Огрызки плоти

Огрызки плоти

1

Бывало, что ночью Алексею Молохову снился кавалерийский бросок; это был неизменно один и тот же ряд необычных картин. Сначала перед ним расстилалось небо, которое корчилось, как будто охваченное спазмами, словно бы тужилось, силилось что-то выдавить из себя; это было похоже на роды. И вдруг один движением все небо выплескивалось на землю, как из лохани, обдавая Молохова сыростью, чем-то липким, запахом плесени и грибов. Это был сигнал к атаке. Молохов восседал на каком-то странном звере – никак нельзя было разобрать, что это за существо. Он прижимался к могучему крупу животного, распластываясь всем телом по его спине, чувствуя жесткую, почти шершавую шерсть под пальцами. Была видна вытянутая морда зверя, хлопья пены у его больших мокрых губ, шлепавшихся друг о друга. Зверь сам, без команды, на всем скаку нес Молохова в атаку; земля дрожала, гудела и как будто трещала по швам под его копытами. В ушах всадника звенело непонятно откуда взявшееся четверостишие:

Цветы из мяса и костей,

Мы одурманены своим же ароматом.

Огрызки плоти,

Мы никогда уже не будем прежними…

Вдруг Молохов обнаруживал, что его враги – маленькие дети: они подбегали, переваливаясь с ноги на ногу, как гуси, хватали его за ноги маленькими влажными ладошками и стаскивали с седла. Они облепляли его почти сплошным комом, не давая пошевелиться, совали свои пальчики ему в рот, тыкали в глаза, дергали за волосы, щекотали. При этом их гомон раздавался в его ушах каким-то неземным гулом – это был слитный шум тысячи голосов, которые галдели вразнобой, каждый на свой лад. Этот гул происходил словно бы изнутри самой головы Молохова, нарастая и заполняя все существо. Это ощущение было настолько интенсивным, ясным и мощным, что буквально выдергивало Молохова из сна. Он вскидывался в постели, хватая одеяло и судорожно комкая его в руках; но глухой шум страшного разноголосья еще долго стоял у него в голове, постепенно спадая – похожий эффект бывает после того, как в уши попала вода.

В таких случая Молохов уже не мог заснуть, и с перепугу чувствовал острый голод. Его охватывал приступ настоящего обжорства. Даже не одеваясь, он бежал на кухню, наскоро кромсал хлеб и сыр. Он пихал их в рот огромными ломтями, почти не прожевывал; случалось, он давился: мокрая обслюнявленная каша падала у него изо рта, но он хватал ее руками и совал все обратно. Странным образом, именно ощущение тяжести пищи в животе возвращало ему чувство реальности. Чувство голода и страха притуплялось; Молохов брел обратно в комнату, вяло собирал и натягивал на себя одежду. Затем он возвращался на кухню и в каком-то обессилевшем состоянии долго пил кофе, едва прихлебывая и помешивая его ложечкой после каждого глотка, как глубокий старик.

2

Среди окружающих людей Молохов был как гнилой, раскрошившийся желтый зуб среди здоровых. Ему было сорок два года, и уже более трех лет назад он остался в жизни совершенно один. Он стоически переносил одиночество и не чувствовал себя плохо, но очень ясно осознавал, что с течением времени становится все более неадекватен. От отсутствия общения, постоянной вынужденной изоляции у него стали развиваться различные странности, причуды, какие бывают у старых людей. Он сам прекрасно это понимал, но ничего не мог поделать, хотя ему и было противно за самого себя.

Молохов отрастил длинные волосы и бороду: ему почему-то казалось, что так он будет выглядеть более солидно и представительно. Он чувствовал себя с ними как-то комфортнее и спокойнее. Но при этом, хотя он очень часто и подолгу их причесывал, они почему-то все время выглядели неопрятными, засаленными – это производило по-настоящему отталкивающее впечатление. В бороде застревали хлебные крошки, ошметки овощей, яичный желток, в нее капал жирный суп, чай и кофе. Молохов это знал и старался чаще ее мыть, но поскольку он почти постоянно что-нибудь жевал, борода очень быстро снова приходила в отвратительное состояние. Она была похожа на грязную швабру; черные с проседью волосы торчали во все стороны, как замусоленная, затертая щетина, из них сыпалась перхоть. В его бороде все время что-то чесалось; он старался себя сдержать, но не мог, и зачастую неожиданно запускал в нее обе руки и принимался с остервенением что-то скрести внутри. То же самое творилось и с волосами на его голове. Молохову было мучительно стыдно; он носил с собой расческу и по тридцать раз на дню, украдкой пристроившись у какого-нибудь зеркала, пытался как-то привести в божеский вид свои патлы. Ему все время казалось, что люди на улице над ним смеются; он испуганно озирался по сторонам и вертел головой, чтобы удостовериться в этом.

