Издержки профессии
-…ухин Антон приговаривается к пятнадцати годам строгого режима. Приговор может быть обжалован в течение месяца. – Олег Павлович строго оглядел притихший зал. – Заседание закрыто.
Автоматически подчиняясь командам конвоя, судья заложил руки за спину и зашагал впереди осужденного. Дурацкое дело! Когда первый раз просматривал, даже показалось, что вот оно, повезло! Ан нет.. Просто так пожизненное не дашь! Даже если прокурор подпрыгивает от нетерпения и материалами трясет. А что трясти-то? Вот если бы ты доказал, что мальчишка знал кого убивает – тогда конечно. А не доказал – извини. Пожизненно посадить всем хочется да не у всех получается. Нельзя же ради карьеры чужой жизнью распоряжаться! За это можно и на свободу вылететь!
Думать о том, что надвигающаяся пенсия и так неминуемо грозила свободой, Олегу Павловичу не хотелось. Полтора года у него еще есть, а там – ну что ж… купит себе домик с садиком, улей поставит. Пару волкодавов заведет – от родственников осужденных защищаться. Грустно, конечно: сорок лет в тюрьме провести – и на свободу! А ведь был у него шанс, был! Еще в самом начале, больше тридцати лет назад, попало к нему одно дело: кадровый военный, капитан спецназа, жену с любовником застукал и пристрелил хладнокровно обоих. Потом водки выпил и пулю в висок пустил. Но не повезло – соседи услышали выстрелы, дверь взломали. Спасли капитана. И светило ему пожизненное, и молодому, тогда еще, судье Еременко завидовали коллеги: второе дело и сразу так повезло! Но в последний момент все изменилось: какие-то отморозки пристрелили палача, и надо было срочно нового искать. А капитан по всем параметрам подходил! И пришли к нему в камеру правильные люди и сделали интересное предложение. И пришлось молодому перспективному судье приговаривать капитана Бориса Актюбинского к высшей мере наказания с отсрочкой исполнения приговора.
Кстати юбилей скоро, надо бы в гости съездить. Поговорить с человеком, который всю жизнь в маленьком домике с садиком прожил. Скольких он интересно расстрелял за эти годы? Олег видел тетрадочку, с черной каемочкой – да ее и не прятал никто – но никогда не заглядывал. У каждого своя работа. Кто-то судья, кто-то палач. Кто-то сажает и сидит, а кто-то убивает и будет убит. Интересно, каково это: всю жизнь вместо пенсии расстрела бояться? Палачи редко до своего срока доживают, находятся мстители – и ни собачки не спасают, ни охранные системы. А личного оружия не положено палачу: раз ты уже один раз для себя убил, то где гарантия, что не сделаешь этого еще раз?
Занятый своими мыслями судья не заметил, как прошагали длинный коридор, и очнулся от резкой команды.
-Лицом к стене!
Осужденный чуть замешкался. «Сказывается отсутствие практики» - позволил себе мысленно поехидничать Олег Павлович. Лязгнули двери, охранник внимательно осмотрел камеру и сделал знак заходить. Судья чуть подтолкнул спутника и переступил порог родной камеры. Разувшись, он с облегчением опустился на кровать. Жаль, до отбоя далеко, прилечь нельзя. Конечно, будь он один, подгадал бы момент, но нельзя свежеосужденному плохой пример подавать. Если станет совсем невмоготу, придется что-нибудь уронить за кровать – хоть на пару минут вытянется.
-Это мне с вами все пятнадцать лет сидеть? – голос у мальчишки оказался по-детски жалобным и очень усталым. Да, в КПЗ ему наверно не легко пришлось: паренек из приличной семьи среди всякого сброда, который и посадить не за что и на свободе не оставишь. Но ничего не поделаешь – не хотел сидеть, не надо было убивать. Интересно, он всерьез вопрос задает, или издевается. Олег Павлович повнимательней пригляделся к осужденному и поразился его нездоровому виду.
-Ты у врача когда был?
Парнишка зыркнул исподлобья.
-Зачем мне к врачу?
-Выглядишь плохо. Спишь как?
-Никак.
Повисла пауза. Судья чуть поразмыслил. В том, что причина не спать в КПЗ у парня была, он не усомнился.
-Ложись.
-Так нельзя же до отбоя…
-Я тебе как старший в камере говорю – ложись.
