КНИГИ,
О КОТОРЫХ СПОРЯТ
Уважаемый читатель!
В этом мире много интересных книг. Однако у каждого человека свои взгляды на мир. Если Вам кажется скучной какая-нибудь книга, это совсем не значит, что она не понравится кому-то другому.
Предлагаем Вашему вниманию отрывки из произведений, о которых точно нет однозначного мнения, как у литературных критиков, так и у обыкновенного читателя.
Это книги, о которых спорят.
Катишонок, Елена
Жили-были старик со старухой: Роман / Елена Катишонок. – М.: Время, 2012. – 480 с. – 3-е изд. – (Серия «Самое время!»).
Пока старик лежал в больнице, Матрена должна была всюду таскать девчонку с собой. К ее удивлению, ребенок не ныл и не просился на руки; куда бы ни несли старуху ноги, на кладбище, в лавку или на базар, везде встречались знакомые, с которыми нельзя было не остановиться и не перекинуться несколькими словами. Наученная Тоней, девочка изображала книксен, после чего послушно скучала, но чтобы дергать за руку или, чего доброго хныкать – нет, этого не было. Беседа со знакомыми шла оп накатанному: кто умер, когда хоронили, Царствие Небесное, все там будем, и вам спасибо, кланяйтесь вашим. В эпилоге разговора собеседница всегда кивала на девочку: внучка? В этот момент рука старухи чуть напрягалась, хотя голос звучал, как обычно: правнучка. Лаконичный ответ обескрыливал встречное любопытство, девочке задавалось несколько формальных вопросов, которые не представляли для Матрены минных полей, тем более что на груди у нее висели крохотные золотые часики: на них-то и следовало посмотреть, чтобы заспешить и откланяться. «За таким языком не поспеешь босиком, - с досадой говорила старуха, заворачивая за угол, - а ребенку, може, на горшок надо».
Да, правнучка. Первая, мысленно продолжала она беседу, и на лице ее даже появлялась горделивая улыбка. Вместе с тем старуха твердо знала, что такой правнучкой – хоть и первая, и не балованная – гордиться нельзя: мало того что принесена в подоле, так еще и родной маткой брошена; все равно что подкидыш.
От постоянного этого противоречия на душе у старухи было смутно и неприятно, «точно кошки нагадили».
Писать о детях приятно, но отвлекаться нельзя. В то же время невозможно и продолжать сказ о бытии старика и старухи без того, чтобы не оглядываться на правнучку. Все остальное в их жизни – вынужденное сосуществование с невесткой, нищета, старухино кряхтенье над весами, самозабвенные рыбалки старика, его язва и связанные с нею отлучки в больницу – все это оставалось таким же, как раньше, но с новым участником.
Старики опять садились за стол вместе и разговаривали за едой, потому что девочка говорила с обоими. Но что важнее, они стали вместе смеяться, а ведь смех растапливает и ожесточенность, и одиночество. Причины для смеха возникали легко: слово, придуманное Лелькой, вопрос или ее бесхитростный ответ на их шутку.
- Ты наелась? – спрашивал старуха, когда девочка осторожно сползала с колен.
- Да, бабушка Матрена.
- Вкусно было?
- Очень вкусно!
Старики переглядывались. Максимыч говорил:
- Дай пузо полизать.
И девочка туту же задирала платьице:
- На.
Смеялись они долго, необидно и с удовольствием. Старуха, откидывая голову, тихонько всхрапывала от вкусного смеха; старик вздрагивал плечами и подкручивал кончики усов. Смеялась и правнучка, не совсем понимая почему, но заразившись их смехом.
Правда, как только на пороге появлялась Ира, девочка сразу кидалась к ней, и старики смотрели друг на друга немного разочарованно, словно не зная, что делать. Как – что? Грустить, конечно; оказалось, и это можно делать вместе.
- От-т девка, - начинал старик, - подумать только, про рыбку эту. Старичок, говорит, отправился к морю. Ему баба скажет, он и не рассусоливает, идет.
