Кольцо

КОЛЬЦО

Роман Аверчук

«Клиника лучевой болезни – четырнадцать суток…

За четырнадцать суток человек умирает…»

Из книги Светланы Алексиевич «Чернобыльская молитва»

- Никогда прежде на здравомыслие не жаловался, а тут словно дернул меня кто... И помню как - будто бы все ясно и четко, до мелочей помню.

Уже домой возвращались, с пожара… Грязные, как черти все, в копоти, в пыли какой-то блестящей. У Мишки сапоги прогорели, пока по раскаленной крыше прыгали, да графит топтали. Обожженного, с ногами босыми, так в грузовик и положили его. А он смеется, черт, мол, босиком-то не каждый сможет. Я, говорит, голыми пятками по «кастрюле» ходил, теперь и помирать не страшно. «Кастрюлей» у нас реактор прозвали, вроде как гордость наша, достопримечательность... А от пожара никто не застрахован...

Домой едем, смеемся: мол, построят весь отряд на плацу, без сапог, на всю Припять ославимся. Веселимся, а тошнота к горлу так и подкатывает волнами, аж до рвоты. И голова как чан с кипятком, бурлит в ней что-то, наружу просится. Я к борту, ползком, брезент откинул, голову высунул на улицу, чтоб ветром обдувало. Ветер, он худого ничего не принесет, и гарь развеет, и пыль эту…

Смотрю, а уж рассвет занялся. Станция дымит, облако черное на все небо растянулось. Ну, ничего, думаю, самое страшное позади уж. И так больно в тот момент голову кольнуло, чуть не до слёз. Я глаза руками протер, и тут замер. Лежу, на ладони свои смотрю, и не то закричать, не то завыть хочется. Только след белый на черном пальце остался. Я по карманам рыскать, вдруг в суматохе снял, да припрятал, но пусто, везде пусто, один пепел да монетка на счастье. Да как же так! Монетку вон из кармана не выронил, а кольцо свое потерять умудрился! Обручальное кольцо-то, Люська подарила... Вот здесь меня как током ударило. Точно! Когда с крыши уже спустились, я последним шел, и вдруг зазвенело что-то, брякнуло, не то о камень, а может, на бетон упало... Не обратил тогда внимания... Не до того было... Я и место помню...

Говорю ж, никогда на свой здравый ум жалоб не имел, а вот тут как с цепи сорвался.

Откуда только силы взялись. Разом я через борт перемахнул, с дороги скатился и побежал назад. Слышу, тормоза «зиловские» завизжали, и кричит кто-то: «Ты куда!? А ну, стой, дурья твоя башка!» Крепким словцом приложили... А я бежал, через лес, не разбирая дороги...

Не знаю, может, лбом ветку сшиб, может усталость да гарь эта повлияли, только отключился я, наверное, и себя как бы со стороны вижу. Будто я сплю, и товарищи мои, вот тут, все в одной комнате. Белые стены, койки эти, больничные вроде. За окном шум, грохот, люди кричат. Среди всех голосов слышу знакомый! Так это ж Люська моя! Я к окну, смотрю, внизу толпа. Здание будто штурмом взять хотят. Милиция кольцом стоит, бабы завывают: «Мой там! Ведь мой там! Пустите!» Хочу окно открыть, крикнуть Люсеньке моей, мол, жив я, здоров, не пугайся моя хорошая, только ручка оконная сквозь ладонь проходит. Сам испугался. Это что ж такое происходит?! За спиной – вздох тяжелый, я обернулся и вижу, как я на кровати приподнялся чуть. Во сне страх порой еще сильнее, чем в жизни. Чувствую, ноги меня не слушают, но кое-как сам к себе подошел, а глаза… Тусклые, неживые… Вот тут я очнулся.

Первое, что увидел, было небо. Облака, легкие, розовые и … гнездо птичье на кривой березе. Видать об нее, березку эту, я и шандарахнулся. Никак до вечера провалялся! Торопиться надо, а-то Люсенька моя там извелась уж вся. Вот не зря в бреду привиделась, волнуется, с ума сходит. А ведь ей сейчас волнения эти ни к чему. Ребеночка мы ждем… Ребеночка… Только как я без кольца-то вернусь?! Ничего, тут до станции по прямой быстро будет. Но не знал я тогда, что нет теперь прямых дорог, не знал…

Смотрю, деревья вокруг пожелтели. Стволы ржавые как - будто. Может из-за пожара?.. Черт с ними, думаю. С деревьями потом разбираться будем, не до них сейчас. Надо бы на дорогу выйти и прямиком к станции. Нет… По дороге не получится. Вдруг наши бригады там еще, наверняка меня искать поехали.

Шел до темноты, вдоль дороги, за деревьями прятался. Вот только от кого?.. Голова туго соображала. Не сразу я понял, что воздух чистый, гарью не пахнет, и дыма нет уже. Затушили, выходит, пожар-то, молодцы ребята. И тихо, пугающе тихо вокруг.

