить так, чтобы всем было понятно! И так как Дух наиболее трудно объясним, то его и заменили пищеварением. <…> А сколько таких общедоступных формул, «пролетария», «класса», «исторических и климатических условий», «добавочной стоимости»[3], - размышлял он, делая вывод: «Марксизм убил личность вконец, это ужасно, это создает нищенский мир. <…> Нет ни великих людей, ни малых, ни злых, ни добрых, ни праведников, ни злодеев – есть только группы, классы и процесс, по которому неуклонно движутся эти группы и массы. Ужасающий исторический детерминизм». «Человеческая личность – вот что самое богатое и самое лучшее на земле. … И личность убита! Сложное тело, состоящее из всех элементов мира, заменено простым телом класса или нищенским сочетанием водорода с кислородом»[4] (4, с.243-244). Политику, основанную на группах, классах и массах, а не на личности, писатель называл опустошительной и гибельной. И самым страшным результатом октябрьского переворота считал не разрушение хозяйства и «молодой русской промышленности», о чем говорили бывшие деятели Временного правительства, оказавшиеся в эмиграции, а то, что «в России разрушен человек». «Слово человек было выкинуто из большевистского словаря»[5].
Об этом же размышлял М. Пришвин. «Наша коммуна пропускает личность – в этом ее ошибка, - записывает он в своем дневнике в ноябре 1918 г., – она делает строй государства подобно механическому строю... (нужно управление человеками, а сводится к управлению вещами). Революция в дневнике писателя предстает как ад, в котором происходит «жестокая расправа над человеком». Он видит в ней разрушительную силу, направленную против личности, против любви к бытию. С ужасом он записывает факт: «Вчера приходила ко мне учительница-коммунистка … и говорила мне, что личность нужно забыть»[6].
В данном историческом и идеологическом контексте идеологам новой власти необходимо было найти ответы на предложенные вызовы. Исповедуя принципы политического утилитаризма, интеллектуальные лидеры большевизма после прихода к власти заявили о необходимости строительства новой социалистической культуры, которая должна прийти на смену «буржуазной» культуре, основанной на идее личности, проповеди индивидуальной свободы и критической мысли. Она преодолеет анархию капиталистического производства, создаст систему общего мировоззрения, подчиненного практической необходимости; мораль и наука в ней станут инструментами в борьбе с природой и несовершенством человека, и в конечном итоге она приведет человечество к новым высшим формам развития. Принципиальной позицией большевистских идеологов был отказ от самого понятия элитарности культуры. Своей главной задачей они объявили организацию «великого массового культурного движения» (Бухарин), создание «подлинно массовой культуры» (Троцкий) - культуры для масс. «На первый план поставлена масса – не отдельные жрецы, не отдельные экзотические тепличные растения. Масса стала у нас в фокусе нашей культурной работы, и центр ее тяжести лежит именно здесь»,[7] - провозглашал Бухарин. В качестве главной тенденции современной социокультурной ситуации Бухарин обозначил «экстенсивность культуры» - процесс, когда гигантские пласты новых людей поднимаются к культурной жизни, все новые слои рабочего класса подвергаются культурной переработке. Величайший культурный переворот, совершенный революцией, он видел в том, что она расширила «селекционное поле», давая возможность подбора не из «верхних десяти тысяч», а из нижних миллионов.[8]
Общая концепция личности в постреволюционный период вырабатывается в результате сложного пересечения идей и концепций из разных областей культуры, складывавшихся еще на рубеже веков и актуализированных революцией. Теория энергетизма В. Оствальда и идеи «регуляции природы» Н. Федорова, космические концепции К. Циолковского, политические идеологемы Л. Троцкого и Н. Бухарина, теория Богданова, художественная практика авангарда (прежде всего – В. Хлебникова и К. Малевича), творчество раннего А. Платонова – вот далеко не все модусы и направления различных сфер мысли и творчества, обнаружившие некую общую тенденцию в понимании личности. При этом можно выделить несколько ведущих идей.