- Ну, и разве плохо? – Матрена перестает на минуту греметь посудой, - сколько добра-то получили! И домик, и прислугу…чего ж не слушать, плохому не научит?
- Так на кой баба чимурила? То ей одно подай, то другое. Чего блажила-то?
- Сразу никогда не знаешь. Може, думала, у рыбки этой и нету ничего, кроме корыта, а как дом получила, так и задумалась: хотела что получше.
- Чего там «получше». Ей мужик рыбу в дом приносил, а его на конюшню. Ты спроси сначала, он с лошадями-то обращаться умеет? Это тебе не фунт изюму; чай, не цыган. Кого другого послать не могла – полный дом дармоедов? А как ей царства захотелось, опять к нему: и то ей плохо, и это не так. Что ж с одной рыбки-то спрашивать?
- С тобой надо говорить, гороху поевши, - раздражалась старуха. – Чем тебе царство плохо?
Старик пожимал плечами:
- А на кой оно?
- То-то и есть: «на кой». Не дал Бог свинье рог, а мужику панства, - сердилась мамынька, но уже гудел самовар, из чайника шел дивный аромат, и в вазочке лежали баранки, принесенные Ириной.
Сидя за столом, старуха хвасталась:
- Она мне еще рассказывала про красавицу, вроде Лизочки нашей, Царствие ей Небесное; только уже барышня была. То ли пирожок несвежий съела, то ли что. Так в хрустальной люльке и хоронили. У ней и жених был; так убивался, так убивался, все искал. Ирка-то книжки что ни день тащит. Самой нет времени поисть как человеку, похватает чего – и садись, читай…
Молчали. Ревновали. Завидовали.
- Зато и башковитая, - крутил головой старик, отставляя чашку, - ведь сколько на память знает!
- …Сколько она там пролежала, не знаю.
- Кто?!
- Красавица эта. Хрустальная. А как он пришел да поцеловал, сразу встала! Заспалась я, говорит, поздно-то как.
- Ну?..
- Что – «ну». Поженились. Он туда на лошади приехавши и домой ее забравши.
Самовар остывал.
Коэльо, Пауло.
Брида / Пауло Коэльо. – М.: АСТ: Астрель, 2008. – 288 с.
В назначенный день Брида направилась в лес. Она шла по тропинке, петлявшей меж деревьев, и ощущала магическое присутствие духов природы. Шестьсот лет назад этот лес был святилищем жрецов-друидов, но пришел день, когда святой Патрик извел в Ирландии змей, и друиды исчезли. Однако из поколения в поколение передавалось уважительно-боязливое отношение жителей соседней деревни к этому месту.
На опушке она встретила Уикку, облаченную в мантию. Рядом стояли еще четыре женщины, одетые обычно. Посреди прогалины – там, где раньше она видела пепел и золу, - сейчас горел костер. И Брида глядела на огонь в страхе, безотчетном и необъяснимом: то ли давала себя знать частица Лони, которую она носила в себе, то ли в других своих воплощениях она несколько раз испытывала на себе смертоносную силу огня.
Появились и другие женщины. Одни казались ее сверстницами, другие выглядели старше Уикки. Всего их было девять.
- Мужчин сегодня я не звала… Давайте дождемся пришествия царства Луны.
Царство Луны – это ночь.
Они сидели вокруг костра, говорили о самом что ни на есть обыденном, так что у Бриды создалось впечатление, будто ее пригласили в гости – разве что обстановка не вполне вязалась с беседами за чашечкой чая.
Но когда небо покрылось звездной россыпью, атмосфера изменилась. Уикке не потребовалось давать никаких указаний – светский разговор увял сам собой, и Брида спросила себя: «Может быть, все они только сейчас заметили, что перед ними – костер, а вокруг – лес?»
Некоторое время все молчали, а потом заговорила Уикка:
- Ежегодно в эту ночь ведьмы со всего мира собираются вместе, чтобы совершить молитву и почтить память своих предшественниц. Так предписывает Традиция: раз в год, в десятое новолуние мы должны собраться вокруг костра, который был жизнью и смертью для наших преследуемых сестер.
