Серия семинаров «История России в институциональной перспективе»

Серия семинаров «История России в институциональной перспективе»

Лекция Леонида Полищука, 2 ноября 2012 года – «Культура как фактор институциональных сдвигов»

Суть различий между институтами состоит в отсутствии открытого доступа. Выгодами от некоторых институтов воспользоваться могут не все, а только некоторая часть общества, как правило, это элиты. Задача таких институтов состоит не в том, чтобы поддерживать экономику и социальную жизнь, предотвращать провал рынка и решать иные обычные для институтов в привычном понимании этого слова задачи, а в том, чтобы обеспечивать интересы элит, чтобы защищать эти интересы и чтобы, так или иначе, перераспределять ренту в пользу элит.

Институты открытого доступа – это общедоступные институты, институты общественных благ, которые ориентированы на пользу общества в целом. Стоит подчеркнуть что элиты, будучи частью общества, также выигрывают от доступа к этим институтам. Классическая иллюстрация таких институтов – главенство закона, эффективное и беспристрастное осуществление правосудия. Однако элиты предпочитают этим институтам – институты закрытого доступа, в этом случае они выигрывают куда больше, присваивая себе привилегии за счет всех остальных.

В обществах, в которых налицо социальное неравенство, где отчетливо можно выделить ограниченные группы элит и остальные массы ( это классическое противопоставление) - и у элит и у масс есть свои собственные предпочтения относительно институциональных режимов. Из вышесказанного ясно, что массы предпочитают институты открытого доступа, в то время как элиты, несмотря на неэффективность этих институтов для общества в целом, очевидно, предпочитают порядки ограниченного или закрытого доступа. Ввиду того, что возникает конфликтная поляризация интересов между элитами и массами, фактический институциональный порядок и его динамика зависят от того – в какой степени элиты либо массы способны реализовать свои интересы. Классической является ситуация когда в этом споре побеждают элиты, так как массы, хоть они и многочисленны не способны реализовать свои предпочтения в пользу институтов открытого доступа. Неспособность масс противостоять воле элит, которая стремится подчинить контролю институты страны, во многом коренится в культуре и ценностях.

Сначала рассмотрим, какого вида потери могут привести к доминированию элит, почему институты ограниченного доступа, закрытого доступа оказываются обременительными для экономики, почему в этом случае элиты имеют возможность перераспределить в свою пользу экономические ресурсы. В разговоре будем ссылаться на несколько публикаций

Сначала я должен упомянуть книгу Норта и его соавторов, «Насилие и социальные порядки», в которой эта теория изложена, а также статью Асемоглу «A Single Model of Inefficient Institutions», где он пытается проанализировать способы утверждения элиты своего контроля над институтами и пользования ими к своей выгоде. Он выделил три типа:

1)  Элиты, использующие неэффективное распределение богатства в свою пользу от масс, которое сопровождается избыточными потерями, то, что в теории налогообложения называется «Dead weight loss». Для воплощения подобного распределения, богатство нужно как-то изъять и распределить, кому положено. Типичный пример изъятия богатства – это налоги, как Вы знаете, налоги сопровождаются безвозвратными потерями. В данном случае, Асемоглу имеет в виду не просто потери не только для масс, но и для экономики в целом. Даже если часть ресурсов перераспределяется от масс к элитам, потери, возникающие по пути – потери общества в целом. Итак, первый режим, о котором говорит Асемоглу – это режим неэффективного перераспределения богатства в обществе.

2)  Второй режим не столь очевидный состоит в том, что элиты могут манипулировать факторами производства и изменять их к своей выгоде. В рыночной экономике люди платят за факторы производства их рыночную цену, но контроль над институтами позволяет исказить цены, сделать, так что бы в результате представители элиты выиграли. Классический пример: Среди двух главных факторов – труда и капитала, массы владеют трудом по большей части. Капитал в значительной степени сосредоточен в руках элиты. Можно ожидать, что элита будет пытаться манипулировать институтами таким образом, чтобы обесценить труд и получать его по более выгодной цене. Есть тому много примеров, в частности это пример злоупотребления институтами регулирования – в том числе институтами ограждающими доступ на рынок. Элиты могут в своих интересах чрезмерно завысить барьеры входа на рынок – издержки легализации бизнеса. И тогда правила хоть и одинаковы для всех, для держателей малых активов они более обременительны, которые находят эти издержки запретительно высокими. В результате значительная часть экономических активов выводится из формального сектора, ими пользоваться неэффективно. В формальном секторе искусственный дефицит активов, в результате которого, активы получают более высокую оценку. Элиты понимают, что политическая мобилизация масс, их активность, просвещение, их развитие, социальное развитие, может создать угрозу их привилегированному положению и, сталкиваясь при этом с некоторой дилеммой, что их экономическое развитие выигрывает от инвестиций в человеческий капитал (образование, мобильность, профессиональную квалификацию) со всеми перечисленными политическими рисками. Для того, чтобы убрать эти риски элиты могут пользоваться своим влиянием чтобы поддерживать отсталость, платя при этом экономическую цену. Сюда относятся попытки закрыть страны, закрыть интернет. Хорошая иллюстрация этого – статья Асемоглу и Робинсона «Экономическая отсталость в политической перспективе», там этот механизм хорошо описан и теоретически живо проиллюстрирован примерами из истории. В качестве примера Асемоглу рассматривает империи 19-го века и вообще крупные государства 19-го века, которые существовали с промышленной революцией. Успех в этом мире, впоследствии в 20-м веке очень сильно зависел от того в какой степени страны способны модернизировать себя. Некоторые страны отставали в процессе модернизации (Германия например) и тогда у них был режим догоняющей модернизации. В странах, которые стали лидерами современного мира Великобритания, Германия, США, в некоторой степени Япония, элиты не препятствовали модернизации. В Австро-Венгерской, Российской Империях элиты по разным причинам препятствовали модернизации и Империи пришли к своим закатам.

3)  Чтобы закончить перечень, поговорим немного о России. Если общество не способно предъявить спрос на институты открытого порядка то результаты контроля над институтами будут налицо. Они состоят в том, что именно институты открытого доступа такие как верховенство закона, справедливая конкуренция, доступ к открытым ресурсам, доступ к основным государственным услугам, таким как здравоохранение, образование – все перечисленное в России находится в очевидном упадке и забвении. Объяснение этому – контроль над политическими и государственными решениями общество осуществляет в недостаточной степени. Ответственные за контроль нуждаются в перечисленных благах в меньшей степени (лечатся за границей, то же самое касается образования, арбитраж при разрешении коммерческих споров в Лондонских судах). То есть, элита на себе ощущает несовершенство общественных институтов в меньшей степени, поэтому ресурсы, которыми они располагают, отправляются на более важные для них цели. В случае России, эти цели, так или иначе, связаны с ресурсным комплексом, с развитием финансовой системы и со спецслужбами которые должны этот порядок более менее защищать.

