Дневник Нестеренко Дмитрия Ксенофонтовича

Дневник Нестеренко Дмитрия Ксенофонтовича

Начат 12 сентября 1945.

Казань

1938 году в июне окончил 7 классов Бочатской НСШ. 13 августа 1938 г. поехал в Прокопьевск для сдачи экзамена в Горный техникум, который сдал и 1 сентября 1938 года приступил к занятиям… В сентябре 1940 г. был направлен в Ленинск-Кузнецк на практику в шахту, где я струсил, после чего под видом болезни взял отпуск до февраля 1941 года.

До февраля 1941 года проживал вместе с родителями на ст. Бочаты и работал кладовщиком в больнице. Время проводил прекрасно. В феврале приступил к учебе в гр.23 на бухгалтерскую специальность. В сентябре перешел на 3 курс в группу 77 на горно-электромеханическую специальность. В июле 1942 года окончил техникум и сдал экзамен за 4 курса обучения с отличными отметками.

4 июля 1942 года был мобилизован в РККА и направлен в Ленинск-Кузнецкое пулеметное училище, где находился до сентября 1942 года. В училище был командиром 1-го отделения 1-го взвода 3-й роты. Наша рота по строевой занимала 1-е место по училищу. Училище нам закончить не дали и отправили в Красноярск, в 78 сталинскую добровольческую бригаду сибиряков, где я был зачислен в отдельный пулеметный батальон, 1 роту, 2 взвод пулеметчиком 1-м номером.

В октябре 1942 года нас погрузили в эшелоны и отправили на фронт. Наш взвод сопровождал эшелон с авторотой нашей бригады и батальоном автоматчиков. Ехали на платформах, на которых стояли автомашины, а на них были установлены наши пулеметы. Стволы их грозно смотрели в зенит… Ехать было прекрасно. Погода стояла солнечная. На кузова машин натянули палатки, где и проживали на свежем воздухе. Рядом с нашей машиной стояла машина с морковью. Я столько ее уничтожил, употребляя в пищу! В других машинах была селедка, которую приносил нам связной командира взвода Гуськов, прекраснейший парень.

Однажды в кузове, под палаткой он пролил бензин от лампы – мы загорелись! Все выскочили! Я же остался и шинелью, на которой лежал, потушил огонь, тем самым предотвратил пожар эшелона. Поезд шел под Уральским хребтом, через туннель. Очень темно и жутко.

Как-то недалеко от Москвы поезд остановился прямо возле подсолнечного поля! Я и Гуськов побежали за подсолнухами, но были замечены дежурным по эшелону. Гуськова задержали и арестовали на 5 суток. Я же прибежал на площадку, спрятал подсолнухи в пулеметные коробки и сел чистить пулемет, потому меня и не опознали.

В конце октября приехали в Москву… Интересно наблюдать утром за аэростатами воздушного заграждения!… В 3-х километрах от Москвы нас высадили и поместили в бараки, где мы жили недели две и занимались практикой - стрельбой из пулемета. Ходили всем батальоном в г. Москву, в баню. Город прекрасный, даже не заметно разрушенных домов, но в баню привели нас скверную, и теплой воды не было. Возвратились ночью и очень усталые. Здоровье было у меня прекрасное, и ни на каких трудностях я не останавливался. Все переносил хорошо.

В начале ноября наш взвод вместе с минометчиками был погружен в эшелон, и повезли нас в направление Торжка. Ехали так же, на платформах, пулеметы на кузовах. На эшелон никто не нападал. В Калинине мылись в бане-поезеде. Баня очень хорошая – подарок Туркестана! Недалеко от Калинина нас выгрузили с поезда, и мы в течение 7 суток шли по болотистой дороге, устланной деревянным накатом. Была осень, а потому дождь о нас не забывал и изрядно поливал. Пулеметы везли на лошадях, а вещмешки несли сами. Километров за 20-30 до места назначения лошади стали, поэтому пришлось отстать от колонны и ночевать и ночевать в квартире. Это было очень большое удовольствие – уснуть на полу в комнате.

На второй день кое-как доехали до места расположения части, которая торчала в болотистом лесу. Нам приказали охранять штаб бригады. Мы находились от фронта км в 20-25. По прибытию на место сразу же соорудили шалаш, куда сложили винтовки, гранаты и где разожгли костер. Дрова были сухими, и пламя взлетело так, что в миг шалаш из соснового лапника буквально вспыхнул! Все, кто в нем был, и я в том числе, выскочили и стали шалаш растаскивать, хватая винтовки и гранаты! К счастью, оружие извлекли без взрывов. После этого стал вопрос: где ночевать? Решили: в ту же ночь построить для взвода две землянки, сразу и принялись. К утру землянки были готовы. Мы в них расположились и успели отдохнуть. В землянке построили печь из кирпичей и вставили окно. Пулеметы установили на столбы, стволы смотрели в зенит. У пулеметов посменно дежурили. Однажды кто-то из наших ребят пошутил и вытащил у моей винтовки затвор, который не отдавал в течение 2-х дней. Я думал, что его утерял, а поэтому очень струсил. Но затвор возвратили.

