Прототипический подход к категоризации и номинации нечётких сущностей

ПРОТОТИПИЧЕСКИЙ ПОДХОД К КАТЕГОРИЗАЦИИ И НОМИНАЦИИ НЕЧЁТКИХ СУЩНОСТЕЙ

Киевский национальный университет имени Тараса Шевченко

[e-mail]

В повседневной жизни человек постоянно сталкивается с необходимостью категоризации объектов окружающей его действительности для осуществления различных видов деятельности. Именно поэтому и возникает необходимость категоризации новых объектов, с которыми индивид неизбежно соприкасается. Операция категоризации отражает реальную ментальную способность человека [Rosch 1978; Лиепинь 1986]. Она напрямую связана с выявлением сущностных свойств определенных предметов, явлений, состояний, действий, признаков и их оценкой [Barsalou, et al 1998; Rehder 2003], которые взаимодействуют с процессами обработки полученной информации и ее интерпретации, а следовательно, оценки в соответствии со своими целями, задачами, желаниями, устремлениями и условиями, в которых действует [Кубрякова 2006: 4-13]. О каких бы сущностях не шла речь, мы обращаемся к категориям, наличие которых в сознании индивида позволяет нам определять, каким образом и до какой степени неизвестная ранее сущность отвечает его требованиям, и как / когда он может на нее полагаться, т. е. использовать в своих целях. В целом же, что процесс категоризации можно представить как «сегментацию и комбинацию» [Gershkoff-Stowe, Goldin-Medow 2002: 402], в результате действия которых происходит объединение неких ментальных репрезентаций в группы (т. е. категории, понимаемыми основателем прототипического подхода Э. Рош [1978: 30] как ряд объектов, которые считаются эквивалентными) открытого характера, с последующим заполнением этих образований новыми сущностями [Medin, Heit 1999: 104], имеющими определенное сходство (функциональное, содержательное, формальное или даже ситуативное [Colcombe, Wyer 2002]), основанное на знаниях онтологии мира и эмпирическом опыте его познания и взаимодействия с ним [Болдырев 2003: 54], чувствах, эмоциях индивида [Sobel 2001: 33] или наличии причинно-следственной связи [Rehder 2003] с прототипом - наиболее полно отражающим свойства данного ряда и являющимся его характерным представителем с позиций социума [Rosch 1978: 36] в аспекте стереотипизации процесса восприятия и последующей номинации познаваемых сущностей. Наиболее существенными признаками для определения понятия прототип являются: 1) наибольшая специфичность – концентрация специфических признаков объекта; 2) способность к воздействию на производные варианты; 3) наиболее высокая степень регулярности функционирования [Бондарко 2003: 18]. Поэтому, прототип – это эталонный репрезентант эталонный вариант определенного инварианта среди прочих его представителей (вариантов) [Бондарко 2002: 265]. Собственно благодаря существованию таких мыслительных и языковых категорий и происходит познание человеком мира и самого себя. Кроме того, индивиды имеют возможность наилучшим образом с помощью ментальных репрезентаций воссоздать структуру окружающего реального мира [Zelinsky-Wibbelt 2000: 13] или возможного, увидеть себя и свое место в нем. При этом, какой бы уникальной не казалась некая сущность, «механизм бытия … ориентируется на универсализирующее понятие» [Лиепинь 1986: 149], выводя из фокуса своего внимания несущественные свойства и качества [Ирисханова 2007: 72]. Обусловленные социальной и этнокультурной практикой потребности и интересы субъекта ориентируют его внимание, побуждая с помощью познавательного и оценочного процессов искать пути обеспечения своей жизнедеятельности. Поэтому направленность субъекта оценки непосредственно определяется его потребностями, интересами и в результате этого относительно узка.