Кто ж на ночь глядя на станцию теперь потащится, думаю. Никто. Вот я на дорогу и вышел. Луна взошла, оно и к лучшему, надеялся. Только зря. Призрачный силуэт появился на дороге внезапно. Вышел из леса и медленно побрел на другую сторону. Не знаю почему, но окликнуть его я не побоялся. Ответа не было. Человеческая фигура продолжала двигаться, все так же медленно, но уверенно. «Эй, стой!» Я кричал ему, но человек меня не слышал, а может, не хотел слышать. И тогда я побежал… Догнал его уже в лесу, едва глаз веткой себе не выколол. И лучше бы оба глаза потерял, чем это. Как ни старался, ближе, чем метров на пять подойти не мог. Ускользал он что ли… «Да подожди же ты, черт!» Камень нащупал какой-то, да запулил ему в спину. Он остановился. Повернулся… Быть не может!

«Мишка, Мишенька, дорогой, ты чего ж это тут делаешь»,- говорю ему, а сам плачу, и поверить не могу. «Ты как же это забрел-то сюда? За мной, что ль, пошел? А мужики где? Как же отпустили-то тебя? И ведь так с ногами голыми и поплелся, что ж ты, дурной, не угомонился? Затянулась уж шутка-то твоя…» И плачу и смеюсь, и страшно мне. А он на месте стоит, глазищами своими огромными на меня смотрит, и молчит. Потом повернулся и зашагал как ни в чем не бывало. Стой, кричу ему, да без толку это. Я за ним. Только слышу, как зашлепал по воде. Шаг, второй, остановился посреди ручья, на меня посмотрел и дальше, за дерево, за куст. Я направо – он уж левее, я налево – он правее. Продираюсь в темноте, и вдруг такая злоба на меня накатила! Да черт с тобой, думаю, пропади ты пропадом, а сам все равно следом скребусь. Вот только попадись мне в руки, я те дурь-то из башки повыбиваю. Запнулся о корягу какую-то, упал, руки разодрал, лицо. Тьфу ты, твою же мать, ну, Мишка, припомню я тебе прогулки под луною.

Тут вижу, блеснуло что-то на земле. Присмотрелся, а это монетка моя счастливая. Взял ее в руки, думаю, к удаче это. К добру. На ноги поднялся, вижу перед собой следы: полоса темная по траве, дугой уходит, к дороге. Может Мишкины? А если нет? Мало ли, кого нелегкая по округе таскает. Вдруг ветка рядом хрустнула, я аж подпрыгнул на месте! Нет, тихо, никого. Только деревце кривое с гнездом… Стоп… Так это ж… Что ж получается? Это ж мои следы! Как же так выходит?! Когда это я круг успел нарезать? Я ж в другую сторону шел… Поди ты, разбери, в ночном лесу-то, куда ты идешь, кругом или квадратом, успокаиваю себя, значит. Хоть треугольником, а до утра обождать надо.

Страшно пить захотелось. Но к ручью в потемках больше не полезу. Хватит с меня. Под деревом этим и устроился, свернулся калачиком. Холодина, а что поделать? Так и уснул, как младенец.

Сон принес новый кошмар. Только видел я все теперь своими глазами. Люсенька моя сидит рядом со мной, осунулась вся, глаза заплаканные, а за ней люди в халатах белых, к себе ее тянут, кричат: «Сгорит он, сгорит, и тебя вместе с собой заберет!» Я лежу, накрытый простынею, и все подняться пытаюсь, и не могу. Ни рукой, ни ногой пошевелить нет сил. Только шепот, хриплый, с бульканьем из меня вырывается. Уходи, говорю, ребеночка спасай от меня. А она не слышит или не понимает, только плачет. «Что ты говоришь, родненький? Не пойму… Ну, ты успокойся, все хорошо будет. Ты выздоровеешь, обязательно! И домой поедем. Картошку сажать будем, родители заждались уж…» И гладит меня по голове. Только руку отняла, а в пальцах клок волос моих остался.

Еще сильнее заревела, люди ее волокут от меня, а она отбивается, кричит: «Не забирайте его у меня! Не забирайте! Будьте вы прокляты!..» И все дальше она от меня, все дальше… Растворяется моя голубушка, и свет голубой-голубой заливает все кругом. А потом вижу, что не просто свет это, а камень. Светится, высокий, резной… И тогда он позвал меня. Впервые. Туда, к станции позвал. Там я обрету все, что ищу. Теперь я это знаю точно. Но я должен прийти к Нему один…

Проснулся я на рассвете, меня от холода трясет, и пить хочется очень. И тут голос: «Ну, слава Богу, живой». Я вздрогнул, живот от страха скрутило, но глаза поднял. Сашка! С нашего отряда! Сидит передо мной, улыбается, и фляжку с водой мне протягивает. Я, говорит, как ты с грузовика сиганул, машину остановил и за тобой вслед пошел. Весь день, говорит, по лесу блукал, и кричал, и свистел, да все без толку. Со следа сбился, так и шел пол ночи, на удачу. И вот, нашел таки беглеца! А я ему отвечаю: может, ты решишь, что я свихнулся, но я с тобой, Саш, обратно не пойду. Мне нужно вернуться к станции, и не спрашивай – зачем. Просто так нужно. А ты возвращайся домой, нашим скажи, чтоб не волновались. Я скоро. И Люсеньке моей скажи, главное ей скажи: живой, вернется скоро. А как приду – расскажу, зачем ходил – легенда на всю округу будет… И тут я словно опомнился. Господи, кричу, Мишка ж тоже здесь! Я его сегодня ночью видел, там, у дороги!