Следующий вопрос, какими предпосылками общество должно располагать, чтобы поддерживать порядок общего доступа, какие для этого необходимы ценности. Нужно три типа культурных особенностей общества:

1)  Осознание ценности институтов. Институты открытого доступа должны обществом восприниматься как целевые, то есть люди должны осознавать, что демократия независимый суд, конкурентные рынки, подотчетность власти, все перечисленное – это хорошая и полезная вещь.

2)  Осознание ответственности. Люди должны ощущать способность влиять на эти институты, в некоторой степени быть ответственными за них, понимать, что только от нас зависит возникновение таких институтов.

3)  Способность к коллективным действиям. Люди должны понимать, что такие задачи в одиночку не решаются, должна быть практика, стремление к консолидации.

Таким образом, три культурные предпосылки для того чтобы общество могло эффективно противостоят попыткам элит утвердить институты ограниченного доступа. Их совокупность определяется термином гражданская культура. Здесь главная ссылка труд американских политологов 60-х годов Алмонда и Вербы “Civil Culture”. Как именно гражданская культура может быть использована для создания открытого порядка – это отдельная, интересная тема и сначала я бы поговорил бы о том, как она способствует устойчивости демократии.

Демократия – это политический режим, который необходим для утверждения институтов открытого доступа, это общее правила с редкими исключениями. Большая литература посвящена проблеме устойчивости демократии, практически во всех странах (может быть кроме Северной Корее) за полвека были предприняты реформы для становления демократии. Укореняемость демократии оказалась очень развитой в некоторых странах, а в некоторых странах демократия отменялась при помощи переворотов.

В некоторых случаях демократия не может быть эффективно защищена, что происходит от недостатка гражданской культуры. Каким именно образом гражданская культура может быть мобилизована для защиты демократии, хорошо написал американский политолог Вайнгаст в своей статье «Политические основы демократии и верховенство права», где определил гражданскую культуру следующим образом: это некоторое представление граждан о тех границах, которые государство или власть в своей деятельности не имеет право переступать.

Суть демократии заключается в идее введения ограниченного правительства, пока оно остается в рамках действия своих прерогатив, ввиду своей двойственной функции Общество и власть возникают отношения принципал – агент. Начальником здесь является общество, подчиненным государственная власть, которую общество нанимает для отправления необходимых общественных функций. При этом власть обладает очень серьезными ресурсами, включая возможность применять насилие. «Подчиненный имеет права арестовать начальника». Успешная демократия – это такая демократия, в которой общество, наделяя государство большими полномочиями способно жестко его контролировать. То есть попытки государства выйти за рамки своих полномочий вызовет большую реакцию, которую нельзя будет проигнорировать. Здесь Вайнгаст использует термин transgression, то есть нарушение прав собственности. Таким образом, протест граждан против этого имеет силу, то власть демократии в обществе большая. Это продолжение ответа на вопрос, какие культурные предпосылки необходимы для жизнеспособной демократии. При этом люди должны быть не только активными, но и квалифицированными гражданами.

Своим правом голоса нужно распоряжаться квалифицировано, то есть это еще одна культурная особенность Можно представить себе две модели голосования: в первом случае люди голосуют за то, что им выгодно – это нормальное положение вещей. Тут возникает нюанс – на пользу обществу идут эффективные политические решения, но государство может предложить отдельной группе от которой зависит его судьба, какие-то эксклюзивные политические льготы (условно можно назвать трансфертами). Если человек руководствуется своей выгодой, он будет поощрять государство осуществлять трансферты. Высокий уровень политической культуры – это когда люди осуществляя политические решения, делают их не ради трансфертов, а за политические блага, то есть, когда люди исходят не из личного благосостояния, а из общественного. В таком взгляде альтруизма нет, это просвещенный прагматизм, то есть «правильно понятые частные интересы» (американский классик), при их соблюдении получаются лучшие условия в обществе для самореализации своих личных интересов.

На эту тему также есть много работ, одна из них статья итальянских авторов (еще неопубликованная) Табеллини и Нанничини, в ней предложена интересная теория, отражающая вышесказанное. Также должны упомянуть работу Патнэма «Making democracy work», где та же самая идея обговаривается. Он показал, что различия в эффективности региональных уровней власти на Севере и Юге Италии – это драматические различия, которые объясняют отличия между Сицилией или Калабрией с одной стороны или Миланом и Венецией с другой. Это разные по качеству жизни регионы и общества. Различия состоят в том, что в этих регионах очень сильно отличается гражданская культура и корни данного отличия в истории, о чем Патнэм тоже говорит. Важно, что эти корни связаны с историей политического суверенитета, т. е. с историей демократии и самоуправления. На Севере Италии города-республики существовали в течение 6-7 столетий; возникла гражданская культура, поддерживавшая эффективность, по крайней мере, местных органов власти. Что касается национальных выборов, то там две культуры перемешиваются. Хотя у Берлускони была довольно большая политическая поддержка, в том числе и на севере, и когда впервые он попытался «пойти во власть», что было не так давно – в 90е гг., когда ему было уже далеко за 50 лет, он заработал очень много денег. Итальянская республика в то время (90х гг.) лежала в руинах: была серия разоблачительных процессов, которые показали, насколько мафия проникла в органы власти. Следовательно, и консерваторы, и левые были дискредитированы, когда появился Берлускони.

Таким образом, в качестве эмпирического подтверждения разницы в гражданской культуре на севере и юге Патнэм, среди прочего, рассматривает голосование людей в этих регионах. Различие состоит в следующем. В Италии, по крайней мере, в то время, избирательная система предполагала выборы по партийным спискам, т. е. это была практически пропорциональная система, но в отличие от России и большинства других стран, которые данную систему реализуют, в Италии избиратель голосует не просто за партию, но имеет в виду какой-то список. Что происходит с этими списками после выборов известно – паровозы быстро отцепляются и едут, куда они хотели бы. В конечном итоге, люди голосуют за партию, а список – некоторый символ, который примерно показывает, что данная партия будет делать. В Италии есть возможность в этом списке, помимо того, что избиратель отдает голос за эту партию, поставить «птичку» за какого-то человека. И когда станет ясно, сколько голосов получила данная партия, депутаты займут места в парламенте согласно количеству «птичек». Но «птичка» является опцией, а не обязательным атрибутом. Патнэм обращает внимание на то, что на юге эти «птички» ставит практически каждый избиратель, а на севере - гораздо реже. Значит, на юге народ голосует за людей, а на севере – за направление политики. Первое является признаком того, что люди падки на какие-то обещания, которые конкретные люди им дали.

Итак, обсудили, что для того, чтобы демократия однажды возникла и действовала эффективно, необходимы некоторые культурные предпосылки. Такими культурными предпосылками являются: гражданская культура и гражданская грамотность (зрелость, если угодно). Логика ранее рассмотренного вопроса выстраивается примерно следующим образом. Развитие является функцией институтов, и для успешного развития необходимы институты открытого порядка. Возникновение и устойчивость тех или иных институтов – это функция культуры, общества, которая отражает способность общества эффективно представлять и защищать интересы наличия гражданской культуры. Между способностью общества и институтами находятся политические институты, главным образом демократия. Гражданская культура обеспечивает эффективную демократию, которая в свою очередь поддерживает институты открытого доступа, обеспечивающие общественное благосостояние. Мы видели, каким образом культура, в частности гражданская культура, поддерживает уже возникшую демократию.

