Невыносимая легкость со-бытия

Невыносимая легкость со-бытия

«Вы должны не словами только, но самим своим присут­ ствием нести истину» *

1. В суете повседневности, когда настолько легко от необязательных встреч, что расставание не вызывает никакого сожаления, мы всегда чувствуем присутствие где-то рядом некого сущего (или существа). Его присутствие само по себе так весомо, так значимо, что при обращении к нему все остальное мгновенно тускнеет, высвечивает свою поддельность, превращается в фантом. Всему же тому, что еще пытается сохранить свою самость, присутствие такого сущего указывает настоящую, подлинную цену. Оно обладает какой-то поразительной силой влияния. И неважно, преднамеренно или случайно оказываешься рядом с ним. Все происходит именно так. И это при всем том, что это сущее вроде бы и ничего не делает, ничего не обещает, ничего не просит и, по-видимому, настолько несказанно богато, как сам... Бог.

Может быть так устроено только наше познание, что мы мыслим “через эталон”. Наш разум сначала усваивает знание о всеобщем, потом различает особенное. Он (разум) предусмотрительно осваивается в мире универсалий, для того, чтобы затем обратиться к партикулярному (Аристотель).

А что если так утроен сам мир? Что если в нем самом “за спиной” сутолоки повседневных событий есть незримый дирижер, при приближении, к которому все обладающее самосознанием охватывает “дрожь” присутствия меры всех вещей?

Так, одно только наличие на званом вечере титу­лованной особы заставляет всех соизмерять свое поведение с ней. Так, стоило грекам поместить в первозданных “хаос-кисель” присутственность судьбы, как возник космос. На Руси же в “присут­ственных" местах (таковыми считались государственные учреждения) крестьянин или мещанин должен был вести себя соразмерно тому, где он теперь находится. И уж конечно не так как у себя дома или на рынке**.

Но как возможно такое? Что должно произойти, чтобы все отказало себе в собственной значимости и устремилось к “присутствующему”?

* именно эта фраза православного священника на проповеди определила окончательный выбор эквивалента немецкому “Dasein” русского “присутствие” при переводе “Бытия и времени” М. Хайдеггера [М. 1997 с. 450]

**“Сердца неслись к ее престолу...” - говорит о Клеопатре Пушкин. Неслись вовсе не потому, что она царица, а потому, что она поставила себя так. Она и стала царицей благодаря этому по-ставу.

По-видимому, должны сложиться исключительные условия. Какое-то невероятное стечение обстоятельств должно привести к равнодействующей три разных вектора направленности: а) признанности всеми этой сущности как существенной (а особы как титу­лованной)- сути; б) расположение ее в пределах досягаемости от них, а не в неведомых далях, сущность присутствует; в) внутренней связанность всех с нею (нужде в ней), когда что-то открывается в них (через обращение к ней), через их жизнь становится переживанием, а бытие - событием.

Деловая ежедневная толкучка также формируется, приобретает смысловую последовательность при наличии (опять - при-сутствии!) тех же условий, только более общих. “Легкое” бытие мало значащих в присутствии вдруг “утяжеляется”, а бытие вообще становится из ряда вон бытием - со-бытием. Более того, они (мало значащие) почему-то желают быть со-бытующими. Почему? Может быть потому, что “присутствие есть сущее, которое не только случается среди другого сущего... Этому сущему свойственно, что с его бытием и через него это бытие ему самому разомкнуто” [1]. Но, может на самом деле это не так? Разве признание присутствия (титулованной особы) не лишает не-сущее своеволия его легкости? Да и какое дело самим вещами и делам до нашего понимания их как стремящихся к присутствию, а значит - к переживанию события?

Все есть в смысле существования и бодрст­вующее, и спящее, и снящееся и даже небытие. Бытие - самое простое, что можно сказать о существующем. И вещи, и дела есть. В этом простом “есть” они невесомы в своей случайности общения друг с другом. Каждое существует сам по себе. Но бытие этого каждого есть бытие вообще, так как ничего осо­бенного у них нет, ведь только в отношении друг к другу можно приоб­рести собственную отличительность. Вещи должны увлечься друг другом, затруднить свое существование другим. Существовать так, значит, по капле уничтожать из себя... свое существование. Чтобы быть по настоящему, нужно отказать себе в устойчивости. Но это, значит, сделать свое бытие невыносимым. От того, что другое - точно такое же, первому легче не становится. Ведь и одно, и другое должны перестать быть!