Сашка опустил глаза и глубоко вздохнул. Я знал этот жест. Что-то случилось, что-то плохое. Ты чего, спрашиваю. Нет его больше, говорит. Нету Мишки. Умер. Я нашел тело тут, недалеко, у ручья.

Он посмотрел мне в глаза. В этот самый момент в груди моей екнуло. Глаза его были пусты, бледное, почти белое лицо, впалые щеки. Это Сашка и… Не Сашка.

Я с тобой пойду, сказал он. До конца пойду. У меня почему-то отнялись руки, но я выдавил из себя: хорошо. Пойдем вместе.

Больше мы не общались. Я шел впереди, Сашка следом. Он не задавал вопросов, что злило меня все больше и больше… Мишка, как же так. Умер. Отчего? И тут мои мысли прожгло голубое пламя.

Это он убил. Это Сашка. Зачем? Ведь он тоже ночевал здесь. А вдруг он тоже видел камень? Вдруг камень позвал и его? Нет! Камень мой и только мой! Он принадлежит мне потому, что я был первым. Я первым его увидел. Он позвал МЕНЯ! А кольцо? Вдруг он и о кольце знает? Иначе, какого лешего он за мной увязался? Наверняка догадывается! Нет уж, это мой секрет, моя легенда! Никогда я ему не доверял. Никогда. Он и за Люськой моей ухлестывал, было дело. Точно, сукин сын за мечтой моей идет, на нее сокровенную покусился! И Мишка, глупец, наверняка его послушал, слова его лживые. Наверняка и про камень ему лапши навешал, и про кольцо. Как здорово они надо мной посмеются потом. Только у Мишки совесть видать проснулась, вот и поплатился парень жизнью своей…

Решил, что я его к станции приведу, он меня там, у камня, и укокошит. Только хрен тебе, Саша, моя голова в три раза умнее твоей будет. Не даром Люська - моя, а не твоя.

У ручья я остановился. Сашка прошел чуть вперед, глядя куда-то вдаль. Вот она, земля свежевырытая, и палка даже у изголовья воткнута. Ох, Сашка, и лопатку-то он саперскую прихватить не забыл. Подготовился.

Булыжник сам лег мне в руку. Теперь надо быстро, чтобы не струсить.

Один взмах, один удар.

Я победил.

Переполненный радостью, отвращением и страхом я бежал, и дикий смех вырывался из моих легких. А потом я упал на траву и плакал, долго, навзрыд.

И тут мои стенания прервал голос:

«Ты все сделал правильно, человек. Путь открыт».

И я потерял сознание.

Теперь я видел все сверху. Видел свое искалеченное, изрытое язвами, кровоточащее тело. Видел свою любимую, превратившуюся в тень, а вокруг моей койки стояли они. Вся команда, все шестеро. «Они умерли», шептались бестелесные голоса вокруг. «Они все умерли», шептала Люся, давясь слезами. Я словно бы парил над этими людьми, я улетал, теперь я…

- Ну, вот, остальную часть ты уже знаешь, - худой, изможденный человек посмотрел на своего собеседника, не проронившего ни слова за все время этого монолога. – Я шел, шел вперед, на голос. Голос камня, зовущего меня к себе. Я не знаю, сколько раз я падал и терял сознание. Сколько, ты говоришь, прошло времени с пожара? Четырнадцать дней? Четырнадцать… Если бы ты не подобрал меня, я бы уже умер. Спасибо тебе, сталкер.

- Я лишь помогаю призванным дойти до цели, - сказал сталкер, протянув руку бродяге.

- Идем, - сказал он. – Покой близок.

Словно во сне человек видел, как сталкер наклонился и поднял с земли золотое обручальное кольцо. Словно во сне, человек надел его. Путь был почти завершен. Он поднял глаза – перед ним высилась Станция.

– Тебя там ждут твои друзья, - произнес проводник.

Теперь в сознании призванного существовал только голос Монолита:

«Твой путь завершен, человек. Здесь ты будешь ждать свою семью».

ЭПИЛОГ

Он «сгорел» за четырнадцать дней в стенах Московской больницы от малоизвестной тогда лучевой болезни. Тело завернули в специальный целлофановый мешок, и похоронили в цинковом гробу. Спустя два месяца родилась его дочь. Продлив жизнь своей матери, девочка приняла радиационный удар на себя. Врожденный порок сердца и цирроз печени. Она прожила не больше четырех часов. Женщине показали лишь маленькую деревянную коробочку, в которой лежало крохотное тельце. Ее похоронили у ног отца.

Зона выплюнула за периметр свои самые страшные артефакты – людей, которые погибли за наше будущее.