-Но вас же накажут…
С этими словами паренек лег на кровать и закрыл глаза. Через минуту он спал. Олег Павлович пробормотал «накажут, куда они денутся» и уселся писать донос на самого себя. «…приказал осужденному имярек лечь на кровать. Осужденный указал старшему Еременко на отсутствие сигнала «отбой» на что старший повторил указание лечь на кровать в категорической форме».
-А сколько я с вами тут проживу?
К ужину, вернувшись из карцера, Олег разбудил сокамерника.
-Месяц. Потом, когда все предписания оформим, тебя переведут.
-А вы тут долго уже?
Они все задавали этот вопрос. И всем он отвечал честно.
-В следующем году будет сорок лет.
Тягостное молчание сменилось всхлипыванием.
-А мне пятнадцать дали… - кажется, он уже забыл, что Олег Павлович и дал, - но, я должен был его убить!
Олег Павлович шепотом выругался. Парнишка знал, в кого стреляет. Знал! Не просто вооруженный грабеж, запланированное убийство! Пожизненное! Его пожизненное!!! Спасение от свободной пенсии всхлипнуло и пробормотало:
-Только маме не говорите. Она… Ей…
Судья тяжело вздохнул.
-Да что уж там. Ладно, Антон не плачь, потом поговорим. Сейчас ужин принесут, будешь разливать.
-Да что тут разливать, на двоих? – парнишка вытер глаза и повернулся на звук открывающегося глазка.
Перед отбоем, вручив осужденному Говорухину анкету, судья открыл дело и с замиранием сердца перечитал материалы. Он был обязан пересмотреть результаты «в свете открывшихся обстоятельств». Признание Антона можно было трактовать в любую сторону. Ему теперь предстояло решить: преднамеренное убийство или преднамеренное убийство насильника матери? Олег помнил эту женщину: маленькая, с уже намечающимся животом, она почти все время плакала, и не могла давать показания. И, если, парнишка еще держался, то весь ее вид говорил о неожиданно свалившейся бедности. Это, в сумме с найденными у Антона часами убитого, и привело к обвинению в вооруженном грабеже. А теперь оказывается, что... Придется пересматривать приговор. И делать это надо прямо сейчас, пока все бумаги на руках.
Олег Павлович представил себе, каково это: знать, что уже никто и никогда не отправит тебя на пенсию, что штамп «пожизненное» в твоем личном деле позволит надеяться на продолжение карьеры… Он открыл «право» на статье «преднамеренное убийство» и принялся выискивать подходящие выражения.
-И сколько ты ему дал? – Борис Актюбинский, седоватый мужчина старше пятидесяти аккуратно вычесывал колючки из ушей спаниеля.
-Семь. Первые три в юношеской, а там как получится. Но это уже не моя забота будет. Не будет мне пожизненного, а будет мне свободная пенсия.
-Ну не всем же в тюрьме куковать, кому-то надо и на свободе гулять. – Борис заговорил с растяжкой, подражая известному актеру. – За что, говоришь, первый раз сидел?
-Яблоки воровал. – без запинки ответил Олег.
Друзья засмеялись.
-Что ж вы судьи все такие честные? Вроде в одной тюрьме с клиентами сидите, по одним законам живете, а не один бандитом не стал! Тебе спасение прямо в камеру привели, ты и тогда не воспользовался!
И не возможно было понять по тону палача, всерьез ли сетует он на излишнюю щепетильность друга, или просто высмеивает недостатки системы. Олег расстроено вздохнул.
-Понимаешь, всех нас кто-то сажает в первый раз. Но нельзя человеку выбора не оставить! Вот ты бы на моем месте как бы поступил?
-Не знаю. А на месте того паренька – знаю.
Судья поежился. Он тоже знал, как бы поступил Борис.
Помолчали.
-Как там Леська? Получается у нее?
Олег оживился. Говорить о любимой, давно не виденной, жене он мог часами.
-Вроде, получше, уже. Пока только две операции сделали, но она экзамены во всю сдает, пишет: хоть десять лет, но поработаю хирургом! Конечно, тяжело ей, но ты же знаешь Леську – раз уж решила, то так и будет!
Жена Олега, проработавшая всю жизнь детским врачом, год назад серьезно заболела. Да так серьезно, что уже на втором обследовании в столичной клинике речь зашла о серии операций.
