Западный фронт

Западный фронт (глава II из книги «Воспоминания о далеком прошлом, еще не забытом»)

По пути выяснилось, что наш батальон следует в распоряжение резерва Главного командования: в район Загорска – Дмитрова. За два или три дня до нашего прибытия в Загорск туда было переведено управление 1-й Ударной армии под командованием генерала . Эта армия была сформирована для нанесения решительного удара по фашистским войскам. Наш батальон вошел в ее состав и был переименован во 2-й Отдельный инженерный батальон 1-й Ударной армии. Сражаться за Москву прибыли 28-я и 43-я стрелковые бригады и, кроме того, семь стрелковых бригад тихоокеанцев, амурцев и волго-каспийцев. Эти бригады появились на фронте в самые критические дни, когда немцы собирались переступить порог Москвы.

Первыми на встречу врагу вышли морские бригады – 64-я под Красную Поляну, 62-я в район станции Луговая и 71-я под Яхрому. Выгрузка нашего батальона происходила у стен Троице-Сергиевой лавры. Здесь с ходу роты батальона получали боевые задания.

Крайне опасная обстановка сложилась у моста через канал Москва – Волга. Танковая часть фашистов ночью 29 ноября захватила мост и прорвалась за канал.

Передовые части 1-й Ударной армии после ожесточенного боя отбросили немцев за канал. Через три или четыре дня мне пришлось быть на месте этого сражения. На противоположном берегу этого канала, уткнувшись в воду, торчали пять или шесть немецких танков и несколько подбитых вражеских автомашин. У берега канала проходила дорога, на которой чудом уцелел дорожный указатель, на нем значилось: «До Москвы 23 км».

Генерал армии [1], бывший командующий 30-й армией, свидетель и участник боев за канал Москва-Волга, так описывает это сражение:

«Вечером раздался звонок из штаба фронта. дал указание к утру 28 ноября перевести штаб армии в Дмитров. Взглянув на карту, я вздрогнул: это как раз против разрыва между 16-й и 30-й армиями. Там же вовсе нет войск <…>. Критическое положение! Противник вот-вот ворвется в Дмитров, а здесь штабы двух армий. И тут, на наше счастье, на линии железной дороги Яхрома-Дмитров появился бронепоезд. Он с ходу вел огонь. Машинист то резко бросал его вперед, то также стремительно уводил его назад <…>. Я вскочил на подножку и постучал по башне. В броне его уже зияло несколько пробоин. Люк открылся. – «Командир бронепоезда №73 капитан Малышев, - представился он, - отошел из Яхромы, когда в город прорвались вражеские танки. Веду с ними бой. Уничтожил восемь машин». Единоборство бронепоезда с 20-ю танками! Редчайший случай! Точно «Варяг» против японской эскадры! Но один бронепоезд не может удержать противника <…> вдруг на площади из переулка выдвигается восемь танков КВ и Т-34. Как мы были счастливы в ту минуту! Даю команду: «Стой!». Почти на ходу вскочил я на КВ командира танкового батальона, и мы двинулись в самую гущу событий <…>. Выскочив на южную окраину города, лицом к лицу столкнулись с противником. Наши танки открыли огонь из всех орудий. В течение 10-15 минут удалось подбить восемь вражеских машин. Быстрый натиск наших 34-к и КВ остановил фашистов, а некоторые их танки попятились <…>. Выехав на южную окраину Дмитрова мы увидели танки противника. Тут уже торопить стал не я, а Кузнецов: «Давай поживее! Попросим Ставку ввести в бой мою бригаду, хотя у меня она пока единственная <…>». Нашу просьбу удовлетворили. Объединенными усилиями удалось отбросить гитлеровцев от города, а несколько позже и за канал».

В этом была большая заслуга 1-й Ударной армии и, особенно, бригады морской пехоты под командованием полковника . Рано утром 29 ноября, рассказывает Лелюшенко, мы выехали в Дмитров к мосту через канал. Нужно было решить как лучше укрепить оборону. Здесь снова встретились с . Его тоже беспокоила оборона города.

Далее[2] генерал Лелюшенко так описывает наше контрнаступление:

«Ровно в шесть часов утра 6 декабря без артиллерийской и авиационной подготовки, без криков «Ура!» армия в белых маскировочных халатах перешли в контрнаступление <…>, к рассвету на главном направлении армия прорвала оборону противника до 5-и км в глубину и до 12-и по фронту. Враг был застигнут врасплох, ошеломлен. Он не мог сразу определить, что происходит: частная операция или большое контрнаступление. Не смог установить и численность наступающих <…>. Наш сосед слева 1-я Ударная армия под сильным огнем Дмитрова <…>. Успешно продвигались вперед и части Калининского фронта под командованием генерал-полковника Конева, начавшие наступление еще 5 декабря. К вечеру 6 декабря армия прорвала оборону неприятеля на направлении главного удара в глубину до 17 км, расширив участок прорыва до 25 км по фронту <…>. Гитлеровцы оставили на поле боя около трех тысяч трупов (раненых было в три раз больше, чем убитых) и массу боевой техники (72 танка, до ста орудий, около трехсот автомашин)».