Теперь несколько слов о работах, авторы которых пытаются проанализировать возникновение демократии. Представим себе, что находимся в качестве исходной точки в ситуации порядка ограниченного доступа, и ограниченность этого доступа распространяется и на политическую сферу – часть населения лишена реальных избирательных прав. Для того, чтобы менять институциональный порядок, необходима полноценная демократия, и, таким образом, расширение избирательных прав в таких системах может произойти. Иначе говоря, каковы предпосылки демократизации? Остановимся, по крайней мере, на двух традициях в литературе. Первая: общество в какой-то момент сознает свою силу и способно бросить вызов элитам, что приводит к возникновению политического кризиса, революционной ситуации. В этом случае элиты оказываются перед некоторым выбором. Суть революционной ситуации состоит в том, что просто проигнорировать ее нельзя, потому что в этом случае режим будет сменен. Значит, нужно дать людям что-то в ответ. Одна из возможностей состоит в том, что элиты в качестве этого ответа предлагают одноразовые, условно говоря, выплаты. Эти выплаты могут быть в любой форме, т. е. власть идет на некоторые уступки, не меняя при этом своей политической природы. Вторая возможность состоит в том, что эти уступки хороши и приятны, но они не надёжны, не достоверны: сегодня элиты уступают, а завтра ситуация стабилизируется и они свои выплаты заберут обратно. Нужны некоторые гарантии того, что политические интересы масс будут учитываться и в дальнейшем. Эту гарантию дает демократизация, т. е. ситуация, когда власть, точнее говоря элиты, делятся с массами реальными политическими правами. Тогда массы составляют большинство и в демократическом режиме сами позаботятся о своих интересах. Мы не говорим о том, что демократия может и часто приводит к популистским неэффективным экономическим решениям. Для простоты считаем, что демократия в некотором смысле восстанавливает справедливый экономический порядок, делает его открытым и общедоступным. Таким образом, судьба демократии зависит от того, в какой степени общество способно создать революционные ситуации (заметим, что это требует некоторого запаса гражданской культуры) и каким образом власть, элита, находит для себя возможным на эти революционные ситуации отреагировать. Вокруг этой простой идеи выстроена большая интересная теория, авторы которой Асемоглу и Робинсон (несколько статей и книга «Economic origins of democracy and dictatorship» 2006г.). Обратим внимание, что в данной теории переход от ограниченного доступа к открытому является (неявным образом) некой функцией общественной мобилизации.

Существует интересная альтернативная теория, которая чуть меньше подходит к теме данной лекции, тем не менее, ее стоит рассмотреть. Суть данной теории состоит в том, что демократизация может возникнуть также в результате конкуренции среди элит. Это кажется немного странным, потому что есть некоторые эксклюзивные немногочисленные группы элит, но в рамках этих элит они между собой очень сильно конкурируют. Массы остаются просто свидетелями данной ситуации и, конечно, источниками ресурсов и богатства для элит. Но в этой конкурентной борьбе (это можно показать при помощи простых моделей и, главным образом, политической историей Англии XIX века) у элит может возникнуть соблазн добровольно пойти на расширение избирательных прав. В этой ситуации элиты покупают некоторую политическую страховку от полного политического и экономического уничтожения в случае проигрыша внутри этой конкуренции.

Если при это государственные решения принимаются не в интересах победившей фракции белой розы, а в интересах общества в целом, то общество позаботится о том, чтобы какая бы группа не пришла к власти, она обеспечила некоторое общественное благо, в том числе некоторый порядок и закон. И этот закон даст некоторые гарантии и потерпевшей стороне.

Именно таким образом, по мнению американо-итальянских экономистов Лиццери и Персико, происходила демократизация в Великобритании в XIXв. (там было несколько волн расширения гражданских прав). Авторы статьи обращают внимание на то, что власти не проводили демократизацию для того, чтобы разрядить революционную угрозу, поскольку таких угроз в Англии почти не было на протяжении XIX века. Результатом демократизации не было повышение налогов, как это предсказывает теория самого Робинсона. На самом деле, в некоторых случаях налоги снижались, в том числе налоги на богатых, но использовались налоги гораздо эффективнее. Чем более демократична была Англия, тем большая часть налогов расходовалась на локальные общественные блага - например, муниципальное развитие английских городов.

Так или иначе, все сказанное ранее – попытки ответить на следующий вопрос: Что побуждает (или заставляет) власть отказаться от режима ограниченного доступа и расширить сначала избирательные права, а потом охранять институты. Неявной, но очень важной предпосылкой этого процесса является предположение о том, что массы осознали свои интересы и готовы о них заявить, готовы поставить благополучие и свое положение в обществе под удар. Но для этого должны произойти определенные культурные изменения. Поговорим далее о том, что может привести к возникновению таких культурных сдвигов, т. е. какого рода процессы приводят к накоплению гражданской культуры. Тем не менее, нельзя говорить, что материализовать появившуюся гражданскую культуру в политические акции – смену или трансформацию режима – очень просто.

Как и почему накапливается гражданская культура? Согласно Патнэму и его последователям, гражданская культура накапливается с опытом демократического развития, с опытом демократии и квазидемократии. Данный факт был неоднократно исследован гораздо более тщательно, чем самим Патнэмом. Есть еще несколько теорий, которые объясняют накопление гражданской культуры, о которых нужно упомянуть. Найдены свидетельства того, что гражданская культура скорее не экспортируется, а передвигается. Другими словами, если страна находится в географическом окружении демократических государств, то при прочих равных условиях это делает демократизацию данной страны более вероятной и ускоряет ее. Это эмпирически подтвержденные факты. В гражданской культуре находится, безусловно, образование – оно накапливается инвестициями в человеческий капитал. Об этом также много и подробно говорится и это тоже хорошо эмпирически доказанный факт.

Если, тем не менее, оставаться в рамках этой достаточно узкой, очень сильно подтвержденной эмпирически идеи о том, что гражданская культура – результат демократического опыта, то тогда страны, которые не? демократиями, оказываются в некоторой ловушке, потому что у них нет демократического опыта по определению. Таким образом, у таких стран нет возможности накопить гражданскую культуру, особенно если ее? потом закрывает. Более того, у них нет возможности начать накапливать политический опыт. Как в этом случае быть? Попытку ответа на этот вопрос дают интересные дебаты, которые сейчас немного поутихли, но лет 10-15 назад они очень живо велись и закончились безрезультатно. Это дебаты о взаимосвязи между институтами и развитием. Очевидно, что институт – это закон, правосудие, рынки, собственности, государство, подотчетность государству и все прочее.