Прежде всего, концепция личности вытекала из марксистской идеи «переустройства мира», которая была особенно важна для России, переживавшей время ожиданий и грандиозных мечтаний, и дополнялась уверенностью в возможности переделки законов природы, преодоления пространства и времени. Самый факт революции, имевший окраску положительной фантастики, наполнял человека сознанием всемогущества, порождая утопические проекты о возможном преобразовании не только общества, но планеты и космоса
В этом контексте неожиданную актуальность получают идеи , создателя оригинальной «космической философии» и первого теоретика космической экспансии человечества. На протяжении 20-х годов в тоненьких книжечках, выходивших в Калуге, ученый представил научно разработанные проекты преобразования Земли, ее природы и климата, освоения плодородных тропических земель и врозрождения пустыни, говорил о покорении стихий морей и океанов для использования их энергии. В сфере художественной подобный человек-преобразователь появляется в ранней прозе А. Платонова. Это инженер Вогулов («Потомки солнца»), выросший «в эпоху электричества и перестройки земного шара»[9], изобретатель Кирпичников в «Эфирном тракте», формулирующий авторское понимание философии революции: «постигнуть существо Вселенной», «доработаться» до него; «когда весь мир протечет сквозь пальцы работающего человека», и можно будет говорить «о полном завоевании истины»[10]. Платонов, как и Циолковский, считал, что человек должен понять, насколько могущественно его сознание, направить все силы на интеллектуальную и трудовую деятельность: «Землю надо переделать руками человека, как нужно человеку», - утверждает писатель устами своего героя. Поэтому Вогулов предполагает регулирование силы и направления ветров, ему подчинены искусственные каналы в Ледовитом океане, отводящие теплые течения внутрь Сибири, гидрофикационные сооружения Сахары. В результате его деятельности «в тундрах Сибири уже зацветали <…> цветы, лились теплые ласковые дожди, летели аэропланы, двигались поезда и глубоко в землю <…>вонзались фундаментами тяжкие корпуса заводов»[11]. строит в Нижнеколымской тундре вертикальный туннель для добычи тепловой энергии земли, чтобы продвигать население к Ледовитому океану, и, в конечном итоге – открыть ворота в мир неизвестной гармонии. Герои Платонова так же, как Циолковский, убеждены, что на земном шаре после переделки «не будет ни зимы, ни лета, ни зноя, ни потопов». Ученый для борьбы с экваториальными стихиями предлагал задействовать средства техники и многомиллионные трудовые армии, фронт работ которых распространится на тысячи верст. Платоновский Вогулов руководит миллионными армиями рабочих, делающими из земли дом человечеству.
Повторяющиеся идеи глобального переустройства жизни, культ будущего и отрицание прошлого неожиданно обнаруживали точки соприкосновения научных, социальных и художественных теорий. Концепция человека, который, опираясь на могущество техники, будет исправлять природу, перестраивать землю, перемещать горы и изменять русла рек, создавать свои правила для океанов, чрезвычайно привлекала Льва Троцкого. Один из главных большевистских «вождей» в эти годы неоднократно заявлял, что советский человек, вооруженный техникой, «займется перерегистрацией гор и рек» и, в конце концов, «перестроит землю, если не по образцу своему, то по своему вкусу»[12]. Сходными были и проекты жесткой организации общества, предполагающие строжайшую нравственную дисциплину, беспощадный изнуряющий труд, создание трудовых армий (идея использования подобной даровой силы принадлежала Троцкому; скоро огромные трудовые армии – сотни тысяч «бывших», отправленных в лагеря на «перековку» и перевоспитание, будут работать на стройках социализма в разных концах страны). Очевиден и общий диктаторский пафос насильственного дарования счастья, растворение индивидуальности во всеобщем целом в процессе движения к вселенской гармонии. Так же, как большевики не жалели свою страну, воспринимая ее полем для великого социального эксперимента, которому должны последовать другие народы и государства, и Циолковский, и молодой Платонов не жалеют Землю, видя в ней материал для великого эксперимента в космических масштабах. Ученый считал, что выйдя из своей колыбели - Земли, человек “истратит” ее на нужды эфирного человечества. Наиболее совершенные особи отправятся за атмосферу и заполнят солнечную систему; они создадут жилища в эфире, которые окружат Солнце. Герои Платонова также рвутся в космос. Инженер Вогулов после перестройки земного шара мечтает взорвать Вселенную. Герой «Рассказа о многих интересных вещах», изобретя способ получения посредством электроэнергии воды в пустыне, садится в космический корабль и улетает к солнцу, чтобы «очеловечить мир», создать новую великую цивилизацию.