Поскольку речемыслительные процессы отражают не только знания, но и отношения к ним в социуме, то они фиксируют распространенные в нем стереотипы как нормы сравнения. Под стереотипом понимается форма целостной, системной деятельности мозга, проявляющаяся в сознании и поведении индивидов в виде фиксированного порядка условно рефлекторных действий, которые регулируются на глубинном ментальном уровне общественного сознания и формируются в процессе развития общества [Михайлова 2004: 133-134]. Норма неизбежно включает понятие ординарного уровня и отклонение как в одну, так и в другую сторону от него. Нормативный ориентир не обязательно осознается в процессе восприятия объекта, но учитывается индивидами в деятельности, которую оно обеспечивает. Рассматривая предмет или явление, мы сталкиваемся с видовой нормой, сравнивая однородные сущности; нормой пропорции при сравнении положения в пространстве и соотношений параметров определенного признака; нормой ожидания; ситуативной нормой, зависящей от конкретных особенностей ситуации. Понятие нормы, относительно которой определяется асимметрия объектов, оказывается связанной с когнитивными способностями индивида и отражает антропоцентрическую ориентацию пространственной, временной и ценностной оси. Индивидуальные же отличия в понимании нормы предполагают указание на интерпретацию оценочного суждения, поскольку оценка наиболее подвержена воздействию ситуативных факторов и зависит от основных черт языковой личности (в частности, языковой способности, коммуникативных потребностей, коммуникативной компетенции, языкового сознания, речевого поведения [Карасик 2003: 24], коммуникативного сознания [Стернин 2002: 21], включающих этнокультурные, социальные, гендерные, возрастные и региональные параметры). Элементами индивидуального сознания являются практические знания, составляющие жизненный опыт человека, а также его воображение — особенности восприятия, моторной активности, культуры, ментальной образности. В зависимости от степени развитости указанных качеств в сочетании с важностью некой сущности, т. е. активизацией всех знаний в данный момент времени, индивид может существенно детализировать выделенные категории на основе функций предметов, их местоположения, качества и основных характеристик. Итак, любая форма, состояние или действие обладают инвариантным признаком воспроизводимости в определенных пределах, способствуя тому, что образ, ассоциируемый с конкретными показателями, закладывается в память индивида. На этой основе и происходит идентификация неких сущностей, т. е. их категоризация.

От четкости восприятия мира зависит, насколько точно отражается фрагмент действительности в языке. Как и все мыслительные процессы, категоризация, как правило, имеет вербальную репрезентацию, позволяя человеку проявить свою позицию по различным вопросам жизнедеятельности, а также облегчить контакты в рамках социума, поскольку члены общества соотносят знания о существующих категориях в процессе общения, что способствует взаимопониманию между ними. Динамичность же отражаемого мира бросает вызов нашему сознанию и позволяет людям именовать окружающую действительность неточно, т. е. приблизительно, хотя и максимально адекватно нашему восприятию, основанному на жизненном опыте и бытующих этнокультурных и социальных стереотипах. При этом важную роль играет оценка анализируемых предметов и явлений, которая базируется на когнитивных (отражательных) и коммуникативных (отраженных) параметрах индивида как языковой личности. Их взаимодействие проявляется в том, что лишь в процессе коммуникации обеспечивается необходимая передача и сохранение полученной и обработанной информации. Процесс общения при этом представляет результаты познавательной деятельности индивида в вербализованной форме.

Однако, не всегда категоризация окружающего мира бывает успешной в смысле четкости разделения мира на элементы и установления между ними связей и отношений: сходства, тождества, различия, принадлежности, последовательности и т. п. В реальных ситуациях познания окружающего мира мыслительные операции поиска сходства, тождества и подобия, не всегда отличаются особой точностью, а характеризуются значительной ролью субъективности. В повседневной жизни наряду с четкими распространены и нечеткие категории, богатые деталями, которые не всегда могут быть повторены, т. е. индивидуальные или существующие только в комбинации, либо представляющие гештальты более высокого уровня абстракции (например, стиль, интонация, облик) [Homa, et al 2001: 469]. Для последних удачным является термин субъективные категории, поскольку особую важность для их определения приобретают индивидуально-психологические особенности восприятия мира индивидом (ср. [Григорьев 2004:; Гуреев 2005]). Отметим и размытость форм ряда объектов, что составляет трудности определения их границ (см. подр. [Channel 1994; Morreau 2002]); наличие явлений, процессов, состояний и действий с чертами нескольких категорий. Для их категоризации необходим более детальный, возможно всесторонний анализ (fine tuning) рассматриваемых сущностей [Rumelhart, Norman 1978: 47], задействующий разные уровни абстракции [Smith, et al 1978: 142 – 143]. К примеру, это касается русалки, водяного, лешего, вампира и прочих вымышленных существ, которые вызывают особые проблемы в ходе их категоризации, возникающие вследствие особенностей отражения человеком реального или вымышленного мира, а именно, получения, обработки и хранения информации. Именно поэтому можно говорить о категоризации не столько самих объектов, сколько информации о них [Sobel 2001: 33]. Причем, если суждение носит негативный характер, мы можем прибегнуть как к полной негации (Это – не животное; It’s not an insect), так и частичной, «завуалированной» негации, в которой снимается ее категоричность (Возможно, это – не рыба; Maybe, it’s not a fruit). Это в первую очередь касается контрастных категорий, которые находятся на одном уровне абстракции и принадлежат единой обобщающей категории, служащей общим прототипом и являющейся ядром категоризации [Ameel, Storms 2006: 403 – 404] (например, курица и гусь = птица, автомобиль и велосипед = транспортное средство). Проблемы, которые возникают из-за незнания членов социума соотношений единиц основного (basic) та субординарного (subordinate) [Riley 2007; Taylor 2003] уровней категоризации, хорошо знакомы нам, сравним, к примеру, семантику единиц ксерокс в русском языке с Xerox и a copier в английском.