Она достала из-под своей мантии деревянную ложку: - Вот символ! – и показала ее всем присутствующим.
Женщины поднялись, взялись за руки, подняли их к небу и стали слушать молитву Уикки:
- Пусть снизойдет на нас сегодня ночью благословение Девы Мари и сына ее Иисуса. В нашем теле дремлет Иная Часть наших предков, да благословит Пречистая Дева и их тоже.
Пусть благословит нас Пречистая Дева, потому что мы – женщины и живем сегодня в мире, где мужчины с каждым днем все больше любят нас и понимают. Но все же на телах наших мы носим отметины прошлых жизней, и отметины эти все еще болят.
Пусть избавит нас Пречистая Дева от них, да угасит Она вечно тлеющее в наших душах чувство вины. Мы ощущаем ее, когда выходим из дому, ибо оставляем наших детей, чтобы заработать им на пропитание. Мы ощущаем ее, когда остаемся дома, ибо нам кажется, что не в полной мере пользуемся свободой, которую мир предоставляет нам. Мы ощущаем ее за все, хотя ни в чем не можем быть виноваты, ибо всегда были отстранены от власти и, значит, от принятия решений.
Пусть не забудет Пречистая Дева, что когда мужчины убежали от Иисуса и отреклись от Него и от Его веры, мы, женщины, оставались рядом с Ним. И это мы плакали, когда Он нес свой крест, это мы были у Его ног в час смерти, и это мы обнаружили, что гробница Его пуста. И нам не в чем винить себя.
Пусть напоминает нам Пречистая Дева, как нас гнали и преследовали за то, что мы исповедовали религию Любви. Покуда люди пытались силою греха воспрепятствовать ходу времени, мы собирались на свои запрещенные празднества и радовались тому, что еще оставалось в мире прекрасного. И за это нас судили и приговаривали к сожжению на костре.
Пусть напоминает нам Пречистая Дева о наших предшественницах, которым – как святой Жанне д’Арк – приходилось чтобы нести Слово Божье, переодеваться в мужское платье. И все равно они погибали в огне костров.
Уикка взяла деревянную ложку обеими руками и вытянула их перед собой.
- Вот символ мученичества наших предшественниц. Пусть пламя, пожравшее их тела, вечно пылает в наших душах. Потому что они пребывают в нас. Потому что мы – это и есть они.
И швырнула ложку в огонь.
Мураками, Харуки
Земля обетованная: Подземка. Край обетованный / Харуки Мураками. – М.: Эксмо, 2007. – 608 с. – (Большая книга).
По случайности в тот самый день на далеком острове Исигаки был арестован находившийся в бегах Ясуо Хаяси. Единственный из команды исполнителей газовой атаки в Токийском метро, кого еще не поймали, человек, которого звали «машина убийств». Это он проткнул на станции Акихабара линии Хибия три пакета с зарином, взяв на душу грех за смерть восьми и те или иные увечья двух с половиной тысяч человек. В шестом часу я направлялся в больницу, читая вечерний выпуск газеты с этой новостью. По словам признавшегося полиции самого Хаяси, он устал от долгой жизни в бегах.
Новость об аресте Хаяси переполнила меня чувствами. Я уже встретился с большим количеством людей, которым этот страшный человек, проткнув пакеты с зарином, нанес увечья или во многом изменил жизнь, и я старался как можно подробней записать их рассказы о пережитом. Многократно перечитав документы, я как можно реальнее воспроизвел в голове его действия. Один за другим я объединил и синхронизировал его поступки и действия пострадавших.
Естественно, от поимки Ясуо Хаяси жизнь этих людей в прежнее русло не вернулась. Потерянное и отобранное 20 марта 1995 года вернуть уже невозможно. Но ставить точку в этом деле необходимо, и арест Хаяси стал одним из его финальных аккордов.