И вещи, и дела, и спящее, и бодрствующее, и снящееся жертвуют своим мимолетным бытием. Весь мир есть священный огонь, в который они бросают свое существование. Тогда, истиной бытия является небытие.

Но “ничто” так же расколото, как и то, из чего оно произошло. И не только потому, что оно есть. “Не быть” определенно так же нельзя без отношения к другому, к отсутствию бытия. Смерть признает смерть и готова доказать это жертвой, то есть готовностью к жизни.

Это “колесо сансары” (неразрешенности бытия и небытия, жизни и смерти, легкости и невыносимости) открыто не только для нас, субъективно желающих невесомости. Самим участникам упомянутого события слишком невыносимо от потерянной легкости и слишком легко, до потери ощущения самих себя, от несерьезности своего существования. Впрочем, здесь уже образовалось еще нечто еле заметное, а потому значительное, или, наоборот, настолько громадное, что незаметно на первый взгляд. А именно - точно вымерен­ная грань противостояния самим себе, жертвенность восстановления себя как нового такого же и одновременно другого, создает определенное отношение к самому себе. Создается нечто настолько уверенное в себе, что оно более не боится ни жизни ни смерти. Оно по ту сторону юрисдикции последних. Это и есть со-бытие (Mit-sein) которое, по Хайдеггеру суть экви­валент во времени при-сут­ствию (Dasein). Это - со-бытие, или существование чего угодно как со­бытия. Таким образом последнее слагается из: а) отношения бытия к самому себе, б) отношения его к другому, в) отношения к себе как к другому. Aufheben - снятое и одновременно сохраненное. Это - для-себя-бытие у Гегеля - das Fursichsein [2].

Теперь ясно, почему со-бытие может быть гарантировано только при-сутствием. Одно присутствие титулованной особы делает настоящим событие в соответствующей со-вместности [3]. Все находящееся и участвую­щее в ней существует либо в себе, либо друг для друга. Присутствующий (ая) же существует в себе, через себя и для себя.

В антикварной лавке могут находиться (пребывать) множество предметов, в купле-продаже которых участвуют лица, заинтересованные в использовании, и при этом в ней присутствуют вещи, созданные вовсе не для того, чтобы находится здесь. Это – раритеты ранга произведений искусства, не ниже. Тем, кто понимает их смысл, совер­шенно безразлично мнение участников (хотя последние могут отнестись к ним так, как будто они нашли их, а не были ими самими найдены). То же самое может произойти в университетской аудитории (на лекционном или семинарском занятии) - в ней могут находиться, участвовать и присутство­вать разного рода лица.

Пребывание - самая простая форма существования. Здесь одно пребы­вающее еще совершенно свободно по отношению к другому, столь же сво­бодному. Они не заинтересованы друг в друге как старый, не раритетный рояль в антикварной лавке по отношению к такой же лампе, картине и т. д.; или, как занимающийся своим делом (вне контекста обсуждаемой на за­нятии проблемы) студент по отношению к такому же студенту. Ро­яль и студент находятся в таком существовании. Их бытие в том, что их на-ходят.

Значит должна быть сущность, которая находит. Здесь одна нахо­дящая сущность находит другую, находимую. Первая изначально неста­бильна, так как ее собственная часть вне ее. Она всегда у этой части.

Таким об­разом, эта вторая сущность, участие, имеет свой предел не в другой сущно­сти, а в себе самой. Противоречие (предел в себе) ищет освобождения. И пер­вая возможная формула этого освобождения: найти то, что должно быть найдено. В двух глобальных пластах сущего природа - это то, что пре­бывает и в себе должно быть найдено, а человек - это тот, кто находит. Вы­брошенный вовне природы ею самой, человек на-ходит своим долгом, своей участью искать ее (теоретический вопрос), но найти не для нее, а для себя (практический вопрос), для того чтобы быть в итоге вновь отброшен­ным. Человек ощущает себя участником какого-то пребывания. Ему это нравится. За ним, и только за ним, как за невидимым дирижером и рас­пределителем закреплена какая-то часть пребывающего. Какая? - он сам не знает. Так участвующая сущность находит сущность пребывающую. Решая участь пребывающей, она и не подозревает, что ее собственная уже решена.

Участвовать - это, значит, быть “ у части”. Участь участвующих пре­допределена тем, чем они заняты. Они сами фрагмент, так как заняты фрагмен­тарным. Они произвольно останавливают внимание то на том, то на этом (упуская существенное), на что самое несущественное адекватно отвечает, столь же произвольно меняя участников.

