ГЕНЕРАЛ ЧУБАРОВ: «11 КИЛОГРАММОВ ТРОТИЛА
РАЗНЕСЛИ БЫ ШОССЕ»
Хроника суда по делу о покушении на Чубайса
Вот ведь как случается в нашей полной бурь жизни: ложится человек ввечеру почивать свободным и счастливым, а утром встает с постели обвиняемым. И если рядом с ним не оказалось ни одной живой души, которая могла бы удостоверить мирный сон бедняги, то дело пропащее: нет у несчастного алиби. Алиби – сегодня самое дорогое в жизни, дороже квартиры, машины, дачи и счета в банке, ведь все приобретения эти не будут стоить и ломаного гроша, если обладатель лишится главного – свободы. Так что без алиби век свободы не видать – это уж точно.
В деле о покушении на Чубайса подсудимый Яшин предъявил для допроса перед присяжными заседателями свидетеля своего алиби – .
Приставы бережливо ввели в зал парализованного пожилого человека, правая рука у него болталась плетью, правая нога еле двигалась. Свидетель Ефремов с трудом прибился к трибуне, чувствовалось, что каждое движение ему даётся с трудом. С тем же усилием Ефремов говорил: «Я знаю Яшина Роберта Петровича с конца девяностых. Я являлся журналистом и писателем, главным редактором журнала «Радонеж», он вел в нашем журнале военную тематику. Мы встречались на работе, потом он и домой ко мне заглядывал. Особенно, когда в 2002-м умерла жена, и меня парализовало».
Адвокат Яшина Закалюжный спросил свидетеля о событиях 17 марта 2005 года.
Ефремов: «Яшин прибыл ко мне накануне дня, когда было совершено покушение. Это я потом, по телевизору, утром узнал, что были эти события. Мы поговорили, выпили, он у меня ночевал, часов в 12 дня ушел».
Закалюжный: «В 9-10 часов утра Яшин еще с Вами находился?».
Ефремов: «Да. Потом разбежались: он - на метро, я - в магазин».
Закалюжный: «Яшин ездил когда-либо в Чечню?».
Ефремов медленно кивает: «Да, ездил. Привозил материалы для журнала».
Закалюжный с сочувствием к больному: «Какими документами он пользовался для поездки? У него было журналистское удостоверение?».
Ефремов с трудом выговаривает: «Было, на имя Степанова».
Закалюжный: «Вы получали от Яшина фотоматериалы для журнала?».
Ефремов: «Да».
Адвокат Першин: «С какой целью выписываются журналистские удостоверения на псевдоним?».
Ефремов: «Это часто бывает, когда специалисту нельзя засвечиваться в том, что он работает как журналист».
Защита, жалея инвалида, отступает с вопросами, и в допрос тут же напористо вклинивается прокурор с заготовленной скептической усмешкой, которая должна означать обезоруживающее «не верю! ничему не верю!»: «В какой роли Яшин работал в Вашем журнале?».
Ефремов объясняет роль военного консультанта в журнале: «Он участник войны в Афганистане, военный человек. Я его и привел для освещения реального положения в армии».
Прокурор начинает потихоньку расставлять силки для ослабленного здоровьем свидетеля: «Контракт у Вас с ним был?».
Ефремов простодушно: «Нет, контракта не было. У нас такого не бывает. Приходите, приносите материал, если подходит – будет опубликован».
Прокурор с хитрецой: «У Яшина было журналистское образование?».
Ефремов с нарастающим усилием выговаривает: «Вот этого я не знаю».
Прокурор: «У Вас был журналистский псевдоним и удостоверение на вымышленную фамилию?».
Ефремов: «Псевдоним был – Сашин. Удостоверения не было, ведь я главный редактор журнала».
Прокурор: «Вы удостоверение Яшина видели?».
Ефремов: «В редакции он доставал какие-то бумаги. И я эти корочки видел».
Прокурор затевает игру с памятью больного старика: «Назовите дату, когда Вы с Яшиным находились дома?».
Ефремов: «Не могу сказать точно. Просто я сидел с ним, а потом узнал, что в это время было покушение».