Классическая теория, которая берет начало, наверно, из работ Норта и даже его предшественников, исходит из того, что хорошие институты – предпосылка развития. С этим казалось бы трудно спорить, потому что ясно, что без защищенных прав собственности, конкуренции и всего перечисленного быстро развивающаяся экономика маловероятна. У данной теории много сторонников и трудно кого-то выделить, но вспышка интереса к ней появилась, очевидно, с выходом, по крайней мере, двух работ Асемоглу, Робинсона и Джонсона, в которых они искали исторические корни плохих и хороших институтов. В данных работах вместо «институтов открытого» и «ограниченного доступа» использованы «институты прав собственности» и «институты изъятия ренты». Первое выражение является метафорой институтов открытого доступа - они защищают интересы права собственности, всех и каждого, без изъянов. Второе же выражение описывает институты, обслуживающие интересы элит. В этих работах авторы искали исторические корни зарождениях данных двух типов институтов и находили их, так или иначе, в общественном неравенстве, что не должно удивлять. В свою очередь общественное неравенство складывалось по причинам исторического и отчасти географического характера, но сейчас это не главное. Не существенно и то, что у институтов обнаружены глубинные исторические корни. Важно то, что в этих работах, помимо прочего, подтверждена, в том числе и статистически, причинная связь между хорошими институтами и ростом. Отсюда берет начало институциональная гипотеза, которая состоит в том, что экономическое благополучие – результат хороших институтов.

Но противоположная теория появилась спустя небольшой промежуток времени и сейчас представляет для нас наибольший интерес, поскольку именно она покажет как культура и ценности, а главное эволюция и в том, и в другом, могут вмешаться в, казалось бы, железный треугольник элиты - плохие институты - застой. Альтернативную теорию защищало несколько американских экономистов, упомянем здесь гарвардских исследователей Андрея Шляйфера и Девида Глейзера. Вклад данных авторов представлен в энергичной и сердитой статье «Do institutions cause growth”, которая появилась примерно в 2004 г. Авторы дают отрицательный ответ на вопрос в названии своей работы и полемизируют с эмпирической частью статей Асемоглу, Робинсона и Джонсона. Кроме того, авторы выражают несогласие и с концептуальной частью – они считают, что на самом деле не экономический рост является результатом института, а хорошие институты создаются экономическим ростом, т. е. институты вторичны, а рост первичен. Тогда попытки обогнать время и подстегнуть революцию – бесплодные попытки. Страна должна созреть, в первую очередь экономически, для хороших институтов. Некоторым аппендиксом данной работы является статья «Normal country», а затем и книга, авторства Шляйфера и Трейзмана. Книга вышла в конце 90х гг. и в ней рассматривается Россия, разрушенная кризисом того времени, в общем, бесплодным десятилетием рыночных реформ, и институты были скверными. В данной ситуации Асемоглу, Шляфер и Трейзман говорят, что институты были такими, какими они должны были быть для уровня развития России того времени. Тогда ВВП на душу населения по паритету покупательной способности в России был несколько тысяч долларов в год примерно. Какие же институты в странах с таким же уровнем ВВП на душу населения по ППС? Такие же, как и в России, значит, все нормально - через некоторое время страна экономически окрепнет и институты «поправятся». Сами данные авторы довольно скупо говорили о причинном механизме того, как рост создает хорошие институты. Но нетрудно понять, что они имеют в виду, и обратиться к первоисточникам. А таким источником, несомненно, является американский социолог Сеймур Липсет, который в 60-е гг. написал ставшую впоследствии знаменитой книгу «Political man», о которой речь пойдет далее.

В данной книге автор утверждал, что политическая сознательность, активность и все прочее повышаются в процессе экономического роста. Таким образом, экономический рост в некотором смысле ведет к накоплению гражданской культуры, которая в свою очередь, по уже известной логике, должна привести к реформе политических институтов и к утверждению демократии. Липсет опирался в этом утверждении на то, что было, на самом деле, несколько факторов. Благополучный экономически человек может перевести дух, посмотреть по сторонам и подумать, что ему нужно для комфортабельной жизни. И станет понятно, что ему нужны хорошие институты. Благополучный экономически человек задумывается о будущем, инвестициях, детях – для всего этого необходима некоторая предсказуемость, уверенность, гарантии, иными словами, хорошие институты. Крайне важно то, что благополучный экономически человек, как правило, образован. Образование делает людей, в буквальном смысле, более просвещенными, им проще понять важность институтов. Кроме того, образование делает людей более разумными, более склонными к компромиссу. Понятно, что решение относительного того, каким будет данная страна, регион, город – коллективное решение, и нет необходимости стоять на смерть, упорствуя в собственных предпочтениях индивида этой страны, другими словами, люди должны уметь достигать компромисса, т. к. он в интересах каждого из них. По всем перечисленным причинам экономическое развитие должно накапливать гражданскую культуру, которая ведет к появлению хороших институтов. Эта гипотеза многократно тестировалась, особенно Липсетом. В частности, тестировалась гипотеза о том, что верно лишь, что в странах с более высоким уровнем дохода на душу населения более вероятна демократия, чем в странах с более низким данным показателем. В каком-то смысле это аналогично следующему - среди действительно богатых стран, это показано рядом исследований, не демократий практически нет. Но при спуске в промежуточный уровень связь между доходами и демократией становится расплывчатой. Адам Пшеворски с соавторами опубликовали книгу, суть которой состоит, в некотором смысле, в тестировании гипотезы Липсета. Авторы считают, что богатство страны при прочих равных условиях не является значимым фактором возникновения демократии, но если демократия возникла по тем или иным причинам, то в благополучной стране у нее гораздо более высокие шансы уцелеть и должным образом развиваться, чем в стране небогатой. Известно мнение, что военный переворот в сегодняшней Аргентине невозможен - просто это не та страна, притом, что Аргентину военные перевороты в 70-80е гг. терзали с периодичностью практически времен года. Аргентина в своем развитии достигла уровня благополучия, который делает ликвидацию демократии невозможной. Таким образом, открывается такая интерпретация идеи Липсета, которую можно назвать демократией развития.

Остановимся теперь на еще одной влиятельной работе – книге Рональда Инглхарта и Кристиана Вельзеля “Modernization, Cultural Change, and Democracy: The Human Development Sequence”, которая появилась в 2005. В данной книге авторы предлагают свою теорию эволюции культурных ценностей в зависимости от экономического роста. Авторы делят типы ценностей или культур, которые предлагают обществу, на две разновидности: первая - ценности выживания, вторая - ценности автономии и самореализации. И переход от первого типа ценностей к другому как раз и происходит в процессе экономического развития. Дело в том, что человек озабоченный тем, как-бы найти кусок хлеба, не заглядывает дальше. В обществе, которое достигло некоторого уровня экономической зрелости, первоочередными ценностями для людей становятся ценности автономии и самореализации. Для того, чтобы эти последние ценности были реализованы нужны современные институты – необходимы суды, защита прав, в том числе политических и экономических, рынки и прочее.