Главной ценностью нового общества был объявлен не отдельный человек, а огромный безымянный коллектив. «На первый план поставлена масса – не отдельные жрецы, не отдельные экзотические тепличные растения. Масса стала у нас в фокусе нашей культурной работы, и центр ее тяжести лежит именно здесь»,[13] - провозглашал Бухарин. Прославлялось торжество «механизированных толп», не знающих ничего интимного и лирического, абсолютизировалось обобщенное «мы».
Однако необходимо отметить, что утопический радикализм, традиционно приписываемый марксистской идеологии, во многом был детищем своего времени, общей идеей, витавшей в воздухе начала ХХ века, охотно подхваченной представителями нового искусства. Глава «академической социологии» и один из основателей Фриче утверждал, что пролетарское искусство будет представлять собой «поэзию железных конструкций и грохота машин, проникнутую пафосом хозяйственной жизни, в которой важен не отдельный человек, а огромный безымянный коллектив».[14] К. Малевич в статье «Уновис» (1921), излагая принципы искусства, вступающего «в единую связь с коммунизмом экономического блага человечества», писал: «… каждая личность, каждая индивидуальность, некогда обособленная, ныне воплощается в систему единого действия. … отныне нет права у личности, ибо право общее, а сама личность не что иное, как осколок слитного существа, и все осколки со всеми особенностями должны слиться в единый образ, ибо произошли от единого»[15].
Швейцарский исследователь Л. Геллер предположил, что данное высказывание Малевича стало своего рода конвергенцией идеи В. Оствальда, который, вступая в спор с Кантом об абсолютной ценности личности, считал, что личность определяет только ее социальная значимость. По ходу прогресса различия между людьми стираются, что делает неизбежной социальную организацию, которая обеспечила бы равенство условий существования индивидуумов.[16] Так же, как и в теориях идеолога Богданова, предрекавшего наступление эры коллективистского сознания, он усматривает переосмысление прочитанного русским сознанием Э. Маха. Целью данной работы является не распознавание того или иного влияния (что само по себе интересно), но акцентирование значения общего культурного контекста эпохи, определившего неслучайность складывавшейся концепции личности.
Необычайную популярность в Советской России, охваченной порывом созидания новой эры в истории человечества, приобрела утопическая идея «нового человека». Она нашла отражение и в различного рода евгенических научных теориях, и в философии русского космизма (прежде всего, в работах Циолковского); стала своего рода фундаментом советской идеологии. В ее формировании важную роль сыграли идеи просветительского рационализма, переосмысленные в свете характерного для ХХ века техницизма. В частности, для русского контекста особенно важными оказались теории научной организации и эффективности труда, сформулированные и введенные в жизнь Г. Фордом, связанные с культом машины. Тейлоризм был подхвачен Богдановым и стал основой пролеткультовской платформы. Радикализированный теоретиками Пролеткульта, он превратился в глобальную практическую антропологию, назначение которой было обеспечить формирование нового коллективистского человека, приспособленного для реализации впечатляющей послереволюционной утопии – машинизации человека. А. Богданов главным открытием «научной организации работ» американского инженера Тэйлора считал не его теорию предельной интенсификации труда посредством конвейера, а создание новой машины - «эта машина – рабочий, переделанный при помощи «научной системы».[17] Отрицая «архаичное» и «консервативное» искусство реализма, левые теоретики проповедовали новое искусство «ошеломляющих революционных художественных приемов», «объективной демонстрации вещей, механизированных толп и потрясающей открытой грандиозности, не знающей ничего интимного и лирического» (А. Гастев),[18] превращающее пролетария в «социальный автомат».