Всего несколько лет назад он выглядел обыкновенным человеком, но теперь его лицо представляло собой жалкое зрелище. Видимо, неправильное питание оказало воздействие на обмен веществ в организме: кожа на его лице стала грубой, рыхлой и красной, она все время блестела, как будто смазанная жирным кремом. Все лицо раздалось вширь и приобрело почти грушевидную форму. Толстые щеки свешивались мешками, нос напоминал клюв филина. Молохов всю жизнь отличался хорошим зрением, и вдруг оно стало падать без всяких видимых причин; он носил теперь большие круглые очки. Молохов отрастил волосы еще и для того, чтобы они по возможности закрывали лицо – настолько омерзительным оно теперь ему казалось. Его внешность казалась ему настолько позорной и убогой, что он даже не отваживался больше ходить в парикмахерскую: он боялся, что там будут над ним издеваться. Он не стригся уже почти год.

Впрочем, с течением времени Молохову все более становилось безразлично, как он выглядит. В нем вырабатывалось холодное, отстраненное отношение к внешнему миру: он становился настоящим аутистом, равнодушным к окружающей действительности. Он больше не мог общаться с людьми. Даже если к нему проявляли внимание и интересовались его жизнью, он не мог связать двух слов; он не знал, что ответить на самые простые вопросы, бурчал что-то себе под нос и неразборчиво мямлил. Случалось даже, что Молохов вообще игнорировал людей: ему задавали вопрос, а он просто спокойно стоял и молча смотрел на человека, словно ничего не слышал. Со стороны он стал производить впечатление какого-то умственно отсталого человека, великовозрастного идиота.

У Молохова выработалось очень необычное отношение к еде: она стала словно бы последней его связью с реальностью. Возвращаясь вечером со службы, он ставил на плиту две большие кастрюли – для пельменей и картошки. От отчаяния он чувствовал себя как будто неживым, опустошенным; в его голове пульсировала какая-то черная точка, и вокруг нее сосредотачивались все мысли и ощущения. Только набив себе брюхо, наевшись до отвала, он начинал ощущать некую связность и ясность мышления; к нему возвращалось ощущение реальности, осознание того, где он находится и что происходит. Эта горячая тяжесть в животе была для него последним и единственным доказательством того, что он еще живой человек. Хотя от переедания у него обычно начинало пучить живот и нападала икота, он не обращал на это внимания: физические процессы, происходящие в его теле, больше не волновали его.

С усталым кряхтением, Молохов удобно устраивался в мягком старинном кресле с рваной, засаленной полосатой обивкой. К нему приходил его домашний кот – такой же жирный и дряхлый, как он сам – и вольготно укладывался на брюхе Молохова, вытянув лапы. Урчание животного убаюкивало человека, и Молохова обволакивала сладкая полудрема. Это были лучшие часы в его жизни, когда он забывал о своем жалком положении и как будто ненадолго выпадал из реальности, погружаясь в смутные грезы.

В этом состоянии его охватывало чувство как бы общности с людьми; ему виделись какие-то долгие, задушевные разговоры с близким человеком, который любил его. Зачастую он начинал перебирать всю свою жизнь, на поверхность сознания всплывали различные воспоминания молодости. Он раскрывал свою душу перед воображаемым собеседником, как бы изливая боль, и ему было необычайно тепло и уютно. В таком блаженном оцепенении проходили его вечера; иногда он и сам не помнил, как перебирался из кресла в постель и проваливался в глубокий сон.