Вместе с тем, если нечто является подобным или схожим с некой близкой или имеющей отношение к рассматриваемой сущности (bird-likeness, vegetable-likeness, ср. birdy birds и vegetabley vegetables [Aitchison 1998] как наиболее типичные представители категорий), которое и составляет основу определенной прототипической категории [Zhang 1998: 15]. Иными словами, «птичность» выступает основой утверждения, что малиновка, курица, пингвин и летучая мышь относятся к категории птиц. На основании ее наличия у разных перечисленных видов, можно утверждать, что малиновка – это птица; курица менее характеризуется как птица; пингвин – еще меньше, а летучая мышь вообще птицей не является. Корову же, к примеру, никак нельзя отнести к категории птиц на основании отсутствия у нее даже отдаленного свойства, им присущего. Если же идти от отрицания наличия свойств птицы у перечисленных видов, то корова – совсем не птица, летучая мышь – почти совсем не птица, а пингвин – не совсем птица. Данная градация отражает сложный механизм категоризации мира, базирующийся на его восприятии. К примеру, сложности могут также возникнуть с определением и последующей номинацией напитка по вкусовым качествам, рецептуре приготовления, составу, цвету, содержанию алкоголя (молоко, чай, кофе, кефир, вино, пиво) или марки пива по вкусу, цвету, упаковке (Очаковское, Клинское, Три медведя, Сибирская корона, Staropramen, Bavaria, Holsten, Tuborg), с отнесением автомобилей к разным маркам по дизайну, сборке, функциям (Москвич, Лада, Запорожец, Нива, Таврия, Renault, BMW, Volkswagen, Chevrolet, Audi), одеколонов – по запаху (Axe, Chanel, Armani, Hugo Boss) и т. д. Если же нам необходима более детальная классификация неизвестного и нечеткого, с нашей точки зрения, предмета. К примеру, вопрос об отнесении напитков Longer, Burn, Pepsi, Coca-Cola или Байкал к алкогольным или безалкогольным может быть решен лишь после ознакомления с их составом, поданным на этикетке. Наличие же, так называемых, слабоалкогольных напитков размывает границы наших представлений об алкоголь содержащих напитках. Кроме того, наши знания о пиве как об алкогольном напитке приходят в противоречие с существованием пива как безалкогольного напитка (напр., Балтика 0).

Итак, к числу наиболее сложных проблем когнитивистики относится выделение естественных категорий тех сущностей, для которых необходим учет целого ряда критериев. Более детальный анализ необходим также для категоризации явлений, процессов, состояний и действий, сочетающих в себе целый ряд различных признаков. Результаты их изучения позволяют выделить кластерные категории, что даёт возможность учесть каждый из рассматриваемых признаков. К примеру, как кластеры выступают определение напитка по вкусовым качествам, рецептуре приготовления, составу, цвету, содержанию алкоголя. Их использование служит основанием выделения водки, вина, пива и других напитков как кластерных субстанций.

Иными словами, происходит выделение нескольких фигур [Langacker 1990], схожих с предметом категоризации. Такой «пучок» критериев должен полностью совпасть для определения некой сущности как элемента определённой категории. Зачастую же происходит лишь приближение к выделенной фигуре, к примеру, в категоризации decaffeinated coffee как кофе, что приходит в противоречие с нашими знаниями о данном напитке, который должен содержать кофеин.