Обычно нужно радоваться поимке последнего преступника, но не тут-то было. На самом деле тело сейчас покинули силы и я ощутил какой-то вакуум. Может, наоборот, - пронеслась мучительная мысль – сейчас и начнется новая борьба. Похоже, в ходе долгого процесса взятия интервью у меня постепенно возникла привычка судить о вещах, видя все глазами пострадавших. Ничего похожего на радость во мне не бурлило. Лишь мало-помалу, как горькие желудочные спазмы, подступали горечь и безымянная пустота.
Указать название больницы, в которой лежит Сидзуко, и ее адрес я не могу.
Вдобавок к тому, имена Тацуо и Сидзуко – вымышленные. Как я уже говорил, это жесткое пожелание родственников, которые не хотели огласки. Хорошо, если вы меня понимаете.
Дело в том, что однажды репортеры прорвались в эту больницу без разрешения, навязчиво пытались взять у Сидзуко интервью. Ее это привело в шок, и успешная программа реабилитации оказалась отброшена на несколько шагов назад. Не говоря уже о беспокойстве, причиненном больнице. Тацуо был озабочен этим происшествием больше всего.
В августе 95-го Сидзуко перевели на реабилитационный этаж. До тех пор, пять месяцев после инцидента, она лежала в реанимационном центре другой токийской больницы, главной целью и функцией которого было спасти жизнь пациента. До реабилитации ей было еще далеко.
В первой больнице врач усомнился, сможет ли она осилить кресло-каталку. Прикованная к больничной койке, она лежала почти без сознания. Не открывались глаза. Не двигались мышцы. Однако после перехода в нынешнюю больницу темпы ее восстановления превзошли все ожидания. Сейчас она, подталкиваемая сзади медсестрой, ездит на прогулку по корпусу больницы, способна на незамысловатую беседу. Такой прогресс только чудом и можно назвать.
Однако память почти вся утеряна. Вспомнить, что было до происшествия, сейчас она не может. Лечащий врач считает, что по умственному развитию она соответствует уровню ученицы начальной школы. Однако что это конкретно за «уровень», если честно, Тацуо не знает сам. По правде, мне тоже это непонятно. Что это – проблема общего уровня ее мышления? Или проблема нервных синапсов? Сейчас можно сказать следующее:
- часть функций ее мозга утрачена;
- смогут они восстановиться в будущем или нет, неизвестно.
Иного ответа пока нет.
Что касается событий, произошедших вокруг нее после инцидента, многие она помнит, но некоторые забыла. Что она помнит, а что забыла, не может предположить даже Тацуо.
Левые нога и рука почти неподвижны. Особенно нога. Когда парализована часть тела, возникает немало проблем. Прошлым летом, чтобы распрямить согнутую левую ногу, пришлось делать операцию – резать сухожилие. Это жесткая операция, сопряженная с сильными болями.
Принимать пищу ртом она до сих пор не может, пить – тоже. Язык и челюсть двигаются плохо.
Обычно мы даже не замечаем, как сложно и при этом машинально двигаются, выполняя разные функции, наши язык и челюсти во время еды. И вот только лишившись такой двигательной способности, мы впервые с болью в душе понимаем всю важность хрупкость этих функций. Сидзуко сейчас как раз в такой ситуации.
Пелевин, Виктор.
Жизнь насекомых / Виктор Пелевин. – М.: Вагриус, 2003. – 240 с.
Внизу поплыла набережная. Потом мелькнули дощатые крыши раздевалок и открылся берег, на котором неподвижно лежали сотни полуголых тел. Запах моря смешивался с множеством других пляжных запахов; теснота, с которой лежали отдыхающие, напоминала о заводской бане, и желания приземлиться ни у Артура, ни у Арнольда не возникло.
- Может быть, в заповедник? – предложил Артур, кивая хоботком в сторону далеких скал. – Там народу почти не бывает.
- Егерь пристанет, - сказал Арнольд.
- Он там не бывает никогда.
- А клиента найдем?