Прокурор переворачивает вопрос с ног на голову: «А когда произошло покушение на Чубайса?».
Ефремов: «Вот не знаю абсолютно».
Прокурор ищет где бы зацепить свидетеля на противоречии: «А до того дня Яшин оставался у Вас ночевать?».
Ефремов уже порядком устал, бормочет с трудом: «Бывало. Приходил помочь, приносил чего-то. Бытовые вопросы решал, меня ведь парализовало».
Прокурор безжалостно: «Когда в тот день Вас посещал Яшин, кто его еще видел?».
Ефремов в изнеможении: «Никто. Дети спали у себя в комнате».
Прокурор не отпускает его из цепких когтей допроса: «Можете уточнить время, когда к Вам Яшин приехал?».
Ефремов: «Вечером уже. Часов в 22».
Прокурор: «Утром его кто-нибудь видел?».
Ефремов тяжко вздыхает: «Думаю, нет. Дети в школу ушли».
Прокурор ядовито: «Когда же Яшин проснулся?».
Ефремов, приподняв здоровое плечо: «Может, часов в девять».
Прокурор буквально въедается в больного: «В котором часу Вы репортаж по телевизору видели?».
Ефремов вяло отбивается: «Часов в 11-12».
Прокурор не отстает: «Яшин у Вас дома был или уже ушел?».
Ефремов почти на издыхании: «Точно не помню».
Прокурор: «Вы с Яшиным после этого еще встречались?».
Ефремов: «Нет, до ареста не встречались».
Эстафету допроса тут же подхватывает молоденькая подручная прокурора Колоскова, в голосе которой скептицизм вибрирует мелодичными, но жестокими нотами: «Для чего к Вам Яшин в тот день приходил?».
Ефремов бесхитростно: «Он достал деньги для журнала».
Колоскова испытующе: «Вы воспользовались этими деньгами?».
Ефремов: «Да, они пошли на выпуск журнала ко Дню Победы – это было пять или семь тысяч рублей».
Колоскова ускоряет темп допроса: «Яшин в тот вечер много выпил?».
У Ефремова впервые на лице что-то вроде улыбки: «Да как Вам сказать – по граммам или в каком состоянии он был? Нормально выпил».
Колоскова не сбавляет темпа: «Яшин всегда носил бороду?».
Хорошо заметно, что Ефремову невмочь уже стоять у трибуны: «Нет, не всегда. Тогда у меня он был без бороды».
Колоскова: «В тот вечер он почему остался ночевать?».
Ефремов: «Поздно было и нетрезв. Метро уже не ходило».
Экзекуцию допроса продолжил Шугаев: «Что-то непонятное. Вы сказали, что выпили бутылку коньяка, почему же тогда Яшин был так пьян? Он что, падал у Вас на глазах? Он что, не мог добраться домой?».
Ефремов помолчал, не без уважения оценивая тучную комплекцию чубайсовского адвоката, которого и две бутылки не свалят с ног. С Яшиным по количеству алкоголя на килограмм веса не сравнить: «Видимо, не мог».
Шугаев, как опытный допросчик, резко меняет тему, чтобы застать свидетеля врасплох: «В чем Яшин был одет?».
Ефремов даже пытается усмехнуться: «Я не помню во что я был одет».
Шугаев: «Яшин состоял в каких-либо экстремистских организациях?».
Ефремов озадаченно: «Не знаю».
Шугаев: «Как Яшин относился к лицам других национальностей, например, к евреям?».
Ефремов таращит глаза: «Не знаю».
Шугаев: «А к Чубайсу он как относился?».
Ефремов: «Никак не относился, мы это не обсуждали».
Интересно, если бы Ефремов признался Шугаеву, что Яшин очень уважал Чубайса, может даже любил его, привело бы это подсудимого по просьбе адвоката Шугаева к оправдательному вердикту? А если бы свидетель убедил Шугаева, что Яшин терпеть не мог Чубайса, это мнение стало бы для подсудимого роковым? Видимо, в юности адвокат Чубайса состоял членом комиссии райкома ВЛКСМ, принимавшей пионерию в комсомол, ведь только там можно было получить столь блистательные навыки такого ведения допроса.