Таким образом, согласно Инглхарту и Вельзелю, которые приводят очень убедительные эмпирические данные на основе серии опросов World Value Survey, а также Липсету и их единомышленникам, культурные сдвиги могут происходить в процессе экономического роста. Кажется, что это дает выход из ловушки: нет демократической истории - нет гражданской культуры - нет демократии – нет демократической истории -… Выход может быть и таким: нет демократической истории, но есть экономический рост, накапливающий гражданскую культуру, которая становится предпосылкой к переходу к демократии.

Для верификации данной теории необходимо найти примеры стран с плохими институтами, отсутствующей или подавленной демократией, но с заметным экономическим ростом и заметным приростом благосостояния. Примером такой страны может быть Россия, которая после кризиса конца 90х гг. до сегодняшнего дня является страной с плохими и ухудшающимися институтами и довольно внушительно растущей экономикой. Очевидно, что экономика почти все это время росла не благодаря, а вопреки плохим институтам, т. е. в росте было много искусственного. Но факт остается фактом: благополучие россиян, вне всякого сомнения, выросло в разы за данный период, а качество институтов упало (графики институциональной и экономической динамики России, изображенные в одной системе координат, являются расходящимися кривыми). Это казалось бы, напротив находится в противоречии с представлениями Глейзера, Шляйфера и др., потому что экономический рост должен повлиять на институты.

В России до конца этого десятилетия мы признаков такого влияния не видели, ни малейших. Но на это отвечают, все те же Инглхарт и Вельзель, они говорят, что изменения институциональной реакции, политической, культурной – что какое-то время она оказывается заторможенной, происходят латентные изменения культуры, они ни на что не влияют, и это то, что авторы называют cumulative change, «изменения накопления». А потом возникает break change, когда накопления прорываются наружу и происходят какие-то реальные изменения. Так вот вопрос – можно ли в сегодняшней России найти признаки этих cumulative change и признаки break change. Есть ли у нас возможность следить за эволюцией культурных ценностей в России и искать признаки в соответствии с теорией Вельзеля и Инглхарта и изменениями этих ценностей в предсказанную сторону, то есть накопление ценностей гражданского общества – да, есть. Для этого могут быть использованы опросы, для этого могут использованы возможности реально наблюдать поведение людей, которое так или иначе отражает гражданскую культуру. И в общем в России все действительно происходило в соответствии с предсказаниями этой теории. Если на этом нашем графике мы построим кривую культурных сдвигов, а именно – усиление осознания ценностей демократии, свобод, свободы прессы, свободы выборов, верховенства закона и так далее, то опросы показывают, причем опросы по репрезентативной выборке, опросы, которые охватывают всю Россию, опросы от наиболее авторитетных социологических фирм – ВЦИОМ, Левада, ФОМ, они показывают вот динамику такого рода – то есть ценности следовали за ростом. Были ли это результатом роста или это просто корреляция – об этом можно спорить, в некотором смысле это, несомненно, результат роста, прямой результат. И для этого я могу вам предложить простое экономическое объяснение, оно состоит в том, что каждый из нас потребляет два типа благ, частное благо и общественное благо. Экономисты легко представят себе функцию полезности с двумя благами, но другое дело, что за общественное благо вы не платите, общественное благо создает государство. Но если между двумя этими благами имеется элемент взаимной дополняемости, complementarity, то чем больше одного блага, тем сильнее потребность в другом. И совершенно очевидно, что между частным и общественным благами…

Итак, я говорил о том, что рост законов, рост благополучия, благосостояния объективно повышает в обществе спрос на общественные блага. Мы наблюдаем это все время, сейчас мы наблюдаем это на примере Китая – китайцы стали очень политически активны в отношении защиты окружающей среды, в отношении городского планирования, в отношении общественных услуг. И выступления в Китае, в том числе и политические выступления, они множатся, и власть к ним относится очень, очень чувствительно. Что касается России, то о выступлениях мы поговорим немножко позднее, а пока сам факт – после того, как у людей появился хороший доход, там, например, около 100 тысяч рублей в месяц, после того, как были удовлетворены основные потребности, после того как… ну если следовать стандартам этих социологических опросов – как вы оцениваете свое благосостояние – у меня есть автомобиль, у меня есть квартира и я могу себе позволить все необходимое и многое сверх необходимого, то люди начинают понимать, что они хотели бы жить в городе без пробок, что они хотели бы, чтобы от полиции не надо было шарахаться, чтобы она поддерживала в городе порядок, чтобы было чисто и окружающая среда и воздух, чтобы были хорошая медицина, образование и так далее. Потребность во всем этом растет с ростом благосостояния. То есть все эти сдвиги, которые мы наблюдаем в ценностях россиян, они действительно, скорее всего, были вызваны к жизни экономическим ростом. И, наконец, вопрос – видим ли мы какие-то признаки реализации этих ценностей? Какие-то признаки того, что латентные изменения переходят в настоящие изменения, да или нет? здесь тоже есть достаточно любопытный набор сюжетов, который я за недостатком времени могу лишь обозначить. Эти сюжеты состоят в том, что накопление некоторых сдвигов и изменений в ценностях – это необходимое, но не достаточное условие реальных изменений, институциональных преобразований. Почему это так – вспомните, пожалуйста, данные в начале нашего разговора, перечень компонентов культурных ценностей, которые необходимы для того, чтобы утвердить и поддерживать демократию. Первое – осознание ценности демократии, в России это налицо; второе – осознание возможности повлиять на происходящее и ответственности за происходящее, согласно опросам и в этом направлении происходят какие-то изменения и достаточно далеко идущие; и третье – это способность действовать сообща. Политические изменения возникают только в том случае, когда люди способны к политической самоорганизации, совместном действиям. Причем понятно, что в обществе, которое имеет патерналистскую историю и культуру, в обществе, в котором саму ответственность за организацию главным образом несет государство, и в обществе, где легитимными считаются те формы коллективной деятельности, которые так или иначе государством санкционированы, а на все остальные смотрят в достаточной мере с подозрением, в этом обществе способность к самоорганизации – достаточно серьезная проблема.