И о смене профессии конечно тоже. Мало кто из врачей мог стать хирургом, только тот, кого здоровье подвело «под нож». Конечно, бывали случаи, когда человек прожив полжизни сварщиком, переучивался, но в основном хирургами становились врачи.
Когда-то предлагали просто удалять желающим аппендикс, но после долгих споров, этот вариант не утвердили: не будет человек, ложащийся на операцию ради выбора профессии, знать, как именно чувствует себя тот, чья жизнь зависит от скальпеля. А вот с судьями и прокурорами наоборот: для того, чтобы заняться выбранным делом ты должен был сам, по своей воле, отказаться от свободы. На тот срок, к которому ты приговорил человека. Вынесся свой первый приговор – четыре года – Олег поцеловал рыдающую молодую жену, и отправился отбывать срок наравне с осужденным. Уже на следующее заседание его привел конвой. Конечно, некоторые поблажки были – стригли его в обычной парикмахерской, и одежду он покупал сам, в приличных магазинах – но основные условия жизни совпадали. И любимую Леську он увидел только через три месяца после приговора, как и положено, в комнате для свиданий.
Когда закончился его первый срок, и он получил право на ежегодный отпуск и отгулы, жизнь наладилась. Правда, после рождения Аленки он всерьез задумался о смене специализации – адвокатство не манило его, но давало возможность жить вместе с семьей, однако жена высмеяла это предложение, и Олег с радостью вернулся в привычную камеру. Да и по правде, – какой из него вышел бы адвокат? Хороший защитник тюрьму не любит, боится ее, а не считает родным домом.
А сейчас, пока жена в столице совмещала лечение с лекциями, Олег Павлович с жадностью читал длиннющие письма, и, взяв в тюремной библиотеке справочники, разбирался в новых терминах. Он очень скучал по любимой и надеялся, что запланированное на его день рождения свидание не совпадет с очередной операцией. Дочка, не пошедшая по родительским стопам, парила под куполом столичного цирка и, иногда, мелькала на телеэкране. Так что жизнь удалась, и единственное, что не давало покоя – свободная пенсия. И, если, десять лет назад это казалось неприятным, но далеким будущим, то теперь все изменилось. Полтора года – срок не большой.
Погрузившись в свои мысли, Олег пропустил момент, когда хозяин, закончив с собачьей прической, выставил ошалевшее животное за дверь.
-Идем, в саду посидим. А то, приехал один на выходные, и опять в четырех стенах завис. Ты по солнцу вообще не скучаешь?
Судья молчал. Как объяснить человеку, не любившему тюрьму, всю прелесть редких моментов: рассвет, тучи закрывающие горизонт и одинокий желтовато-розовый луч непонятно как пробивающийся сквозь хитросплетения решетки… Никак не объяснить. Проще согласно кивнуть и выйти следом за хозяином в засыпанный снегом сад. Слепить снежок, запустить им в собаку, подгадав момент поставить другу подножку, втихаря отломать и сгрызть сосульку. Почувствовать себя легко и свободно, как ребенок. Легко и свободно.
Может не так она и страшна, свободная пенсия?
Олег Павлович проснулся от того, что кто-то аккуратно зажал ему рот.
-Просыпайся судья. Гости у нас. – говорил Борис ужасающе спокойным шепотом. – минут пять назад начали дверь вскрывать. Собакам я команду дал, молчать будут. И ты молчи. И не вставай лучше, пусть думают, что я один. Понял?
Судья кивнул. Что ж тут непонятно? Ночью в гости к палачу просто так не приходят.
-Патронов у тебя хватит?
-Вашими молитвами.
Дверь за Борисом тихонько щелкнула.
Молитвами… Это почти не было шуткой. Много лет назад Олег, нарушив все инструкции, передал палачу старинную библию, в обложке которой без труда спрятались пистолет и коробка патронов. Сделал он это после того, как увидел, во что Борис превратил ночных посетителей с помощью кочерги. «А ты еще спрашивал, зачем мне камин? – куражился палач, мешая хирургу, вынимающему из плеча пулю – ничего, я себе гепарда заведу! Нужен вам зверь, буду зверем!» Олег так испугался происшедшего, что уже через день, с помощью знакомого адвоката, нашел «чистый» ствол, вложил его в конфискованный тайник-библию и привез Борису. Потому что это его приговор определил бывшему офицеру такую странную судьбу, и, распорядившись жизнью этого человека один раз, судья был готов отвечать за свои действия снова и снова.