3

Как-то раз, после очередного видения кавалерийской атаки, Молохов вдруг очнулся, ощущая в голове необычайную ясность и четкость мышления. У него было ощущение человека, сделавшего какое-то потрясающее открытие, вдруг пришедшего к совершенно новым и чрезвычайно важным жизненным выводам. Сложно сказать, чем был вызван этот перелом в его образе мыслей; он был внезапным. Молохов сел на постели, но даже не хотел есть. Его бил озноб. Он вдруг особенно остро почувствовал все свое дряблое, размякшее тело, напоминающее шмот сала. Одеяло и простыня в его постели были сплошь мокрыми, хоть выжимай: очевидно, он ночью сильно вспотел. Состояние Молохова было похоже на какое-то отрезвление. Он очень ясно понял, до какого унизительного состояния докатился, во что превратилась вся его жизнь.

Молохов даже не чувствовал холода. Почти голышом, накинув только какой-то халат, он сунул ноги в свои потертые шлепанцы, нащупал на столе ключи от квартиры, отпер дверь. Он жил на последнем этаже двенадцатиэтажного дома и знал, где находится выход на крышу. Вплоть до последнего жеста он делал все машинально, как в бреду: слишком ясно ему было, чего он хочет и что должен.

Он собирался спрыгнуть с крыши дома, и остановился лишь около бордюра, огораживающего край пологого ската, наполовину перевесившись через него. Он нисколько не боялся и был готов ко всему, и только одна странная вещь сдержала его. Это была картина, всплывшая почему-то в его сознании: ему привиделся небольшой джазовый оркестр. Веселые потные негры наяривали на трубах, со смешной важностью раздувая щеки; своими ужимками они напоминали обезьян; на их лицах было задорное выражение, на лбу курчавились волосы. Солист пел густым, сочным голосом, слащавым и вычурно томным; он был весь блестящий и скользкий, как будто лоснился. Пианист раскачивался в такт своей музыке, балагурил, корчил рожи; звучный смех, висевший в воздухе, был словно бы пропитан игривой, озорной пошлостью. Казалось, все старались только для того, чтобы развлечь Молохова. Сама музыка звучала похабной, как будто липла к коже; от нее хотелось отряхнуться.

Молохова охватило чувство гадливости. Он понял, что не может умереть в такой момент. Съежившись, как будто пристыженный, он торопливо вернулся в свою квартиру.

4

С этого дня Молохов как будто стал другим человеком. К нему вернулась некоторая адекватность мышления, небольшая воля к жизни. Он пытался анализировать свое состояние, но не мог ничего понять. Перемены произошли неожиданно, без всякого смысла. Казалось, внутри него что-то перевернулась, или разомкнулся некий замок. Все произошло само собой. Впрочем, Молохов знал, что подобные случаи бывают в жизни человека: иногда очень значительные изменения, придающие совсем другое течение мыслям, могут произойти непонятно почему.

Следующий день был субботой, и Молохов мог исполнить некоторые свои желания. Первым делом он, вооружившись старой, прослужившей много лет машинкой для стрижки волос, сбрил свою отвратительную бороду и косматую шевелюру. На голове он оставил всего два сантиметра волос ровным слоем, нисколько не заботясь о том, как неаккуратно и почти нелепо выглядела подобная стрижка. Освобождение от этого засилья волос на голове было для него огромным облегчением; у него словно бы упал камень с плеч. Правда, его оголенное лицо выглядело чудовищно: пунцовое, мясистое, квелое, морщинистое и сальное, оно казалось каким-то самостоятельным живым существом, слизняком или червем; оно выглядело бесстыже голым, агрессивным и похотливым. Это была действительно одна из тех вещей, которую лучше прикрывать, чтобы не позориться. Лицо как будто к чему-то принюхивалось, приглядывалось; глазенки казались шустрыми и лукавыми, ноздри на носу трепетали, уши стояли торчком. Большие тяжелые очки еще хуже уродовали его, придавая ему какой-то особенно жалкий вид. Это было типичное лицо обрюзгшего, опустившегося человека, еще не потерявшего интерес к женщинам, но не способным вызвать ничего, кроме жалости и отвращения. Но Молохову было это безразлично; ему казалось, что все это не имеет никакого отношения лично к нему, что человек в зеркале – кто-то другой, посторонний. Ведь его внутреннее состояние совсем не соответствовало такой внешности: он воспринимал весь мир как будто со стороны, спокойно и равнодушно. Молохов с брезгливостью смел свою срезанную бороду и шевелюру в пакет, как некие отбросы, и, держа его на вытянутых руках, отнес в мусоропровод.