Шугаев: «Почему Вы, обладатель такой важной информации, не явились к следователю и не рассказали обо всем?».
Ефремов беспомощно двинул ногой: «Я и хожу-то лишь по квартире да вокруг дома».
Адвокат Чубайса Коток поспешил выступить заботником о здоровье свидетеля, как добрый следователь после злого: «Вы были в таком тяжелом состоянии и это позволило-таки выпивать Вам с Яшиным?».
Ефремов кивнул: «Мне врачи разрешили по 70 грамм во второй половине дня».
Стало понятным, почему Яшин не смог в тот вечер добраться до дома. Принял без малого поллитра коньяка, принял на свое счастье, иначе ночевал бы у себя дома и не было бы у него никакого алиби, ведь жены обвиняемых, как свидетели, прокурорами и судьями вообще в расчёт не берутся.
Промучив разбитого инсультом беднягу битых два часа, обвинение потребовало огласить показания свидетеля, данные им на суде два года назад. Пошёл третий час пытки.
В оглашенных показаниях по сравнению с только что услышанным, новым оказалось лишь одно: живая жена Ефремова. Прокурор не замедлил уличить: «Вы говорили прежде, что Вашей жены не было дома, что она ушла. Теперь говорите, что она умерла».
Ефремов растерялся, губы его жалко задергались, подбородок задрожал, он едва сдерживал рыдание: «Да как же так! Жена у меня умерла в 2002-м году. Кто ж такое записал, что я с женой и жена куда-то ушла. Куда ушла?! Ведь навсегда ушла! Да как же это так!».
Ясно представилось, как пишутся протоколы судебных заседаний, сокращая важные места, передергивая ключевые фразы, чтобы потом такие вот «обрезанные» протоколы решали судьбу подсудимых.
Едва живого инвалида приставы сопроводили до дверей. Зал с облегчением вздохнул, в течение всего допроса не покидало ощущение, что человека доканывают прямо на наших глазах.
Освободившееся свидетельское место занял Александр Сергеевич Чубаров, сослуживец подсудимого Квачкова. В военной форме генерала, подтянутый и строгий.
Начал допрос адвокат Квачкова Першин: «Вы были 17 марта 2005 года на месте происшествия?».
Чубаров уточняет: «Я был там не 17-го, а 18-го марта».
Першин: «Правильно ли было выбрано место засады с точки зрения военной науки?».
Судья тут же включает изрядно поднадоевшую заезженную ею пластинку: «Вопрос снимается, так как не относится к фактическим обстоятельствам дела».
Першин: «Вы видели воронку?».
Чубаров: «Видел. Это не воронка, это выщербина глубиной в две-три ладошки. Она находилась в стороне от полотна дороги в канаве. За откосом три сосны, на которых были повреждения раздробленным грунтом».
Першин: «Правильно ли было установлено взрывное устройство?».
Чубаров категорически: «Нет. Об этом не может быть и речи».
Выслушав ответ, судья не пускает его в протокол: «Я вопрос снимаю, так как он не относится к фактическим обстоятельствам дела. Мы мнения людей о происшествии не выясняем».
Першин: «Как давно Вы знакомы с Квачковым?».
Чубаров: «С 1971 года».
Першин: «Способен ли Квачков поразить цель из стрелкового оружия на расстоянии 25 метров?».
Чубаров: «С расстояния 25 метров цель способен поразить любой солдат спецназа второго года службы».
Першин: «Каковы были навыки Квачкова в разработке спецопераций?».
Чубаров: «Он был инструктором по минно-подрывному делу».
Першин неожиданно задает генералу излюбленный вопрос обвинения: «Квачков высказывал экстремистские взгляды?».
Чубаров даже не задумавшись: «Не слышал от него ни в какой трактовке».
Першин: «Он высказывался в отношении Чубайса?».
Чубаров уверенно: «Нет».
Першин спрашивает генерала спецназа: «Как Вы определяете мощность взрыва на основании воронки?».
Прокурор вдруг громко протестует: «Ваша честь, Чубаров не обладает специальными познаниями!».