Лежа в темноте, Олег внимательно вслушивался в ночь. «Гости» сумели открыть дверь и, не обнаружив собак, аккуратно обыскивали первый этаж. Судья знал, что Борис убьет их на лестнице. Хорошо спрятанная ниша, выдержка и два выстрела в упор. Потом будет время инсценировать драку, разбить пару цветочных горшков, оставить на пистолете множество отпечатков нападавших. И забрать их оружие, то, с которым они пришли убивать палача. Эту схему много лет назад разработал Борис: оружие нападавших не должно было выстрелить ни разу. Приезжавшие дознаватели цокали языками, вынимали из стен пули, сравнивали их с теми, что оставались в телах, и сетовали, что им опять некого допросить. «Не умею я по-другому стрелять – пожимал плечами палач, – работа такая». Шутка, давно переставшая быть шуткой, обычно прекращали все расспросы. И, действительно, глупо требовать от палача, чтобы он не убивал.
Прозвучал выстрел. Один. Судья напряженно ждал. Если Борис сказал, что дверь вскрывали вдвоем, то где второй? Неужели остался снаружи? Неожиданно выстрелили еще раз, потом еще… Прошло не меньше десяти минут, пока на лестнице зажегся свет, и громкие ругательства оповестили о том, что можно выходить из комнаты.
-Трое их было, трое! Третий на улице остался!
-Ну не злись, найдут его…
Борис отмахнулся, удачно смахнув пару чашек.
-Да не по этому я злюсь! У них оружия не было, понимаешь? Мне теперь от следующих, чем прикажешь защищаться?! Опять кочергу точить?
Олег молчал. Выход был. Он знал, что далеко не обо всех нападениях Борис сообщал, и что хорошо вскопанный сад не всегда является признаком новых посадок. Конечно, сейчас зима, ну так и подвал для таких дел хорошо приспособлен – мастер приспосабливал… Но сбежавший третий не давал покоя. А если испугается, пойдет сдаваться: «так, мол, и так, это я ходил палача убивать, с друзьями», а ему «с какими такими друзьями?».
Борис заканчивал наводить беспорядок. Критически оглядев кухню он, бормоча «никогда не любил абрикосовое», щедро полил пол янтарной жидкостью и резким движением разбил банку.
-Давай судья, звони. Пусть уже приедут-уедут, а то спать очень хочется.
Олег набрал номер.
«Приедут-уедут» заняло два с половиной часа. Ведомственная уборщица с остервенением терла засыпанную землей лестницу, бросая на судью угрюмые взгляды. Ну да, он прошелся пару раз вверх-вниз. Но надо же было продемонстрировать оперативнику, что из его комнаты не слышно, когда открывают входную дверь!
-Водки хочешь? – Борис балансировал на пороге кухни, разделяя хаос и порядок.
«Как в жизни», – подумал Олег, забирая стакан. – «как в жизни…»
-Думаю, я одного из них узнал. Помнишь, Астрамского? Так вот это его братец, должен быть. Похож очень.
-Не помню.
-Ну, как же! Ты мне еще доказывал, что подозрения следователя на всю семью беспочвенны и напоминал о Каине и Авеле… И про русские сказки что-то
Олег задумался.
-Ну конечно. Как в сказках: три брата и все такое…
-Теперь уже не три.
Помолчали. Уборщица подошла к двери в кухню, заглянула и, горестно вздохнув, потянулась за тряпкой.
-Получается ты их всех?...
-Да нет. Третий не похож был.
-Ну, мало ли! Не могут же они быть на одно лицо!
С утра Олега Павловича завертели дела, но ближе к вечеру он вырвался к следователю. Задал вопрос, получил ответ и позвонил палачу.
-Наверно придется вызвать охрану.
-А ты не нашел…?
-Пока нет. Так я вызываю?
Повисла пауза.
Не все палачи жили свободно, некоторые, понимая, что родственники расстрелянных будут мстить, выбирали решетки и круглосуточную охрану. Но и это не всегда спасало. Что уж говорить о маленьком коттедже на краю города.
-Вызываю? – переспросил Олег.
-Давай. Но, думаю, уже поздно.