И несколько слов о теории коллективного действия. Здесь конечно первым делом надо вспомнить классическую книгу М. Олсена, которая называется «Логика коллективного действия». В этой книге Олсен очень простую мысль проводит – если люди должны действовать сообща ради общего блага, то такое сотрудничество само по себе очень проблематично, потому что в этом случае у меня возникает большой соблазн бесплатного проезда. Я получу доступ к общественному благу, я получу доступ к верховенству закона и демократии и как следствие всего вышеперечисленного к чистому и хорошо защищенному городу в независимости от того, хожу я на акции протеста или нет. Это в случае коллективного политического действия. Но то же самое касается того, если мы по подписке хотим собрать деньги на какой-то коллективный проект, то мой вклад вряд ли что-то поменяет, и чего же мне тратить деньги, проект, если он будет создан, будет создан и без меня в любом случае. В этом смысле проблема коллективного действия, в этом смысле угроза бесплатного проезда. И еще один очень простой вывод, что чем больше людей участвую в коллективных действиях, тем при прочих равных. Более проблематичным становится проблема, тем труднее разрешить эту проблему, просто потому, что соблазн бесплатного проезда при этом становится все сильнее и сильнее. Тем меньше склонность и готовность участвовать в разрешении этой проблемы. Особый тип проблемы коллективного действия – это политические коллективные действия. С одной стороны, всякая политическая деятельность, которая включает в себя массы, она по определению является проблемой коллективного действия, выборы, например, и задача выборов - привести к власти хорошее и ответственное правительство, то такое правительство, безусловно, будет общественным благом. И в этом смысле налицо ситуация, когда люди в массовом порядке должны участвовать в чем-то, что должно создать общественное благо. Или могут быть другие формы политической деятельности. Если, например, выборы подвергаются бессовестной манипуляции, то если вы хотите положить этому конец – честные выборы тоже коллективное благо. И опять здесь вопрос в том, что достаточное количество людей должно в этой деятельности участвовать. Причем особенность проблемы политических коллективных действия, в отличие от просто коллективных действия, состоит в том, что первые по определению включают огромные массы людей, сотни тысяч и миллионы. И если верить Олсену, то надежды на решение этой проблемы призрачны. Потому что в таком случае коллективные действия, по крайней мере, без внешней координации – невозможны. Тем не менее, мы видим, что это не так. Мы видим, что в выборах участвуют десятки, сотни миллионов людей, причем участвуют реально. И здесь возникает хорошо известная проблема парадокса голосования. Суть ее состоит в том, что акт голосования для каждого отдельно взятого человека бессмысленен. Он абсолютно нерационален, потому что шансы на то, что ваш голос повлияет на результаты выборов, изменит их – они нулевые. Они настолько маленькие, что их можно с полным основанием считать равными нулю. Таким образом, пойду я голосовать, не пойду голосовать – на выборы это никак не повлияет. Беда в том, что если каждый будет рассуждать таким же образом, то никто не пойдет голосовать, а это, конечно, уже будет серьезной общественной проблемой. И, стало быть, если люди голосуют – то это значит, что они не только таким способом хотят рационально повлиять на выборы и заботятся о своем собственном будущем благе, это значит, что в их мотивы входит что-то еще. И вот это «что-то еще» - это мотивация, тоже часть культуры. Люди голосуют потому, что так или иначе, они руководствуются чувством гражданского долга, как ни высокопарно это звучит. Основной мотив, по которому в нормальном здоровом обществе люди идут голосовать – это мотив гражданского долга. И тот же самый внутренний мотив заставляет их участвовать в других акциях, в том числе и в протестных. Я хотел бы в оставшееся время поговорить с вами о том, как все сказанное можно проинтерпретировать, проиллюстрировать на примерах политических митингов, митингов протеста, в течение последнего года в России. И вот здесь ввиду недостатка времени я хочу очень коротко изложить вам основные наброски теории вопроса, а потом посмотреть, как теория может быть использована для объяснения того, что мы видим на практике.

Теория состоит приблизительно в следующим. Я, будучи индивидом, рациональным индивидом, могу действовать в интересах общества и не получать при этом никакой личной выгоды, и при этом возможно нести некоторые издержки по трем соображениям. Ну вот, например, что может заставить меня идти голосовать? Материальной выгоды никакой, издержки.. ну по крайней мере на куда-то сходить и что-то сделать. В случае митинга ситуация еще радикальнее, потому что если это митинг с непонятным исходом и непонятно, чем кончится, можно нарваться на неприятности, физические, юридические, какие угодно. Что, тем не менее, заставляет людей в этом участвовать? И именно в этом случае, гражданская культура и материализуется, в этом случае она превращается в некие политические действия, которые могут повлиять на трансформацию института. Я хочу предложить вам очень короткое изложение идей работы двух американо-французских экономистов, Тироля и Бенабу (Incentives and Prosocial Behavior) которые анализировали феномен того, что они называли pro-social behavior, поведение в интересах общества, в рамках некоторой общей теории. В этой теории, если кратко изложить ее положения, получается очень забавный цикл, авторы – высококлассные экономисты, кроме этого они очень хорошо владеют аппаратом психологии, они, по-видимому, почти профессиональные психологи. И они довольно глубоко проникают в детали человеческой мотивации. Людей может побудить действовать в интересах общества три типа мотивов. Первый тип мотивов они называют «внутренним», intrinsic. Это внутреннее побуждение, это как раз то самое качество человека, которое отражает его культуру и ценности. Мы с вами уже говорили, что люди идут голосовать потому, что они руководствуются чувством гражданского долга. И этот стимул – это реальность, он влияет на поведение, это внутренняя мотивация. Второе – это внешняя мотивация, extrinsic. Это когда вас поощряют, так или иначе, за ваше участие в выборах. В советское время, если вы ходили голосовать, при всей бессмысленности этого акта и при том, что при всей представительности результаты выборов всегда были на нужном уровне, не то, что нынешние – 65%, а 97,3%. И вот западные советологи, они усматривали какие-то глубоко идущие тенденции, когда вместо обычных 99,2% было объявлено 97,3%, они видели в этом какие-то признаки либерализации и смягчения режима. За неучастие в выборах людей подневольных, военных, студентов, могли наказать, так ли или эдак. А за участие – поощрить. Продавались бутерброды, которые в обычное время нельзя было найти, пиво продавалось, тогда было в Советском союзе некоторой редкостью и так далее. И какой третий мотив это очень интересно, сигнализирование, signalic. Если мой шаг, мое участие или неучастие в выборах наблюдают окружающие, то они будут делать из этого наблюдаемого шага некоторые нетривиальные для меня выводы. Люди, как правило, хотят видеть вокруг себя людей просоциальных, людей, достаточно высоко мотивированных, вне зависимости от того, насколько они сами при этом моральны или аморальны. Всегда спокойнее и комфортнее жить с людьми, которым можно доверять, которые не будут рвать глотку себе и другим ради личной выгоды, с людьми, которые понимают и ценят общественное благо. У людей в этом случае возникает заинтересованность, чтобы дать окружающим, создать среди окружающих приятное о себе представление. И участвуя в выборах, например, или, если в вашем окружении нормой считаются митинги, выход на митинг является сигналом. И этот сигнал может оказаться достаточно мощным, даже в том случае, когда у вас недостаточно внутренней мотивации, вы это делаете, потому что в противном случае на вас начнут косо смотреть. И это некоторый ускоритель такого рода коллективных действий, о котором писали политологи и экономисты еще задолго до Бенабу и Тироля. Авторы замечали, что участие в коллективных политических действиях очень часто ассоциировано с эффектом масштаба. В том смысле, что чем больше народу участвует в этих действиях, то тем больше стремление или побуждение к этому действию присоединиться. Обратите внимание, что эта закономерность совершенно противоположна проблеме коллективных акций в классическом варианте по Олсену – там, чем больше количество участников, тем больше соблазн бесплатного проезда. В случае коллективных политических действий – чем больше участников, тем сильнее стремление включиться. Почему? ну, несколько причин. Можно утверждать, что чем больше народу, тем выше чувство безопасности. Ну вот там, если выходят на 31-е какого-то нечетного месяца 100 человек, то их довольно быстро разбирают по автозакам, если выходят 100 тысяч человек, то этого скорее всего не произойдет, к такому движению отнесутся с уважением. Здесь есть такая простая совершенно бытовая экономия на масштабе. Но есть и совершенно другой эффект, эффект сигнализирования. Одно дело, если в политических акциях участвует какая-то группа.. я бы не сказал экстремистов, и даже маргиналов не сказал бы, но людей, которые находятся на какой-то периферии политического спектра, а другое дело, когда идут туда все, или по крайней мере все, среди тех, кто окружает вас. Если вы туда не идете, то вы нарушаете какую-то складывающуюся в вашем обществе норму и посылаете окружающим сигнал, который в будущем может на вас неблагоприятно отразиться. Значит в этих политических коллективных действиях совершено налицо эффект масштаба, и этот эффект масштаба во многом достигается сигнализированием.