Появление у известных предметов, явлений и т. д. новых свойств, равно, как и создание новых ставит перед человеком две проблемы: ментальную (под какую категорию подвести новую сущность) и, связанную с ней, вербальную (в какой языковой форме закрепить результат операции категоризации). Возможны случаи, когда полученные новые знания изменяют бытовавшие ранее представления о членах определённой категории, что приводит к необходимости перекатегоризации, т. е. мыслительной операции, в результате которой изменяются контуры мира, в котором мы живём. Так, прошедший ХХ и начало XXI века, не только подарил человечеству холодильник (морозильную камеру, сумку-холодильник), телевизор (3D телевизор, домашний кинотеатр), пылесос (моющий пылесос), компьютера (ноутбук, нетбук, IPod), Интернета (Skype, ICQ, социальные сети) и т. д., но значительно расширил наши представления о телефоне, дав возможность использовать его не только как средство мобильного дистанционного общения, но и передачи данных неголосовым путём, выполнения функций будильника, фонарика, калькулятора, радио, диктофона, записной книжки, компьютера, фотоальбома, фотоаппарата и даже видеокамеры. Такие изменения размывают категориальные границы, заставляя нас задумываться о выделении новых категорий. Поскольку, «естественные категории объединяют такие единицы, признаки которых, повторяясь попарно, не повторяются по своему полному набору у каждого из их членов» [Кубрякова 2004: 310]. Перекатегоризации подверглись даже наши знания о цветах – василёк может быть белого или розового цвета, хризантема – зелёного; о фруктах – появились инжирный персик, абрикосовый нектарин и многое другое. Безусловно, в данных случаях изменение отдельных категориальных характеристик не привело к признанию необходимости создания новых категорий, однако накопление новых показателей способно отразиться не только на номинации новых сущностей, но и вывести их в отдельную категорию. На этом пути находится мобильный телефон, который уже противопоставляется стационарному телефону, да ещё и стал основой образования новых слов (мобильник, мобилка), что свидетельствует о возможности выделения такого вида средства передачи информации в особую категорию. Более того, изобретение ХХI века, I-Phone, позволило нам познать новый тип контакта «человек – техническое средство». Такой путь представляется закономерным, т. к. поможет индивиду решить задачу адекватной и экономной формулировки понятий, суждений и умозаключений в дискурсивной деятельности.

Когнитивная операция перекатегоризации отражается не только в номинации, но и непосредственно используется для анализа языковых категорий, что полностью согласовывается с динамическим характером языка как постоянно развивающейся системы. В ее границах возможно пополнение одного классификационного ранга за счёт другого.

Нельзя не согласиться с Дж. Лакоффом [1987: 180], который справедливо отмечал необходимость расширения спектра объектов, подлежащих категориазции, и разработки способов категориального описания нефизических сущностей, к примеру, эмоций, языка, социальных институтов и т. п. Концептуальная структура таких объектов не может рассматриваться как обычное отражение природы, поэтому определение их категориальных атрибутов даёт возможность отразить когнитивные структуры, которые существуют в сознании человека.

Из-за неспособности или нежелания проведения более детальной категоризации, индивид отсылает неизвестную ему сущность в состав более высокой единицы в ментальной иерархии, т. е. более высокого уровня абстракции (средство передвижения, артефакт, food, animal), или использует единицы диффузной семантики [Василюк 1990], имеющие чрезвычайно широкое, практически абстрактное значение (вещь, предмет, thing, affair). Их использование связано с проблемами, которые возникают не только на основном (basic) или субординаивном (subordinate), а и на суперординативном (superordinate) уровнях категоризации. Именно на основном уровне находятся прототипы категориальных классов, однако каждый из них даёт возможность проводить сегментацию опыта, в основу которого находится расширение дифференциальных черт категорий. Для сущностей, выделяемых на основном уровне, существует возможность приобретения атрибутов, идентификации по разным признакам. Такая когнитивная категоризация выступает неотъемлемой частью языковой компетенции индивида и используется для категоризации нечётких сущностей.