Прожили мы возле штаба бригады несколько дней. Потом нам предложили отодвинуться метров на 800, чтобы не демаскировать штаб пулеметами, а землянки не трогать, не разрушать, так как им они нравились. Мы разломали печи, кирпич забрали, вытащили окно и уехали от штаба метров на 1000. Установили пулеметы и построили для взвода обратно две землянки.

Немецких самолетов ежедневно пролетало над нами очень много, по которым я лично бил из пулемета, но ни разу, по-видимому, не попал. Так что сбить самолет не приходилось. Примерно в конце октября приехал наш батальон, который следовал отдельно от нас. Пройденный нами путь от железной дороги за 7 дней он преодолел за 15. Расположился батальон в 800 метрах от нашей землянки. Недели две мы жили отдельно от батальона. Праздник 7 ноября встречали не очень, неважно. Дали нам по 100 гр. Водки, и был митинг. После праздника нам приказали расположиться при батальоне. Бросили мы обжитые землянки, переехали, сделали третью на новом месте. Но она оказалась неважной: было в ней темно и сыро. Жили вместе с батальоном до середины ноября. Выпал снег. Пулеметные тачанки переоборудовали на сани, с них же пулеметы установили на лыжи. Навалились холода, и на посту в ботинках и шинели пробирало до костей. Потом пришел приказ «Выступить!»

В ту же ночь мы погрузили пулеметы на сани и двинулись на передовую. Фронт проходил возле города Белый, за который шли бои. Выдали нам по дороге рукавицы и валенки, и через ночь… мы вступили в соприкосновение с противником. Первой потерей нашего взвода стал пулеметчик 1-й номер Емельянов, мариец. Ему во время привала миной оторвало кисть руки.

А на вторые сутки наша пулеметная рота была придана стрелковому батальону и брошена в бой. Бой был горячий. Дрались за деревню. И взяли ее при поддержке «Катюш». А от деревни остались торчать только трубы. Раненых было много. С нашей роты только – несколько человек. Погода стояла очень холодная. И без фуфайки и теплых брюк – хоть помирай. Временно мы заняли оборону, наш пулеметный расчет – на краю деревни. Ни одного домишки, погреться совершенно негде! Днем же роту сняли и перебросили во второй эшелон, где мы соединились с батальоном. Несколько дней и ночей задувал нас буран. Он доставал из-под наших ребер последнее тепло. Это было нетрудно под открытым небом.

После этого нас придали другому стрелковому батальону, и наступали мы на другую деревню, занятую немцами. Подходили к ней лесом. Разведка была плохая. И немецкие автоматчики встретили нас. Мы вернулись. Расположились неподалеку в лесу. Заночевали на снегу, а на утро снова пошли в наступление и снова встречены были губительным огнем. Залегли.

В этом бою было очень много потерь: от нашего взвода остались я и мой второй номер. Все остальные были убиты или ранены. Были ранены пулеметчики татары Илалов и Мессаров. Они хотели перенести пулемет через поляну и только вышли на нее, как дважды выстрелила «кукушка»! Обоих тяжело ранило: одного – в голову, другого – в живот. Я заметил, откуда вела огонь «кукушка», с какой, примерно, группы деревьев, ударил по ним из пулемета, и сразу же с самого густого из них свалился фриц. Был в числе убитых Гатиятуллин и другие, фамилии их уж забыл. В щит моего пулемета попала очередь немецкого автоматчика. Сразу же пулемет толкнуло назад, но щит не пробило. Быстренько я сменил позицию, передвинулся под сосну… К концу дня из нашего взвода остались трое – я, мой второй номер и помкомвзвода Ложкин, старший сержант с Ивановской области, с которым я был не в ладах и часто ругался. Вечером Ложкин попросил у меня прощения и сказал: «Давай, забудем все нервы, и если кого из нас ранит, то помогать друг другу…» На что я согласился…

Немец вел огонь только разрывными и трассирующими, и когда пули, соприкасаясь с ветками, разрывались, то создавалось жуткое впечатление, будто в лесу за каждым кустом, за каждым стволом, даже ближе, рядом с тобой, но невидимый, немец почти в упор стреляет в тебя! А перед нами был подлесок, тонкий, молоденький и потому без труда скошенный минным и автоматным огнем так, что осталась только «стерня»… К вечеру старшина Ушаков из Новосибирска принес нам на взвод ведро каши и половину мешка сухарей, а со взвода осталось всего 3 человека, поэтому мы наелись досыта и половину вещмешка еще насыпали сухарей… Ушаков, возвращаясь в тыл, взял тело пулеметчика и дорогой был ранен… Оставаясь на ночь, мы лежа выкопали небольшой окопчик, в котором и находились. Ночь была очень холодной, а у меня не было ватных брюк, и потому лежать не было возможно, так как отморозишь ноги, вставать нельзя, так как немец вел ураганный огонь. А у меня был перевязочный пакет, и я намотал на ноги бинт, после чего мне стало немного лучше.