- Один-два всегда есть, - сказал Артур, наклонил голову и полетел впереди, стараясь двигаться не очень быстро, но не настолько медленно, чтобы Арчибальд понял, что его щадят.
Берег моря образовывал длинную вогнутую дугу, и друзья полетели по прямой, над морем. Сначала Арчибальд наслаждался полетом и искренне досадовал на то, что уже столько лет добровольно лишает себя наслаждения, доступного в любой момент, но когда усталость разогнала ударившую в голову кровь, он посмотрел вниз и обомлел.
Под его притиснутыми к брюшку лапками («Господи, какие худые!» - подумал Арчибальд) и зажатой в них гитарой, похожей на ракету «Хаунд Дог» под брюхом бомбардировщика «Б-52», расстилалось море – оно было очень далеко, и волны на нем казались неподвижными. Берег оказался на таком расстоянии, что Арчибальд понял – свались он сейчас вниз, вплавь он до него не доберется. Ему стало страшно, и он поднял взгляд на небо.
Артур с Арнольдом были в превосходном настроении и коротко обменивались впечатлениями о погоде; про Арчибальда словно забыли. Они отлетали все дальше от берега, и Арчибальд стал ощущать короткие приступы паники. От страха он тратил массу лишних усилий, махая крыльями намного быстрей, чем требовалось; сначала он подумал, что все-таки сумеет долететь до заповедника, и уже почти успокоился, решив никогда больше не ввязываться в такие приключения, как вдруг что-то сильно толкнуло его в лицо и грудь.
Арчибальд зажмурился от рези в глазах, поднес к ним одну лапку и протер их – вся лапка, когда он поглядел на нее, оказалась покрытой грубым папиросным табаком. Табак запорошил ему глаза и рот, забился в волосы и в большом количестве попал за шиворот, но задуматься, откуда он мог взяться на такой высоте и в таких количествах, Арчибальд не успел, потому что гитара неожиданно стала очень тяжелой, а в спине возникла настолько острая боль, что стало ясно – еще полсотни метров, и крылья откажут.
- Ребята, - позвал он улетевших чуть вперед Артура с Арнольдом и, поняв, что его не слышат, зажужжал во весь хоботок: - Ребята!!
Те обернулись и сразу все поняли.
- До берега дотянешь? – торопливо подлетая, спросил Артур.
- Нет, - задыхаясь, ответил Арчибальд, - я сейчас упаду.
Перед его глазами все слилось в мутное бессмысленной пятно; последним, что он различил, была крошечная белая лодочка прогулочного катера на темно-синем фоне.
- Так, Арнольд, давай его… Садимся на авианосец. До палубы дотянешь?
Эти слова донеслись до Арчибальда из другого измерения – в его мире не оставалось уже ни высоты, ни палубы, ни необходимости куда-нибудь дотянуть. Но голоса становились все громче и нахальнее, и кто-то даже начал сильно трясти за плечо, после чего пришлось открыть глаза. Над ним склонялись Артур и Арнольд.
- Арчибальд, - позвал Артур, - ты меня слышишь?
Арчибальд молча приподнялся на локтях. Он лежал на верхней палубе среди оранжевых спасательных плотов – по цвету они так напоминали пыльные резиновые трубки, висящие на стене у него дома, что ему сразу стало спокойно. Под головой у него была гитара, а рядом сидели на корточках Артур с Арнольдом. Катер слегка покачивало; с нижней палубы сквозь шум мотора пробивались крики пассажиров.
- Ну, ты даешь, - сказал Арнольд. – Мы тебя в последний момент поймали. У тебя что, высотобоязнь?
- Типа того, - ответил Арчибальд.
- Над морем ниже лететь опасно, - сказал Артур. – Чайки.
Он кивнул в сторону кормы, над которой неподвижно висели несколько белых птиц – они летели с той же скоростью, что и катер, но совсем не махали крыльями и казались эмблемами с кулис невидимого МХАТа. Время от времени с палубы бросали в море конфету или печенье, и тогда одна из птиц чуть поворачивала крылья и уносилась назад, превращаясь в покачивающееся на воде белое пятнышко, а ее место над кормой занимала другая.