Вот этот факт, единственное, что я хочу сказать о наших собственных исследованиях, этот факт мы в работе с коллегами потестировали. И мы опросили довольно большую выборку. Это был интернет-опрос, и мы приняли некоторые меры к тому, чтобы скомпенсировать его непрезентативность и всякого рода искажения, которые такого рода опросы обычно могут породить. И наша задача, помимо всего прочего, была понять, чем мотивировались люди, идя на митинги и чем склонны объяснять свое участие в митингах. Много народу делает такие исследования, и наше ни в коем случае не является прорывом, но мы в числе прочего хотели проверить гипотезу того, что в ином случае называют «нарциссизмом». Политические протестные акции очень часто привлекают молодежь, студентов просто потому, что они очень часто хотят покрасоваться на этих акциях – вот я какой крутой, и потом рассказать об этих акциях окружающим. Это достаточно сильный мотив, о нем неоднократно писали различные авторы. И вот так это или нет? и мы предприняли специальные меры, для того чтобы… дело в том, что даже если опрос анонимен, а наш, безусловно, являлся именно таким, то если вы задаете людям то, что называется чувствительными вопросами, то есть довольно серьезная вероятность того, что на чувствительные вопросы они ответят неискренне. Если вы, например, спрашиваете человека, есть ли у него расовые предрассудки или что-то еще, в чем ему так же стыдно признаться, то, несмотря на то, что опрос анонимен, человек не хочет в собственных глазах упасть и скажет – да ну что вы. Но используя некоторые приемы, можно эти риски снизить. И вот опять же, если у человека спрашивать – почему вы ходили на митинги, и верно ли, что вы шли на митинги, руководствуясь гражданским долгом, он скажет – да, конечно. Если вы спросите у человека, шли ли вы на эти митинги, чтобы покрасоваться или чтобы рассказать об этом потом в фейсбуке своим друзьям, то даже если такой мотив присутствовал, человек с высокой вероятностью не станет его раскрывать. В общем, мы выявили такой мотив. И выяснилось, что, по крайней мере, 40% участников митингов, а это можно утверждать достоверно, шли туда, потому что туда шли их друзья и знакомые. А еще 20% шли туда потому, что они хотели об этом потом рассказать друзьям. Как к этому относиться, есть ли это признак нарциссизма, мы считаем, что нет. Мы считаем, что это признак того, что подобного рода политическая деятельность в России стала некой социальной нормой. И что отклонения от этой нормы люди, в общем-то, хотели бы избежать. Это признак того, что гражданская культура в России достигла такого уровня, когда она стала достаточно массовой и не следование этой культуре, а наоборот отклонение от нее, рассматривается как некая патология. И когда люди участвуют в такого рода действиях в том числе и для того, чтобы не подставить под сомнение свой тип.