Судья глянул в окно: ранний зимний вечер аккуратно затягивал город тьмой. Если еще живой Астрамский, действительно собирается разделаться с палачом, то сейчас самое время подобраться к дому.
-Не ходи с собаками гулять.
-Ага, - в голосе проскользнула улыбка – а лужи ты приедешь, подотрешь?
-Я. – Олег решился. – Прямо сейчас и приеду. И свою охрану не отпущу!
-И положит он нас всех… В рядочек.
-Ты что-то знаешь? Откуда?
-А я газетку старую нашел. Прав был твой следователь, семейное это дело. То-то мне не понравилось, как они в дом заходили. – и, после паузы. – Не приезжай Олег, не надо. Я тут не один.
Связь оборвалась.
Судья дернулся перенабрать номер, и остановился. Нет смысла звонить, если он хочет помочь, придется ехать. Что-то шевельнулось внутри, поскребло, шепнуло: «а может не спешить?». Накатила тошнота. «Боюсь – понял Олег – и как боюсь»! Он развернулся к следователю.
-Скорую и наряд в Карьерный переулок! Четвертый дом. И если я приеду раньше их… - не договорив, выбежал из кабинета.
Настоящий разгром очень мало походил на инсценировку, устроенную вчера друзьями. Да и не было его, разгрома: поломанный стул, разбитое окно. Лужа ликера на полу – розочку палач сделал из первой попавшейся бутылки. И два тела, истекающих кровью. Палач и убийца. Убийца и палач. Олег, не обращая внимания на возмущенные взгляды врачей, протиснулся ближе. Борис поднял на него затуманенные наркозом глаза.
-Завещание. На тебя. Дом и все здесь. Леське привет.
И закрыл глаза. Олег, стараясь не дрожать, спросил:
-Он выживет?
Врач, не поворачиваясь, дернул плечом.
-Четыре пули в грудной клетке. Кровопотеря.
-А … тот?
-Горло распорото. Говорить точно не сможет. А жить… Надо?
Судья не нашелся с ответом. При наличии хорошего адвоката убийцу палача могли оправдать. И не допустить этого можно было только одним способом. Если не кого судить – то и выпускать не кого. Олег вдруг понял, что врач ждет его ответа. И если ответить «не надо»… Неожиданно захрипел Борис, попытался закашляться. Смотреть на это было страшно, но не смотреть судья не мог: умирающий пытался что-то сказать.
-Он знал? – прочитал он по губам. – Что знал?
Борис приподнял руку и изобразил спускаемый курок. Олег понял.
-Надо. Спасайте. Этого… распоротого! Клянусь решеткой, он у меня посидит!!!
Палач умер ночью. Он до последнего находился в сознание и отвечал на вопросы. На похоронах следователь передал Олегу распечатки и, кривовато улыбаясь, сказал:
-Надеетесь, у вас получится? Потому что если убийцу оправдают…
Судья отмолчался. Объяснять, что посадить этого для него дело чести, он не стал. Зачем? Если у него не выйдет задуманное, то жить ему до конца жизни в доме неотомщенного друга.
Бросая дежурную горсть земли, судья вспомнил давний разговор с женой. Как он первый раз сказал ей, что дружит с палачом, как она плакала, забившись в угол дивана. И как, пересилив себя, поехала к Борису в гости. Потом, жена писала в письме «только теперь я окончательно понимаю, что ты правильно выбрал профессию. Ты веришь в исправление, тех, кого судишь. И, мне кажется, наибольшей твоей болью последних лет является понимание того, что и этот человек мог исправиться. Но ты закрыл перед ним эту дорогу». Она не смогла приехать на похороны, и Олег понимал, что для него это к лучшему – дело он задумал рискованное.
Дверь камеры открылась с привычным скрипом.
-Вы готовы, господин судья?
-Да, вполне. – Олег закрыл папку и передал ее охраннику. – в зале много людей?
-Много.
Адвокат с пеной у рта добивался для своего подопечного открытого процесса, пресса, на разные голоса, обсуждала происходящее: палачи редко доживали до заслуженного расстрела, но судили их убийц еще реже. Да и вообще – кого за пределами Системы волновала судьба палача? Только тех, кто, получая документы расстрелянных родственников, видел графу «привел приговор в исполнение». И фамилию. Таковы законы: если ты выполняешь работу, изволь отвечать за последствия.