Присутствовать - это, значит, быть при сути, при со-бытии. Не “в” мозаичной раз­дробленности существования отстаивать призрачную вложенность самого себя, а “при” самой существенности дела (“при Этом”) сохранять простоту “Я” (“Этого”).

Присутствует только титулованная особа. Она имеет право - при званности всех, быть при избранном. Но это избранное, то есть самую суть, она же призвана избирать. Для этого она и присутствует, в то время как все остальное есть, находится, участвует. И участь всего остального - прислуживать присутствующим.

Судья, зритель и тренер присутствуют в таком дейст­вии как футбольный матч. Игрок же участвует. Титулованность присутствия первых определяется, прежде всего, вовлеченностью в целое игры. Участь игрока - быть в действии, быть фрагментом этого целого. Но и судья, и тренер, и особенно зритель могут сорваться. И не миновать им участи участника.

Гамлет не хочет быть участником трагедии “Гамлет”. Ему невыносим Шекспир всем своим присутствием. Ему невыносима его собственная судьба. Гамлет атакует автора трагедии и задуманный этим автором сюжет. Он не хочет участвовать как Полоний, Лаэрт, Офелия и т. д. Он хочет - присутст­вовать. Он в этом смысле хочет быть лишним, быть по ту сторону действия. Зритель весь полон ожиданием. Он и Гамлет в этом ожидании неразличимы. Они сов-местно готовят «переполох» (когда подвох наткнется на подвох).

Но мероприятие, которое готовит Гамлет, не расположено к продолжению. В целом, он «хочет Моиси играть, а не врагов отца карать» (А. Тарковский). Гамлет медлит, сознательно затягивает действие. В этом – суть действия под названием «Гамлет – принц Датский».

И слова бывают бесцветными, ничего не значащими и проходят неза­метно. И они, подобно вещам, образуют ежедневную сутолоку. Но это суесловие продолжается только до тех пор, пока не появятся слова, всегда несущие архитектуру смысла. Это титуло­ванные слова: слова-события. Пользоваться ими столь же трудно, как ис­пользовать то, что дорого само по себе (любовь, религия, дружба и т. д.), как пытаться сделать для себя то, что есть само для себя. Но и пребывать в них без дис­танции, без смысла то же - нельзя.

Бытие может быть ни для кого. Со-бытие есть только для того, кто не только в нем (положен), не только для него (предложен), но суть для себя (расположен). Да, и не просто “для себя”, а для себя вообще. Даже для участвую­щего в нем нет события в полном масштабе и величии. Он по крайне мере его не осознает, он для себя в частичности, в своеволии частно-корыстных интере­сов. Быть для себя вообще, и при этом не упустить несущую архитек­туры происходящего, т. е. оставаться при сути (при бытии вообще) - значит при­сутствовать. Только для присутствия есть событие. А если учесть, что и первое, и второе только потому таковы, что есть абсолютно для себя, то, вероятно, они просто одно и то же.

Человек не хочет просто быть. Но он не хочет и не быть. Он хочет со-быть, рядом быть, да не с каким то случайным бытием, а с Бытием как та­ковым. Расчет прост: будешь при Всеобщем, то и особенное раскроет свой смысл; будешь при Сути, то и несущественное расскажет и покажет себя. Таким образом, не существовать, и не несуществовать («Быть или не быть?»), а быть при-сути, присутствовать - желаннейшая цель человека.

Человеку трудно быть со-бытийным. Ему невыносимо при-сутствовать. При общении с Великим всегда - угроза: либо полностью потерять себя, и просто не быть, либо “обрести жизнь вечную”, стать наравне с Ним. Ему легко с Великим. При общении с Ним он впервые ощущает себя Чело­веком, а не “склоняющимся под ветром тростником”. Человеку нравится не­выносимая легкость со-бытия.

2. Идет человек по миру как по знакомой с детства улице. Надвое разделен его путь. На первой половине он только предвкушает грядущую встречу с самым важным, самым интересным. Здесь настоящее еще отделено от будущего. Самое значительное событие для него еще впереди. Какие только промежуточные цели он не ставит перед собой здесь, в миру. Но вот человек переходит какую-то невидимую грань своей жизни, он - во второй половине. Здесь настоящее уже не отделено от будущего. Для того чтобы быть здесь (во второй половине) ему нужно отказаться от достижения этих незначительных (потому - промежуточных) целей. И тогда, когда у него больше нет выбора «быть или не быть?», и тогда, когда этот выбор, наоборот, впервые только есть во всей своей первозданности, он вдруг разворачивается ко всему пройденному, к самому себе “ветхому” и радикально вопрошает: а зачем, собственно, все это?