Судья послушно снимает вопрос, хотя генерал Чубаров - выпускник академического разведфакультета, за плечами которого громадный опыт диверсионной работы, - как раз и обладает глубокими специальными познаниями во взрывном деле.
Першин: «18 марта на месте взрыва Вы видели какие-либо болты, гайки, шарики?».
Чубаров убежденно: «Нет, не видел».
Прокурор: «Вы - действующий офицер?».
Чубаров: «С 2004 года в отставке».
Прокурор уточняет: «Имеете ли Вы отношение к войскам специального назначения и к войскам, занимающимся подрывным делом?».
Чубаров: «Да, я проходил службу в частях спецназа. Окончил Академию, разведывательный факультет».
Прокурор: «В какой период времени Квачков проходил службу в Таджикистане?».
Чубаров: «Он не проходил там службу. Он был откомандирован в Таджикистан в годах».
Прокурор: «После службы Квачков не утратил своих профессиональных навыков?».
Чубаров философски: «Думаю, что всё потихоньку утрачивается».
Прокурор: «18 марта 2005 года в честь чего Вы на месте происшествия оказались?».
Чубаров: «Мне позвонили с телевидения, с НТВ, попросили прокомментировать происшествие на месте, прислали машину. Я там все внимательно осмотрел, схему нарисовал, в общем, выступал как эксперт».
Прокурор: «В лес входили?».
Чубаров обстоятельно: «Да. Метров сто по снегу этому протопал, нашел тропу, по которой трактор вывозил несколько бревен, но места стрельбы не нашел».
Прокурор: «Вы обладаете навыками организации засад?».
Чубаров: «Да, обладаю».
Прокурор: «Вам приходилось уничтожать движущиеся объекты?».
Чубаров чуть помедлив: «Мы их уничтожали другим способом».
Прокурор не стал дальше испытывать судьбу, но не успел посоветовать не делать это другим, в допрос уже бесцеремонно встрял, как всовываются в захлопывающуюся дверь, адвокат Чубайса Шугаев: «18 марта 2005 года Вы были на месте происшествия в трезвом состоянии?».
Чубаров с генеральской высоты обозрел высунувшегося хамовитого адвоката: «Да».
Шугаев попытался в отместку уесть генерала: «Как Вы объясните в таком случае (в случае трезвости? – Л. К.), что взрывом был перебит стальной трос линии электропередачи на высоте нескольких метров?».
Чубаров невозмутимо, но категорично: «Я не представляю себе подобной ситуации».
Шугаев замурлыкал любимый им мотивчик: «Состоял ли Квачков в каких-либо националистических или экстремистских организациях?».
Чубаров: «Мне это не известно».
Шугаев: «Все засады, которые Вы организовывали, заканчивались успешно?».
Чубаров пристально смотрит на него и мягко-мягко, добродушно, чуть усмехнувшись в пышные усы: «Как правило».
Шугаев спешно ретируется на болезненно застонавший под ним стул.
Судья подбирает вожжи допроса в свои руки: «После увольнения из армии Квачков не привлекался к организации спецопераций?».
Чубаров: «Привлекался. Полковник Квачков организовывал специальные действия по обнаружению бандформирований. Это он рекомендовал спецминирование, в ходе которого Басаев потерял ногу».
Адвокат Першин: «Каков был тротиловый эквивалент взорванного вещества?».
Чубаров: «В пределах 350-500 граммов тротила. Две стандартные тротиловые шашки».
Першин: «Для успешного действия где должно было быть установлено взрывное устройство?».
Генерал-свидетель начал было: «Под полотном дороги…», да только профессиональное спецназовское берёт верх и командирский его гулкий голос ударил по залу колоколом: «Да не нужно было там ничего подрывать! Из гранатометов надо бить!».
Першин продолжает получать инструкции: «Нужен ли аккумулятор для подрыва?».
Чубаров брезгливо отмахивается от аккумулятора: «Да не нужен!».
Першин подходит к наиважнейшему в деле: «Вы видели автомобиль Чубайса?».
Генерал признает: «По телевизору показали капот».
Першин просит объяснить: «Что это за повреждения?».
Чубаров убеждённо: «Если машина в движении, такую ровную строчку пробить невозможно».