Необходимость «обработки» человека для победоносного завершения пролетарской революции неизменно проповедовал Н. Бухарин. Согласно его теории, люди, которым предстоит созидать будущее, должны быть избавлены от сомнений и вопросов старой культуры и превратиться в «живые машины», которые во всех своих действиях руководствуются принципами пролетарской идеологии. У Циолковского его персонажи - «глубокоученые, давно прославившие мир», «превратились в какие-то мыслящие машины».[19]
Платонов в 20-е годы так же убежден, что новую цивилизацию сможет создать только новый человек, построенный наукой, которую он называл «антропотехникой». Это будет совершенный человек «свирепой энергии и озаренной гениальности». Экспериментальную попытку его создания предпринимает в «Потомках Солнца» инженер Вогулов, прививая рабочим массам микробы энергии, делая их жизнь необыкновенно интенсивной, когда «довольно короткого мига, чтобы напиться жизнью досыта и почувствовать смерть как исполнение радостного инстинкта»[20]. Идея Бухарина доведена до крайности в эксперименте Исаака Матиссена, превращающем человека в «природный автомат» - в универсальный технический инструмент, воздействующий на природу силой мысли.
В это время необычайно привлекательной казалась идея перестройки самих человеческих тел и сущностей, которая по-разному варьировалась в научных и политических концепциях. Так, Троцкий выражал уверенность, что в процессе социалистического строительства из массы людей, не «испорченных сомнениями, вопросами и старой культурой вырастет поколение «новых людей», которые создадут культуру социализма. Поэтому наряду с утопическими мечтами о преображении и регуляции природы, он высказывал предположения о возможности «урегулировать», улучшить, «достроить» физическую и духовную природу человека. Человеческий род, по его теории, должен поступить в радикальную «переработку», стать объектом сложнейших методов искусственного отбора и психофизических тренировок. Человек социализма будет воспринимать себя как несовершенный сырой материал, своего рода полуфабрикат, и при помощи различных научных приспособлений усовершенствует свой организм: урегулирует кровообращение, утоньшит нервную систему, а главное, проникнет в самые глубокие и темные уголки своего «я», в стихию подсознательного, подпочвенного, где затаилась первоначальная его природа. «Человек поставит себе целью овладеть собственными чувствами, поднять инстинкты на вершину сознательного,<…>протянуть провода воли в подспудное подполье и тем самым поднять себя на новую ступень – создать более высокий общественно-биологический тип, если угодно – сверхчеловека» [12,94][21], - писал Троцкий, видя в этом гигантскую и заманчивую задачу социализма.
О новом биологическом типе говорил и Циолковский, конструируя утопический идеал лучистого человечества. Недовольный современным состоянием человечества, которое, по его мнению, недалеко ушло от животных, он говорил о необходимости проведения целого ряда евгенических мероприятий. Размножение человечества не должно идти стихийно, как отбор человека человеком по половой привлекательности, он должен быть урегулирован. Люди с различными недостатками лишаются права на потомство, качество населения улучшается, а наиболее совершенные люди заполнят солнечную систему.
По его предположениям, в эфире произойдет полная биохимическая перестройка земных существ, вместо них образуются разумные животно-растения, парящие в околосолнечном пространстве и питающиеся солнечными лучами. В будущем прекрасные эфирные люди будут рационально переделывать собственную природу, выходя на высший уровень развития. “Пройдут миллиарды лет, и опять из лучей возникнет материя высшего класса и появится, наконец, сверхновый человек, который будет разумом настолько выше нас, насколько мы выше одноклеточного организма. Он уже не будет спрашивать: почему? зачем? Он это будет знать, и, исходя из своего знания, будет строить себе мир по тому образцу, который сочтет наиболее совершенным” [16,21].[22]
Показательно, что в жажде изменения или, пользуясь советскими терминами, «перековки» человека, объединились и деятели культуры, и политики. Удивительно и то, что эта абстракция стала органической частью мировоззрения политических прагматиков. Лишь немногие в это время напоминали о двойственности человека, поведение которого может быть объяснено не только изменчивой социальной детерминированностью, но и его неизменной «природой», наследственностью, генетическим кодом, и, подобно М. Булгакову, выражали сомнение в самой возможности скорого его преображения.