Именно поэтому в реальных ситуациях познания окружающего мира мыслительные операции поиска сходства, тождества и подобия, не всегда отличаются особой точностью, а характеризуются значительной ролью субъективности (an old-looking man, a box-like kite и т. д.). Таким образом, происходит своеобразное сравнение двух сущностей – инвариантной (известной, базовой) и новой, обладающей размытыми свойствами. Итак, для номинации неких сущностей задействуются следующие стратегии: использование лексической единицы с абстрактной семантикой (Suddenly one of the shell-like things unfurled insectile wings [S. Sheldon]); сохранение в языковом воплощении указания на предмет сравнения (Edward – you’re icy cold [A. Christie]; My mouth was as dry as stone and I had trouble speaking [S. Leighton]; “It’s not going to be a damned bit like the lion,” Wilson told her [E. Hemingway]); представление как инварианта с несущественными, градуированными отклонениями (I thought he was a skater because he dressed kinda like that [G. Wilder]).

Фокусировка на свойствах нечёткой сущности свидетельствует о сложностях ее категоризации и вербализации языковыми средствами. Именно из-за их отсутствия возникает «номинативный сбой». При этом, данные свойства, как правило, воспринимаются как нечеткие, поскольку они отличаются от инвариантных. Итак, о референциальной нечеткости, т. е. отсутствии у нас четких представлений о границах познаваемой сущности можно говорить не только в случае необходимости уточнения ее номинации (It’s kind of a dress), но и при обозначении нечеткого, размытого, недискретного количества (She lives about 10 miles from here) или признака (The girl looks rather glamorous).

В целом, механизм категоризации основывается на ассоциативном восприятии окружающего мира и «работает» в направлении поиска некой нормы, наиболее полно соответствующего ключевым параметрам рассматриваемого объекта. Индивид пытается четче представить контуры некой сущности, выйти из «когнитивно-номинативного тупика», максимально чётко вербализовать свою интенцию. При неудаче первичной категоризации объекты нуждаются в более детальной оценке, поэтому индивиду приходится прибегать к их приблизительным описаниям, т. е. своеобразной как бы категоризации. Данное явление мы называем вторичной категоризацией, которая действует как механизм восприятия свойств нечетких сущностей на фоне неудачи первичной категоризации.

ЛИТЕРАТУРА

1.  Болдырев и прототипы в системной и функциональной категоризации английского глагола // Проблемы функциональной грамматики. Семантика инвариативности / вариативность. – СПб: Наука, 2003. – С. 54 – 74.

2.  Бондарко значения в системе функциональной грамматики: На материале русского языка. - М.: Языки славянской культуры, 2002. – 736 с.

3.  Бондарко и прототипы в системе функциональной грамматики // Проблемы функциональной грамматики. Семантика инвариативности / вариативность. – СПб: Наука, 2003. – С. 5 – 36.

4.  Василюк и фразеологизмы диффузной семантики в современном английском языке: Автореф. дис. … канд. филол. наук: 10.02.04 / Киевск. гос. пед. ин-т иностр. яз. – К., 1990. – 20 с.

5.  Григорьев лексических категорий в сознании носителя языка. – М.: Изд-во ИЯ РАН, 2004. – 180 с.

6.  Гуреев субъективности в когнитивной лингвистике // Известия РАН. Серия литературы и языкаТ. 64. №1. – C. 3 – 9.

7.  Ирисханова анализ и процессы дефокусирования // Концептуальный анализ языка: современные направления исследования. – М. – Калуга: ИП , 2007. – С. 69 – 80.

8.  Карасик поведение и типы языковых личностей // Массовая культура на рубеже ХХ – XXI веков. – М.: Гнозис, 2003. – С. 12 – 25.

9.  Кубрякова и знание. - – М.: «Языки славянской культуры», 2004. – 560 с.

10.  Кубрякова мира в сознании человека и словообразовательные категории как их составляющие // Известия РАН. Сер. литературы и языка. – 2006. – Т. 65. № 2. – С. 3 – 13.

11.  Лиепинь ориентации познания. – Рига: Зинатне, 1986. – 210 с.

12.  Михайлова средства в формировании стереотипов // Человек лживый / HOMO MENDAX. – М. – Тверь: Изд-во ТГУ, 2004. – С. 131 – 137.

13.  Стернин сознание, коммуникативное поведение и межкультурная коммуникация // Межкультурная коммуникация и проблемы национальной идентичности. – Воронеж: Изд-во ВГУ, 2002. – С. 15 – 27.

14.  Aitchison J. Bad Birds and Better Birds: Prototype Theories // Language. Readings in Language and Culture. – N. Y.: Sage, 1998. – P. 5 – 16.

15.  Ameel E., Storms G. From Prototypes to Caricatures: Geometrical Models for Concept Typicality // Journal of Memory and Language. – 2006. – Vol. 55. №3. – P. 402 – 421.