Вдруг с кормы в небо взмыли две темные ширококрылые тени и унеслись вверх – это произошло так быстро, что ни Артур, ни Арнольд ничего не заметили.
- Красиво, - сказал Арчибальд и попытался встать.
- Пригнись, - скомандовал Артур, - из рубки увидят.
После нескольких эволюций Арчибальд встал на четвереньки, лицом к белой полосе пенного следа за кормой.
- Господи, - сказал он, - как я живу! Я ведь неправильно живу!
- Успокойся, - велел Артур. – Мы тоже. Только истерики не надо.
Улицкая, Людмила
Даниэль Штайн, переводчик / Людмила Улицкая. – М.: Эксмо, 2006. – 528 с.
Вчера Даниэль принес мне ветку цветущего миндаля. Это невозможно себе представить, чтобы он срезал ветку. Я посмотрела на него с удивлением. А он сказал – Хильда, вот уже пять лет мы вместе. И точно, как раз пять лет, как я приехала в Хайфу. Цветы какие-то полуматериальные, как будто из пара или тумана, и пахнут чем-то прекрасным, чего в них нет. Может, зернами миндаля, которые потом будут? Нет, у миндальных орехов запах гораздо более определенный и съестной.
Даниэль отслужил мессу. Кроме меня, никого не было. Его огорчает, что почти все наши жильцы довольно равнодушны к церкви. Но ведь мы их кормим не из корысти, - говорит Даниэль. – Может быть, когда-нибудь они захотят с нами молиться.
Вообще-то это не совсем так – по субботам и воскресеньям у нас собирается довольно много народу. Вечером, когда Даниэль уехал, я решила записать, сколько же нас человек. Получилось вот что: Даниэль, я, Вера, Кася с детьми, Ирэна с детьми, Олаф, Шимон, Йозеф с семьей, сестры Сусанна и Сесиль, Божена, Крис, Айдин с семьей, Муся с Татой, Хенрик с Луизой, Елена, Исидор… Это те, на кого можно положиться. Потом еще человек двадцать приходят время от времени, на праздники, но все-таки участвуют в жизни общины. И десятка три «изредка заходящих». Как Муса. Сюда надо прибавить приютских, которые – хотят или не хотят – принадлежат общине по факту их пребывания в приюте. Постоянных восемь и с десяток меняющихся лиц – нищих, бродяг и наркоманов. Мы их называем «жильцы». Тоже наши. По приблизительному подсчету, человек шестьдесят.
Но были и потери: Самуэль с Лидией уехали в Америку, Мириам умерла, погиб бедный Антон, в Европу вернулись Эдмунд с семьей, Аарон с Витой и детками, и еще несколько человек нас покинули ради синагоги.
Даниэль очень огорчается, когда теряет человека, но всегда повторяет: каждый человек должен искать свой собственный путь к Богу. Этот путь - личный, иначе мы составляем не общину добровольцев в Господе, а армию с генералом во главе.
Труднее всего нам с «временными». Даниэль не велел никого гнать, и потому сюда иногда приходят бездомные. В Израиле их меньше, чем в Европе, но к нам их просто тянет. С тех пор как построен «ночлежный» домик, всегда несколько человек там оседает на несколько дней, а то и на месяц. Даниэль сказал, что они должны платить – ведро воды принести из источника. Там чудесная питьевая вода, но струйка очень слабая. Та вода, которая от друзов к нам идет, не такая вкусная.
Теперь пригодился неожиданно мой немецкий опыт, все-таки есть правила общения с бездомными, которые действительно помогают найти общий язык. Сейчас живет наркоманская парочка – очень приятные девушка и молодой человек из Венгрии – они курят какую-то дрянь. Расслабленные, замедленные и доброжелательные. Девушка Лора, еврейка, хиппи, вся в цветочках. Она настоящий музыкант и чудесно играет на флейте. Я ее похвалила, она засмеялась и сказала, что она вообще-то скрипачка, но скрипки у нее теперь нет. Она такая яркая, что ее молодой человек, цыган Гига, рядом с ней выглядит как-то блекло. Они живут уже второй месяц. Мне сказали, что Лора играет на улице, возле рынка. Она даже приносит иногда деньги в церковную кассу, а Гига очень старательно моет посуду.