Характерно, что сомнение в возможности осуществления научно-технической утопии первым выразило искусство. Герои Платонова – гении, чей ум и воля преодолевают пределы человеческих возможностей, обладающие мозгом «невиданной мощи»; титаны, сознательно творящие новый мир в противоположность «дикому творцу» Богу. Они неистовы в своем стремлении проникнуть в «существо жизни», познать «вещество существования», открыть всем «горячий смысл жизни», найти «корень мира»». Однако грандиозные технические изобретения и научные открытия, которые они совершают, не могут дать ответы на «последние», «детские» вопросы. Все они становятся жертвами собственных изобретений, погибают, так и не постигнув истины.
Размышления Платонова о цене переустройства Вселенной и судьбе личности в этом процессе придает его произведениям трагическую интонацию, не совместимую с самоуверенностью научного знания и социально-рационалистическим историческим оптимизмом официальной большевистской идеологии. Он переживает сомнения в возможности и необходимости преобразования живого человека в унифицированный человекоподобный автомат, обладающий мощным разумом, но лишенный чувств, и задумывается о ценности отдельного одиночного существования. Характерно, что и Троцкий во второй половине 20-х годов признал: «Хорошая вещь астрономия и космогония. Но прежде всего нужно знать человеческую историю и сегодняшнюю жизнь в ее законах, и в ее образной и личной конкретности» [12,161].
В последующее десятилетие идеология, наука и искусство в большей степени обратится к конкретному человеку. Но отголоски концепции первых постреволюционных лет останутся основополагающими в понимании личности, характерном для феномена, получившего название «социалистическая культура».
[1]Новая жизнь. 1917. №апреля (3 мая). С.2.
[2] Андреев Леонид. S. O.S. Дневник (). Письма (). Статьи и интервью (1919). Воспоминания современников () / Под ред. и со вступит. ст. Ричарда Дэвиса и Бена Хеллмана. М.-СПб.: ATHENEUM-ФЕНИКС, 1994. С.36.
[3] Там же. С.9.
[4] Там же. С.243-244.
[5] S. O.S. Дневник (). С. 297.
[6] Пришвин . . СПб., 2008. С.281.
[7] Ленинизм и проблемы культурной революции. М.-Л.1928. С.14.
[8] О мировой революции, нашей стране, культуре и прочем. Л., 1924. С.62.
[9] Платонов . соч. : в 5 т. Т.1. М.: Информпечать, 1998. С.12
[10] Платонов тракт: повести 1920-х – начала 1930-х годов. М.: Время, 2009. С.34
[11] Платонов . соч. : в 5 т. Т.1. С. 213,214.
[12] Троцкий и революция. – 2-е изд. – М.: Красная новь, 1924. С.190.
[13] Ленинизм и проблемы культурной революции. С.14.
[14] Социология искусства. М. 1926. С.64.
[15] К. Малевич. Собрание соч.: в 5 томах. Т.1. М.: Гилея, 1995. С.210.
[16] Оствальд, Богданов, Малевич и многие другие. Заметки о русских судьбах энергетизма. // Литературоведение на современном этапе. Теория. История литературы. Творческие индивидуальности. Тамбов. 2009. С. 29.
[17] .Богданов человеком и машиной (о системе Тейлора). СПб.:Прибой, 1913. С. 6.
[18] Пролетарская культура. 1919. №9-10. С.45.
[19] Циолковский земли. Калуга: ГСНХ, 1920. С. 6.
[20] Платонов . соч. : в 5 т. Т.1. С. 218.
[21] Троцкий и революция. М., 1924. С.94.
[22] Циолковский организация человечества. Калуга: ГСНХ, 1928. С.21.