По миру тогда идет все то, к чему он стремился ранее. Он от-пускает все, к чему привык и что приручил. Да, и ему самому самое время так отстраниться от мира, чтобы остаться наедине, и присмотреться, наконец, к себе самому. «Одиночество учит сути вещей, потому, что их суть то же одиночество» (И. Бродский). По миру идет здесь сам человек. И тот, кто только что горько сетовал: “Разорит меня какое-то предприятие (в смысле пустит по миру)!”, сам идет, сам разоряет, но уже самого себя. Купец, крестьянин, воин или государь достает тогда заветный сундучок, в котором заранее припрятана одежда нищего, и идет... навстречу со-бытию. И преисполнена его душа первозданной радости, так как событие уже здесь... Оно даже не рядом, а уже началось.

Конечно, спрашивать в такой предельности “а зачем, собственно, все это?» (начало антропологии присутсутствия) может только существо волею судеб оказавшееся на такой вершине мира, с которой просматривается убогость всего ничтожного и благородность всего великого. Догадывается ли тогда человек, что таким вопрошанием он буквально вынуждает себя занять место, о котором нельзя спросить “где оно находится?”, “что и как в нем расположено?” и “каковы намерения участников?”. Здесь место, где неприлична сама необходимость занять это место. И даже от нее он должен освободится. Здесь не выказывает никакой нужды, здесь Человек богат как сам... Бог. Это - место-присутствие человека в мире. Но как теперь пережить ему эту тяжесть быть притяжением всего сущее?

Ранее, в онтологии, два слова, два смысла: “со-бытие” и “при-сутствие” сливались. Там не ясно было еще, где их раздел. Бытие (ничто), суть (явление) никак не могли выразить то, что “в себе, через себя и для себя”. Первое было слишком просто, второе (в нахождении и участии) – слишком суетно. Только тогда, когда мы говорим “присутствие”, то здесь: 1. и то (или Тот) что, 2. и те, для кого это “что”, 3. и то (или тот (а)) из тех, для кого это “что” не суета, а сама суть. Последнее предполагает факт со-бытия, оно предполагает факт человека.

Присутствие бога как событие не переживают горы, звезды, растения и животные. Для них он - их внутренний смысл, имманентный закон. Для них в итоге он замирает во втором. Только человек готов воспринять его присутствие как событие, в полном объеме его “в себе, через себя и для себя”, только для него Бог субъект - “Тот”, а не то. Таким образом, антропология присутствия должна исходит из результата онтологии. К обнаруженной “трещинке” между присутствием и событием следует присмотреться. Может быть, это приведет к радикальному переосмыслению сущего? Ведь не случайно “самое-самое» (присутствие) позволило одному из всех, кто “при”, настолько приблизиться к себе, чтобы пережить со-бытие?

Если присутствию необходимо событие, то ему обязательно необходимо отказаться от одиночества своей титулованности. Да, «одиночество учит сути вещей», но присутствие больше одиночества. И учит оно - пониманию. Ему необходима сов­местность [3]. Возможен вопрос: зачем ему (ведь оно богато как сам...бог) допускать в то место, где безраздельно господствуешь, где все наполняешь только собой, еще и другое? Что даст ему такое со-общество, кроме общежитейских проблем?

Есть совместность, и есть совместность. Та совместность, о которой говорилось выше (в онтологии) – пирамидальная архитектура пребывающих и участвующих существ с вершиной в присутствии. Здесь же со-вместность совершенно иного рода. Здесь в одном месте два равнозначимых присутствия (бога и человека), причем каждое переживает другого как со-бытие. И если первая со-вместность тоталитарна, то вторая либеральна. Если в первой нет ничего на пределе, так как там безраздельно властвует одно, то во второй, благодаря обнаженности двух присутствий многообещающее молчание сменяется очень осторожным, но уже начавшимся, диалогом.

1. Бытие и время. М., 1997., с.12.

2. Ф. Наука логики. С-Пб, 1997., с.137.

3.Ж.-Л Нанси “О со-бытии” //в сб. Философия Мартина Хадеггера и современность. М.1991., С. 97

The relationship of the two fundamental categories of modern phulosophy, such as co-existance and co-beind are developed in this article.