Части 1-й Ударной армии наносили удары по фашистским войскам по двум основным направлениям: канал Волга-Москва-Яхрома и Солнечнегорск-Клин. Битва с гитлеровцами на этих направлениях велась не на жизнь, а на смерть, в полном смысле этого слова.

Надо сказать, что с 5-го на 6-е декабря выпал очень большой снег, трудно было передвигаться. Мне, например, со своей финчастью пришлось следовать за ротой батальона на крестьянских дровнях. И все же наши части действовали молниеносно, с большой яростью и главное – внезапно. Немцы, застигнутые врасплох, истреблялись из автоматов целыми группами. За быстрым темпом продвижения наших войск невозможно было установить названия сел и деревень, через которые шли рота батальона, тем более, что от многих деревень остались лишь одни обгорелые печные стояки.

Три роты батальона выполняли разные задания: наведение переправ, ремонт мостов, минирование и разминирование полей; они резали проволоку и делали проходы для наших танков. Эта тяжелая и ответственная работа требовала быстроты выполнения, так как малейшая задержка могла привести к срыву всей операции. Мне пришлось наблюдать следующую картину: в ходе стремительного продвижения наших войск один танк застрял на сваях только что наведанной переправы. Прибывший на место командующий войсковым соединением пришел в бешенство и, наградив командира роты звонкой оплеухой, схватился за кобуру пистолета. К счастью, вовремя подоспел адъютант командующего и выручил из беды командира роты. Не берусь судить, прав ли в данном случае командующий, но случай рукоприкладства мне пришлось наблюдать и в другой раз, в 1943 г. на Северо-Западном фронте, о чем я скажу в своем месте.

Надолго остались в памяти слобода Теряева Гора. Здесь находился древний монастырь, окруженный толстыми стенами; как говорили, где-то поблизости находилось имение – жены .

Слобода горела – шел горячий бой. Сильный мороз заставил немцев отсиживаться в избах, и это обошлось им очень дорого. Наши автоматчики успешно выкуривали фашистов из изб, и здесь же скрашивали их из автоматов. Вокруг изб валялись горы битых немцев. Примерно через два дня не снова пришлось быть в этом селе, и я увидел здесь припорошенные снегом штабеля мертвых фашистов высотой в 2-3 м.

Запомнилась также следующая картина: на один из высоких штабелей мертвых немцев взобралась девушка-фельдшер нашего батальона и, как регулировщик движения указывала путь на запад нашим солдатам.

Во время боя в этом селе меня вызвали к начальнику финансового отдела армии полковнику Сурикову, и я получил от него устный приказ: начислить денежное довольствие в полуторном размере всем военнослужащим 1-й Ударной армии, согласно приказу Верховного командования. Этот приказ я был обязан объявить немедленно во всех ротах батальона. Под шквальным пулеметом и автоматным огнем мне пришлось пересекать площадь села с тем, чтобы добраться до командиров рот. Полуторные оклады были назначены как награда за сокрушительный удар по фашистам в районе Яхрома-Дмитров.

Теперь мой оклад на должности начфина батальона составлял 1200 рублей, и я получил возможность выписать аттестат на 800 руб. своим родным в Москву на имя сестры Марии; выписку аттестата на Ленинград не принимали. Этот аттестат действовал до конца войны, до мая 1945 г., и я был счастлив, что мог оказать помощь своим родным в Москве, влачившим полуголодное существование.

Голодовка была особенно опасна для Марии, так как перед войной она тяжело болела, лечилась от малокровия. Привожу ее письмо, написанное за несколько дней до начала войны – оно датировано 16 июня:

«Дорогие мама и Шура! Вот я уже и выздоровела. Пролежала 10 дней, анализ хороший, и можно чувствовать себя здоровой. Диета конечно должна быть соблюдена. Завтра опять анализ. Нового у нас ничего, да и можно ли рассчитывать на что-либо? Комната в прежнем состоянии[3]. Мы сидим без работы, и нам уже заявили, что и впредь так же будет; по две недели, по месяцу можем быть без работы; и тем не менее пока нас не сократят, мы не уйдем. Сокращение все время идет. Куда податься, что найти? Везде одно и тоже по артелям. Сбыта нет, местные не покупают, магазины переполнены вышитыми платьями и блузками[4]. Рассчитывали 13 или 14 получить зарплату, но обманули, а теперь говорят будто бы дадут 18-го. Проданных книг на 150 руб. нам не хватило. Надя бегала и постепенно продавала [вещи]. Вещи за 80 р.; они были получены при полном отсутствии денег. Вчера нам дал Яша 50 р., мы были у него, а сейчас Боря поехал получать свою стипендию. В общем кое-как мы держимся и пока что живем с помощью братьев и продажи вещей. Сукно еще не продали[5], придерживаем. Книги очень помогли. 18-го числа должны получить вдвоем 370 руб., из которых Л. М.[6]нужно отдать долг – 100 руб. Живем мы крайне экономно: ни конфет, ни печенья, ни булочек, ничего не покупаем. Яша хочет купить у нас это сукно на зимнее пальто. В скупочном его оценили 85 руб. метр, теперь надо понести в комиссионный. Боря 14 июня сдал «Физиологию органов чувств» и получил отлично. Теперь 24 июня будет математика и последний 31 июня «Основы марксизма-ленинизма», и он будет на 2-м курсе. Если сдаст эти экзамены на отлично, то опять будет получать стипендию, но уже 165 руб., (а не 140). К сожалению, он записался на все 165 руб. на заем, так что у нас будет много облигаций. Мы же с Надей подписались на 650 р.; Яша выиграл 200 р. и немедленно купил летние брюки за 49 р. – серые в черную полоску, и рубашку за 38 руб. Он 12 июня дал нам 50 р. Соня[7] прислала ему письмо, беспокоится о квартире. <…> Сейчас он уехал в командировку, приедет 24 июня. Боря был у врача в поликлинике, и у него нашли три болезни: холецистопатию, гипертиреоз и гастрит. Посмотрите в словарь, и вы узнаете, что это за болезни. Но у него нет времени лечиться. Яша хочет устроить его на два месяца на строительную выставку[8]. Мне его жаль, потому что ему абсолютно тогда не придется отдохнуть, хотя бы просто побыть дома, но тем не менее это и нужно, так как первого сентября ему нужно вносить 200 руб. за первое полугодие учения в институте. – Жду писем от вас. Мамино письмо сегодня получила».

Многое пришлось увидеть и пережить на Западном фронте под Москвой. И пережитое всплывает в памяти в виде отдельных картин.

Условия работы батальона были ужасны. Немцы при отступлении сжигали все избы, и поэтому негде было согреться и отдохнуть, а мороз давно перемахнул за 40 градусов. Хорошо помню, как в одной уцелевшей избе скопилось человек 60 солдат, вплотную стоявших на ногах – всем хотелось постоять и погреться хотя бы полчаса.

Припоминаю также следующий эпизод. В спешном отступлении, вернее в бегстве, фашистские части не успели вывезти свой финансовый отдел. Застигнутые врасплох немецкие финансисты буквально обалдели, увидев ворвавшихся в избу наших автоматчиков. Некоторые из немцев, а их было человек шесть или семь, подняли руки, а другие остолбенели и вытянулись как по команде «смирно». Это были немолодые хорошо упитанные личности. Шел бой, надо было как можно быстрее двигаться вперед и поэтому некогда было возиться с пленными – их по одному выводили за порог избы и здесь же пристреливали. В создавшейся обстановке другого выхода не было.

И еще эпизод. Слободу Теряева-Гора наши войска освободили 18 декабря и, продвигаясь вперед, наткнулись на финский отряд, засевший в скрытом окопе. Начался ожесточенный бой. В этот момент наши саперы выловили какого-то субъекта в полувоенной форме и доставили его в штаб батальона. После личного допроса неизвестного командиром и офицерами батальона он был выведен и за стеной избы расстрелян. Насколько я припоминаю, это был дезертир еврейского происхождения.

На пути отступления немцев, в случайно уцелевшем сарае сожженной деревни, я увидел группу пленных числом 50-60 человек – это была сплошь немецкая молодежь. В легких куцых шинелишках и суконных картузах несчастные гитлеровцы имели жалкий вид, от сильного мороза их трясло как в лихорадке. Очевидно Гитлер. Как и Сталин, тоже собирался кончить войну через полгодика годик и, отправлял своих солдат в поход на Москву, полагал, что им доведется погулять в Парке культуры и отдыха…

Я уже говорил, что с первых же дней декабря морозы доходили до 40 градусов. Нашим солдатам были выданы меховые шапки, полушубки, валенки, ватные штаны, фуфайки, перчатки и т. п. казалось бы, что в таком обмундировании никакой мороз не страшен. Однако мороз был настолько лютым, что без движения больше получаса на месте простоять было нельзя – надо было двигаться. Этот холод я испытал на себе, когда, догоняя на розвальнях роту батальона, вынужден был соскакивать с саней и бежать рядом с лошадью, чтобы согреться; а одет я был с ног до головы в такие теплые вещи, которые, как говорится, и во сне не снились. На войне редко бывают довольны интендантской службой, но на этот раз эта служба оказалась на высоте.