16.  Barsalou L. W., Huttenlocher J., Lamberts K. Basing Categorization on Individuals and Events // Cognitive Psychology. – 1998. – Vol. 36. № 3. – P. 203 – 272.

17.  Channel J. Vague Language. – Oxford: Oxford University Press, 1994. – 226 p.

18.  Colcombe S. J., Wyer R. S., Jr. The Role of Prototypes in the Mental Representation of Temporally Related Events // Cognitive Psychology. – 2002. – Vol. 44. №1. – P. 67 – 103.

19.  Gershkoff-Stowe L., Goldin-Medow S. Is There a Natural Order for Exploring Semantic Relations // Cognitive Psychology. – 2002. – Vol. 5. №3. – Р. 375 – 412.

20.  Homa D., Smith C., Macak C., Johovich J., Osorio D. Recognition of Facial Prototypes: The Importance of Categorical Structure and Degree of Leaning // Journal of Memory and Language. – 2001. – Vol. 44. №2. – P. 443 – 474.

21.  Lakoff G. Women, Fire and Dangerous Things: What Categories Reveal About the Mind. – Chicago and L.: The University of Chicago Press, 1987. – 614 p.

22.  Langacker R. W. Concept, Image and Symbol: The cognitive basis of grammar. – B.: Mouton de Gruyter, 1990. – 395 p.

23.  Medin D. L., Heit E. Categorization // Cognitive Science. – San Diego, Calif.: Academic, 1999. – P. 99 – 144.

24.  Morreau M. What Vague Objects Are Like // Journal of Philosophy. – - 2002. – - Vol. XCIX. №7. – P. 333 – 361.

25.  Rehder B. Categorization as Causal Reasoning // Cognitive Science. – 2003. – Vol. 27. № 5. – P. 709 – 748.

26.  Riley J. A. Mental representations: Reference and Definiteness // Journal of Pragmatics. – 2007. – Vol. 39. №5. – P. 831 – 871.

27.  Rosch E. Principles of Categorization // Cognition & Categorization. - Hillsdale, N. J.: L. Erlbaum Associates, 1978. – P. 27 – 48.

28.  Rumelhart D. E., Norman D. A. Accretion, Tuning, and Restructuring // Semantic Factors in Cognition. – Hillsdale, N. J.: L. Erlbaum Associates, 1978. – P. 37 – 54.

29.  Smith E. E., Balzano G. J., Walker J. Nominal, Perceptual, and Semantic Codes in Picture Categorization // Semantic Factors in Cognition. - Hillsdale, N. J.: L. Erlbaum Associates, 1978. – P. 137 – 168.

30.  Sobel C. P. The Cognitive Sciences: An Interdisciplinary Approach. - L.: Mayfield Publishing Co., 2001. – 327 p.

31.  Taylor J. R. Linguistic Categorization: Prototypes in Linguistic Theory. – Oxford: Oxford University Press, 2003. – 308 p.

32.  Zelinsky-Wibbelt C. Discourse and Continuity of Reference. Representing Mental Categorization. - B., N. Y.: Mouton de Gryuter, 2000. – 354 p.

33.  Zhang Q. Fuzziness – vagueness – generality – ambiguity // Journal of PragmaticsVol. 29. №1. – P. 13 – 31.

АННОТАЦИИ

Статья основывается на прототипическом подходе к категоризации и номинации неизвестных ранее сущностей, которые наделены нечёткими признаками. Основное внимание уделено раскрытию особенностей когнитивной операции сравнения как механизма категоризации таких сущностей. Обосновано необходимость выделения вторичной категоризации как важной части выявления признаков неизвестных ранее сущностей, что позволяет человеку максимально адекватно вербализовать результаты познания мира.

Ключевые слова: прототип, стереотип, норма, категориазция, вторичная категориазция, когнитивная операция сравнения, номинация.

The article is grounded upon a prototype approach for categorizing and naming unknown entities possessing indistinct qualities. The main attention has been drawn to singling out specifics of comparison as a cognitive procedure and categorizing mechanism engaged while dealing with such entities. The necessity of secondary categorization as an integral part of analyzing the unknown entities’ qualities has been highlighted. The existence of this phenomenon allows a human to perform an adequate verbalization of cognizing the world.

Key words: prototype, stereotype, norm, categorizatioin, secondary categorization, cognitive procedure of categorization, designation.