Судья, заслушавшаяся было консультаций бывало военспеца, спохватывается и снимает вопрос: «Предположения доказательствами в суде не признаются».
Подсудимый Миронов: «Мог ли человек без специальной подготовки участвовать в спецоперации?».
Вопрос снимается.
Миронов настойчив: «Сколько времени занимает огневая подготовка участника спецоперации?».
Чубаров чётко: «Огневая подготовка занимает четверть времени боевой подготовки офицера и солдата».
Миронов развивает тему: «Не специалист может участвовать в таких акциях?».
Судья моментально снимает вопрос. Генерал успевает лишь отрицательно мотнуть головой.
Прокурор уточняет услышанное: «Как и при каких обстоятельствах Квачков привлекался к разработке операций в Чечне?».
Чубаров: «Это решение начальника Генерального штаба».
Шугаев ядовито: «В экспертизе воронка диаметров в несколько метров и мощность взрыва от 3,5 до 11 килограммов тротила. Почему Вы даете здесь другие данные?».
Чубаров уверенно гудит: «11 килограммов тротила – это и полотну дороги мало бы не показалось. Я знаю, какие ямы это дело оставляет».
Шугаев шуршит: «Есть разные методики, которые определяют силу взрыва или действие ударной волны. Вы какой пользовались?».
Чубаров учит адвоката своему ремеслу: «У нас такая методика: рельс – это двухсотграммовая шашка. Локомотив – другой объем, гораздо больший. Есть стандартные решения, по которым специалист ставит заряд дальний, а все остальное после подрыва сметают гранатометами». Он выразительно смотрит на защитника Чубайса, видимо, сравнивая его с локомотивом.
Шугаев продолжает суетливо шуршать бумагами: «У нас есть экспертиза, где баротравма определяется в радиусе 60 метров. У вас какие методики?».
Чубаров, как учитель, спокойно и весомо: «По своим воспоминаниям оцениваю. Я этих зарядов сотни взорвал».
Шугаев мгновенно, как слон в мышку, перевоплощается в старательного ученика: «Мелкодисперсный алюминий – это серьезное взрывчатое вещество?».
Чубаров морщится: «Это вещество берется, чтобы создать серьезный очаг пожара. Не думаю, чтоб там это было бы надо».
У подсудимого Найденова профессиональные вопросы: «Мина КЗД-10 – кумулятивный заряд?».
Чубаров: «Да».
Найденов: «Позволяли ли условия местности пользоваться подобным зарядом?».
Чубаров: «Я бы вообще не стал делать там засаду. На прямом скоростном участке делать засаду нецелесообразно».
Судья как опомнилась. Увлекшись экспертными оценками генерала, она упустила из виду опасность задаваемых вопросов. Вопрос, разумеется, снимает.
Найденов: «Как Вы думаете, если бы там было сто лежаков, а не шесть-семь, означало бы, что на этом месте работала рота?».
Судья вновь снимает вопрос и напряжённо слушает следующий.
Найденов: «Выложенный на лежаке магазин с патронами мог означать отвлекающий маневр для поиска автомата?».
Судья вновь не позволяет генералу ответить.
Найденов: «Как Вы можете объяснить, что при данной частоте леса в деревьях не оказалось ни одного пулевого отверстия?».
Судья и здесь не захотела слушать ответа генерала, а задала свой вопрос: «Известно ли Вам, где находится сын Квачкова, и почему его сын не изъявил желания дать показания по делу?».
Чубаров: «Не могу сказать».
Подсудимый Миронов поддержал судью: «Он живой или неживой? – не знаете?».
Чубаров вздыхает: «Мне это не известно».
Последний вопрос, который принадлежал подсудимому Миронову: «Как Вы можете оценить: это диверсионная операция или имитация покушения?» судья торжественно сняла, видимо, заранее предугадав ответ опытного боевого генерала.
Следующее заседание в среду, 19 мая, в 11 часов.
Стал удобным проезд до суда: от новой станции метро «Мякинино» 15 минут пешком до Московского областного суда. Паспорт обязателен, зал 308.
Любовь Краснокутская.
(Информагентство СЛАВИА)