В ночную темноту, в лесу, под ураганным огнем противника, ведущего огонь трассирующими и разрывными пулями, в небольшом окопчике, двоим было очень жутко, так как создавалось впечатление, что мы окружены, потому что разрывные пули, задевая о ветки, разрывались, и создавалось впечатление, что противник ведет огонь рядом и сзади тебя, а поэтому я со вторым номером (остальные были убиты или ранены) приготовили к бою гранаты для отпора противнику. Я открыл огонь, который вел несколько минут. Противник, по-видимому, засек меня и накрыл ураганным огнем. Я замолк и залег в окопчик. Тут же окопчик вместе со мной забросало ветками, скошенными пулями, и присыпало выбитой ими же землей.

В таком положении, под огнем на сильном морозе, мы оборонялись в течение 4-х дней. Очень жутко, особенно ночью: справа и слева стоят четыре пулемета, а людей возле них нет – все перебиты… Был раненый, который стонал и кричал, поэтому к нему поползла медсестра… девушка на моих глазах была убита. К этому раненому, чтобы его спасти, подползали еще два бойца и тоже остались лежать на снегу: бил снайпер.

Дней через 5 нас сменил гвардейский батальон, а остаток нашей роты отвели во второй эшелон и обещали дать отдых и пополнение. Целую ночь нас водили недалеко от фронта, и я очень устал. При малейшей остановке сразу ложились на снег и засыпали. Не разбуди кто-нибудь из ребят, – безусловно б замерз... На утро мы узнали, что батальон, сменивший нас в обороне, под давлением немцев отступил… Да, если б мы оставались там, то бы так и остались, погибли: нас было очень мало… Два бойца из нашего батальона во время боя куда-то уходили и вернулись только после боя, а поэтому их командир поставил у дороги и лично расстрелял. Вот цена жизни и человека – этого требует фронт – это необходимо для укрепления дисциплины. После того, как мы прошли несколько километров вдоль фронта, нам сделали привал, и я с ребятами разместился у одной из разрушенных землянок, которых на фронте встречалось очень много. Кушать очень хотелось, но не было чего. Тогда ребята застрелили лошадь нашего взвода, которая от истощения еле передвигалась. Сняли с нее шкуру и начали варить мясо «махан». Варил мой второй номер. Пока тушу не растащил народ из других подразделений, наши отрезали от нее в запас заднюю ногу. Только мясо закипело, - команда: «Выступить!» Я думал, что нас переведут куда-нибудь в другое место, и поэтому ведро с мясом привязал к пулемету. Он был на лыжах, и мы потащили его за собой. Второй номер – фамилию его забыл – прихватил и конскую ногу, завернул в плащ-палатку и тоже взял с собой. Командир взвода нам приказал бросить мясо: мы, мол, вступаем в бой. Но мы не поверили и продолжали везти. Бросили ногу, когда начался минометный обстрел. Ведро с недоваренным мясом зарыли под куст с той целью, что тот, кто останется живым, после боя найдет его и доварит.

Бой был горячим. Немец нас накрывал минным шквалом и добавлял еще пулеметным огнем. Огненные трассы освещали поле. Погода стояла буранная, холодная. Мой командир отделения менял огневую позицию и, когда передвигал пулемет, был убит. Славный был парень. Он помогал нам везти пулемет, подталкивал сзади, а я со вторым номером тащили орудие спереди. Мы установили его и открыли огонь по противнику, находившемуся от нас в 600 метрах. Справа от меня стоял еще пулемет стрелковой роты, но он не работал. Немец снова меня засёк и тут же накрыл минометным залпом. Мины рвались очень близко, одна разорвалась перед носом, метрах в 1,5 – меня оглушило, а мой второй номер застонал, ему осколок попал в зад. Перевязать его было нельзя, рана небольшая, и он пополз в тыл без перевязки, очень довольный собою. Я остался у пулемета один. Патронов было всего две коробки. Бил очередями, и после каждой сыпались на меня десятки мин. Думал, вот-вот, накроет тебя прямым попаданием. Мина издает при полете типичный свист. Осколки сыпятся вокруг тебя и врезаются в снег. Полы моей шинели были пробиты в нескольких местах.

Ночь, огонь, стон, крик, холод – жуть.

Наступление из-за сильного огня заглохло. Много ребят побило минами. В полночь я снова ударил из пулемета по немцам, и снова меня засекли минометчики. Местность, по-видимому, ими была пристреляна. Снова вокруг рвались мины. Видя такое положение, я поднялся огрызнуться парой очередей и потянулся перезарядить пулемет. Только взялся левой рукой за ленту, как мою руку отбросило в сторону! Боли сначала не ощутил. Посмотрел на руку и увидел кровь, и отсутствие безымянного пальца, и мизинец повис на коже. Понял, что ранен осколком. Из сумочки достал перевязочный пакет и забинтовал руку. Оставил пулемет с подносчиком патронов, а сам побежал в тыл и доложил о ранении командиру взвода.

(На этом дневниковая запись обрывается.)

*