Так было ли преступлением убийство палача? Так ли уж зазорно убить того, кто раз за разом убивает безоружных, и не скрывает своего лица, не прячется, живет той же жизнью что и не совершившие никакого преступления люди? Олегу всегда казалось, что он знает ответы на эти вопросы, и, теперь, он собирался побороться за право осужденного на приговор.
Заседание проходило напряженно. Прокурор сразу предъявил претензию на высшую меру наказания, адвокат намекнул на «неординарные мыслительные способности человека это заявившего» и понеслась. Аргументы, контраргументы, «подсудимый не значит осужденный!», «нападение на безоружного», «никто не ждет, что палач не сможет стрелять»… Прокурор радостно улыбнулся.
-Напротив. По показаниям покойного пострадавшего подсудимый был прекрасно осведомлен о том, что не встретит вооруженного сопротивления. И у нас есть свидетель, который сможет подтвердить это, друг покойного.
-И кто же ваш свидетель? – адвокат демонстративно огляделся. – Кто из честных людей назовет себя другом палача?!
-Я. – Олег Павлович спокойно встал с занимаемого им места. – Я назову.
Адвокат растерялся.
-Судья не может быть свидетелем!!!
-Да? А где это написано? – прокурор, заранее проштудировавший кодекс, сделал приглашающий жест. – Прошу вас, господин судья.
-Но, если он ваш друг – вы лицо заинтересованное! Вы не имеете права судить!
Олег грустно покачал головой.
-Юноша, почитайте правила. Мой долг судить того, кто помешал исполнению вынесенного мной приговора. Из-за вашего подопечного Борис Актюбинский не дожил до расстрела. Я обязан его судить, и права просить о замене, у меня нет.
Юноша сорока лет отроду подавился возражениями, по залу прошел шум. Странный, очень старый закон. Знали о нем разве что в тюрьмах, и то, считали скорей неписанной традицией.
-Задавайте вопросы – привычно попросил судья, занявший свидетельское место.
Он собирался говорить обо всем, без утайки. Как доставал Борису оружие, о придуманной схеме замены «грязного» на «чистое». Ему нужно было доказать, что Астрамский осознавал безоружность жертвы. Когда-то, давно, читая вынесенный приговор палач спокойно сказал «нет ничего страшнее, чем стрелять в безоружного. И, когда, меня поведут на расстрел, я буду знать – это за то, что стрелял в безоружных». И пусть скажут, что все убийцы одинаковы, Олег собирался оспаривать это любой ценой. А, впрочем, что ему могут сделать? Посадят в тюрьму? Или выпустят на свободу?
Прокурор откашлялся:
-Расскажите, как вы познакомились с покойным?
-…доказано, что подсудимый Астрамский вместе с покойным братом задумал убийство палача Бориса Актюбинского. Как лучше владеющий оружием, он оставил за собой вторую роль – то есть само убийство и сознательно отправил несовершеннолетних Астрамского Леонида и Яковлева Александра под пули Актюбинского. Сам же, дождавшись приезда опергруппы, …
Звенящая тишина в зале давно сменилась легким шелестом и бормотанием – журналисты диктовали материал, не дожидаясь приговора.
Суд приговаривает подсудимого к высшей мере наказания, расстрелу. – судья набрал воздуха, чтобы продолжить, но его перебили:
-Не получится! – истерично закричал адвокат. – По закону вы не можете приговорить к расстрелу близкого родственника расстрелянного!
-Не могу. – спокойно согласился Олег Павлович. – поэтому я заменяю высшую меру наказания пожизненным заключением. Приговор может быть обжалован в течение месяца. Заседание закрыто.
«Борис, Борис – думал судья, шагая по коридору – а ведь ты мне не дом завещал. Ты мне просто царский подарок сделал. Я теперь неподвластен никаким дисциплинарным взысканиям. Никто и ничто не сможет помешать мне остаться в тюрьме на всю жизнь…»
И при этом он знал, что не сделает так. Что по прошествии обязательного месяца в компании осужденного, он подаст рапорт о «досрочной пенсии по семейным обстоятельствам». И его подпишут. Леська оправится после операции, и они примутся обживать наследство. Не всем же в тюрьме сидеть, кому-то на свободе песни петь!
С ощущением правильно законченного дела Олег Павлович переступил порог родной камеры.