Что еще, какие еще интересные выводы мы могли сделать из своего анализа митингов? Ну вот опять же, если говорить чисто утилитарно, к какого рода результатам привели митинги, какого.. что из этого всего получилось и спросить – ну и что? И собственно многие скажут – да ничего, пошумели и разошлись. Некоторые об этом говорят с сожалением, некоторые наоборот с радостью, некоторые об этом говорят с безразличием. Но так или иначе, такого рода ответы можно услышать не раз. Потому что реальных изменений эти политические коллективные действия, по-видимому, не произвели. И можно утверждать, что Россия мало продвинулась в этом интервале от общества закрытого порядка к обществу открытого порядка после этих митингов. Изменения в избирательном законодательстве можно считать маргинальными, тривиальными, особенно с учетом всех говорок и фильтров, которыми они были обставлены. Что-то все-таки изменилось или нет? мы беремся все-таки утверждать, что да, изменилось, и это «что-то» - это сигналы. Митинги послали российскому обществу очень важные и достоверные сигналы. Дело в том, что до некоторого недавнего времени процесс накопления гражданской культуры в России оставался латентным, скрытым от внешнего взгляды, и хотя опросы фиксировали эту тенденцию, ну мало ли что фиксируют опросы. А сейчас достаточно массовые, отнюдь не многомиллионные, несмотря на название, отнюдь не решающие марши, но то, что 100 тысяч человек выходят на улицу, для посткоммунистической России – это вещь новая. Я вот что еще скажу – людьми в первую очередь двигало желание улучшить институты. Люди не требовали хлеба, некоторые хотели зрелищ и получали их, но если опять-таки проводить опросы, и мы такие опросы делали. И пытаться понять – а что, собственно, им нужно – нужны институты. В этом смысле особенно показателен опрос, который провел наш коллега, он выпускник ВШЭ, его зовут Григорий Дьячков. Он был участником Оккупай-Абая и вот этот самый неутомимый Гриша Дьячков опросил всех участников Оккупай-Абая по анкете, и у него было около 700 ответов, и у нас был доступ к этим данным, очень интересно. Но удивительно то, что.. на Оккупай-Абай вы можете представить себе компанию, там троцкисты, анархисты, националисты… и вот прямо скажем в этой очень разношерстной толпе на первом месте по важности вопрос с институтами. И когда этих молодых по большей части людей спрашивали, чего не достает больше всего, они говорили – верховенства закона. Даже если эта группа требует в первую очередь верховенства закона, а уж потом миграция, Кавказ, армия, полиция, все остальное.. это, мне кажется, говорит о многом. Потом кажется очень важным не пропустить тот факт, что масштабы махинаций на прошедших выборах были вполне сравнимы с такими же махинациями и злоупотреблениями на выборах 4 года назад, в 2007 году их наверное было больше, надо посмотреть… или меньше, вы считаете? Может и меньше, но в любом случае, это явления однопорядковые. И в 2007 году они прошли в обществе практически незамеченными. А в 2011 году они вызвали очень бурную реакцию, что изменилось? Гораздо популярнее был в то время президент, может и еще были какие-то предпосылки, которые привели в то время к отсутствию протестов, может было ощущение растущего качества жизни… но в любом случае, была гораздо ниже гражданская культура. Так что, говоря языком эмпирической экономики «разность от разности», difference of difference, это очень достоверный сигнал изменившейся гражданской культуры. И вот этот сигнал общество, во-первых, послало самим себе, и, во-вторых, оно послало его элитам. Вот то, что этот прирост гражданской культуры стал общим знаменем, причем достоверно подтвержденным, это мне кажется большая разница между Россией октября 2012 и Россией 2011 года, это в общем две довольно разные страны. Наши опросы показывают, в том числе, что люди стали совершенно по-другому, особенно участники митингов, смотреть на количество своих единомышленников, мы задавали вопрос – а изменили ил митинги ваше представление о том, сколько в обществе таких людей, как вы? И буквально 80% ответили – да, изменили. Мы спрашивали другой вопрос, изменили ли эти митинги ваши представлении о способности России и граждан России к самоорганизации. И ответ чуть меньше, 50-60% - да, изменили. То есть люди поняли, что таких, как они, культурно идентичных людей больше, и что эти люди способны к совместным действиям. К какого рода материальным последствиям могут привести такого рода знания – об этом мы можем пока только гадать, но я хочу сказать о направлениях, в которых мы можем гадать. Появилось некоторое количество интересных работ, одну из них я упоминал, работа называется «Клан и город». По-моему, она тоже еще не опубликована, но я смотрел ее онлайн, в интернете есть. Суть этой работы состоит в том, что в разных культурах есть разные типы поведения, лояльности, если угодно. И в традиционной культуре люди лояльны своему клану и нелояльны к своему городу, а город – это некая метафора, это политическая система, в которой они живут. И люди в своей жизни инвестируют в укрепление своего клана, а с городом, говоря условно государством и так далее, они имеют отношения лишь в меру совершенно минимальной необходимости, они его более-менее игнорируют. И в таких случаях города неэффективны, а кланы заменяют города. Второй тип культуры – это культура города, когда люди не являются членами каких-то кланов, кланы для них второстепенны и инвестиции они делают именно в город, в свою реализацию в городе, в свою жизнь в городе. И вот эволюция России, как мне кажется, как раз происходит в направлении эволюции от клана к городу. И мы можем, по крайней мере, внимательно следить – делают ли люди инвестиции в город, в отличие от клана. И мы должны следить как за поведением масс, так и за поведением элит. В том, что касается поведения масс, по крайней мере одна, хоть и краткосрочная, коротко живущая реакция масс на эти митинги была, это среди молодежи резкая, зафиксированная в том числе и нашим опросом, склонность к тому, чтобы уехать.

Второй тип культуры – это культура города. Когда люди являются членами каких-то кланов, а кланы для них второстепенны, то они делают инвестиции разного рода именно в город: свою реализацию в городе, свою деятельность, свою жизнь в городе. И вот эволюция в России как раз происходит в направлении эволюции клана в городе. Мы можем по крайней мере внимательно следить за тем, делают ли люди инвестиции в город, в отличие от клана, и мы должны следить как за поведением масс, так и за поведением людей. Что касается поведения масс, по крайней мере одна, хотя и краткосрочная и, похоже, короткоживущая, реакция масс на эти митинги была – это среди молодежи резкая, зафиксированная многими опросами, в том числе и нашим, реакция – появление склонности к отъезду, к тому, чтобы уехать из России. После митинга на вопрос: «Подумываете ли вы о том, предусматриваете ли вы для себя возможность уехать из России?» гораздо меньше утвердительных ответов среди молодежи, хотя по-прежнему много. И, судя по всему, в течение последних нескольких месяцев эта тенденция преломилась. В событиях последних дней, месяцев, мне кажется, они стали снова подталкивать людей к эмиграции, возникло ощущение какой-то беспросветности. Но, как я уже говорил, мы должны следить за элитами. Политические изменения массы не делают. Массы вызывают, подталкивают к политическим изменениям. Реальный политический акцент – по-прежнему прерогатива элит, как формальных, так и не формальных, как старых, так и новых, но тем не менее элит. И поэтому если мы считаем, что общество изменилось в культурном отношении, то это становится реальным фактором развития страны. Если я представитель элит, я пытаюсь спланировать свое будущее, политическое будущее на длительную перспективу, я должен этот фактор принимать во внимание. Все равно, как я инвестирую на финансовых рынках: я инвестирую исходя из различных сценариев развития экономики и тех предприятий, отраслей в России, в которые я вкладываю деньги. Я учитываю возможности различных сценариев. Точно так же политики, дальновидные политики, должны учитывать возможность различных политических сценариев, в том числе политического сценария демократизации укрепления прав, свобод, политического сценария, который ведет к обществу открытого доступа. И надо внимательно следить по сторонам признаков такого рода инвестиций, они есть, но пока очень слабые. И я не знаю, где кончается “выдавание желаемого за действительное”, а где начинаются какие-то реальные сдвиги. Но вот эволюции и колебания иногда в диссонансе вместе с линией партии в «Справедливой России» и ее руководителя Миронова. По крайней мере, когда защищали Гудкова, эти люди совершенно неожиданно начинали вести себя независимо. Хотя ясно было, что совершенно искусственно было создание для определенной цели. Правда, сейчас все стало на свои места. Однако появляются и другие признаки. Хочу обратить ваше внимание на признаки последних лет, признаки последних дней, когда была принята череда неожиданных судебных решений российского суда. Как во время 11 сентября в Америке тогдашний руководитель авиационного ведомства говорил на пресс-конференции, что когда один самолет упал – это случай, а когда два упало – это совпадение, когда три упало – это уже закономерность, когда упал 4-й – то стало ясно, что что-то надо делать. Ну вот 1, 2, 3, 4, а таких случаев уже 5. Скосили срок Лебедеву – это первое. Второе – совершенно неожиданно московский судья решил, что по делу о Дубровке надо возбудить уголовное дело. Отказ о возбуждении уголовного дела по Дубровке и был неоправдан. Третье решение – оппозиционер Яшин подрался с каким-то провокатором, провокатор подал на Яшина иск в суд за нанесение тяжких телесных, и судья этот иск отклонил. Бывший президент сказал, что Пуси Райт могли бы освободить. А зато вот эта череда судебных решений – возбуждены уголовные дела против высокопоставленных чиновников министерства обороны, чиновников, связанных с региональными властями. Причем здесь речь идет не о политических преследованиях, а о реальной “уголовщине”. Эта последовательность, независимость и неожиданность судебных решений может, что это какая-то попытка со стороны наиболее независимой ветви власти – российской судебной власти – представить себе будущее, которое и подготовить для себя какое-то место в этом будущем.