На прошлой неделе забрел ужасный пьяница, совершенно больной, все обгадил, я после него два дня убирала. Потом уговорила его поехать в больницу и отвезла. Навестила через два дня, оказалось, что он из больницы сбежал.
Мы не можем держать уборщицу или повариху. Все мы делаем своими руками. Хорошо, что Даниэль зарабатывает экскурсиями, приходит помощь из-за границы.
Файн, Энн.
Мучные младенцы; Список прегрешений / Энн Файн. – М.: Самокат, 2011. – 160; 104 с. – (Встречное движение). – Кн. с двойным входом.
Это, конечно же, была она. Без всяких сомнений. Часть младенцев, которых мистер Картрайт раздал этим утром, были неопределенной наружности. Глядя на них, нельзя было сказать, мальчик это или девочка. Но с той, что оказалось у Саймона на коленях, се было иначе.
- Лови, соня! Я думал, ты школьный чемпион. Проснись!
Она была симпатичная. В розовой шляпке с оборочками и розовом нейлоновом платье, на лице из мешковины аккуратно нарисованы круглые игривые глазки с большими ресницами.
Робин Фостер, сидевший рядом, обзавидовался.
- Почему у тебя с глазами? У меня просто мешок, и все. Давай поменяемся?
Саймон крепко обхватил свою куклу.
- Нет. Она моя. Можешь сам нарисовать глаза своей, если хочешь.
- Твоя к тому же в одежде!
Он обернулся и крикнул мистеру Картрайту, который уже почти раздал все мешки:
- Сэр, сэр! У Саймовой куклы и платье, и шляпка, и глаза, и все такое. А у моей – ничего. Это нечестно.
- Если бы каждый родитель, обнаружив изъян у своего ребенка, решил вернуть его обратно, - заметил мистер Картрайт, - я бы остался без работы. Сядь на место и успокойся.
Он залез на стол и начал зачитывать правила эксперимента.
Мучные младенцы
(1) Мучных младенцев следует всегда содержать в чистоте и сухости. Любая изношенность, загрязнение и разрыв мешковины будут расценены как серьезное нарушение правил.
(2) Дважды в неделю мучные младенцы должны проходить контрольное взвешивание на случай потери веса в результате пренебрежительного или дурного обращения или же на случай избыточного веса вследствие намокания или обмана со стороны «родителя».
(3) Запрещается оставлять мучных младенцев без присмотра – в любое время дня и ночи. Если вы по какой-то причине вынуждены оставить своего младенца, вы обязаны на время отсутствия найти ему ответственную няню.
(4) Вы должны ежедневно вести Дневник развития ребенка. Каждая запись должна быть не короче трех предложений, но не длиннее пяти страниц.
(5) Следить за благополучием мучных младенцев и за выполнением вышеперечисленных правил будут назначены специальные лица (чьи имена не подлежат разглашению до окончания эксперимента). Это могут быть родители, другие ученики, школьный персонал или посторонние люди.
Мистер Картрайт взглянул на своих учеников.
- Вот и все.
Никогда прежде он не видел, чтобы целый класс разом замолчал. Любопытное зрелище. Надо отдать должное доктору Фелтому и всем этим ученым умникам. Способности их были воистину удивительны. Они нередко выходили из учительской, волоча по полу свитера и кофты, а когда их спрашивали, с сахаром они пьют чай или без, долго копались в памяти в поисках ответа. Но они могли творить чудеса. С помощью своих таинственных знаний они могли невозможное. Они могли превратить планету в пыль. Они могли заставить четвертый «В» замолчать.
Если Вас заинтересовали данные книги, Вы можете взять их в Центральной районной библиотеке по адресу:
9