Под натиском наших частей в Клинском направлении отступление фашистов превратилось в бегство. Дорога, по которой отступали немцы – Ленинградское шоссе – была заставлена брошенной немецкой боевой техникой: автомашины, самоходки, орудия разных калибров, танки и т. д. все это, как в сказке, стояло в мертвой тишине, скованное морозом. Несколько километров дороги были забиты впритык стоявшей техникой, а по обочинам дороги, в самых необычных позах – замерзшие трупы фашистов.

Командующий 16-й армией генерал следующим образом описывает бегство немцев[9]:

«Для того, чтобы оторваться от наседавших наших частей и сохранить от гибели живую силу, враг, отступая, бросал все, что мешало бегству. <…>, дороги на большом протяжении были завалены оставленной немцами техникой и различного рода имуществом, чего здесь только не было: сотни танков и самоходных орудий, тягачи, орудия разных калибров, тысячи всевозможных машин, ящики с боеприпасами».

О катастрофическом состоянии немецкой армии, вызванном отсутствием зимнего оборудования, свидетельствует и генерал Лелюшенко[10]:

К концу дня 9 декабря 185-я дивизия вышла на Ленинградское шоссе. По заснеженным дорогам Подмосковья потянулись колонны пленных. Обмороженные, повязанные поверх пилоток награбленными платками, кофтами, сорочками, с обернутыми тряпьем ногами и т. п.

Читателю этих строк может показаться странным, почему немцы предпочитали удирать не на автомашинах, а что называется, на своих двоих. Для меня же скоро все стало понятным. Я прошел не менее километра вдоль всей вереницы намертво стоявших машин, как смог обследовал их и даже залез в два или три танка. Прежде всего мне бросились в глаза погасшие костры из дров почти под всеми машинами. Видно было, что все усилия разогреть моторы ни к чему не приводили, эрзац-топливо отказывало. Об этом говорили и жители близлежащих деревень. Один из летчиков, забежавший в нашу роту, сообщил, что аэродром получил спиртовые термометры, так как мороз достигал 43 градуса С и ртутные термометры не годились. Между тем, от наших танкистов – водителей машин, я узнал, что немецкий эрзац-бензин, при температуре ниже 12 градусов С превращается по консистенции в жидкую сметану, забивает жиклер, и мотор отказывает. Восстановить работу мотора в таких случаях можно только после промывания его настоящим бензином, но в условиях спешного отступления у немцев на это не было времени. В результате вся боевая техника противника встала на прикол, обездвиженная лютым морозом.

Нет сомнения, что сильные морозы в декабре 1941 года явились существенным фактором разгрома немецкой армии, поскольку немцы, в критический для них момент, оказались без техники. Между тем в послевоенных мемуарах наших прославленных военачальников это обстоятельство старательно обходится молчанием. Генерал Лелюшенко, например, о морозах пишет так[11]; «25 ноября мороз достиг 30 градусов С при сильном снегопаде». В официальной «Истории Великой Отечественной войны гг.» сила морозов под Москвой оценивается в 28 градусов С. Вряд ли надо доказывать, что морозы в 30 градусов С и 28 градусов С – далеко не то же самое, что морозы, превышающие 40 градусов С. в кожаной обуви, в первом случае, ноги отмораживаются не сразу, а во втором – в течение получаса.

Мне пришлось смотреть и слушать по телевидению выступление генерала Лелюшенко 13 декабря 1971 г. (выступление было приурочено к 30-летию битвы под Москвой). Вот что он рассказал:

«30-я армия в наступлении с 6-го декабря по 15-е декабря имела всего двадцать танков против трехсот противника. Мы должны были придерживаться ночного ближнего боя, пустив в ход гранаты, штыки и ножи, в темноте вражеские танки не смогли вести прицельный огонь. К тому же и завести боевые машины было трудно (мы знали, что немецкие танки не имели системы подогрева)».

Из этого рассказа становится ясным, что немецкие танки стояли с замороженными моторами и могли передвигаться.

Исторические факты требуют объективного к ним отношения, и мне кажется, что генералу Лелюшенко надо было сказать правду: главной причиной того, что триста немецких танков не могли противостоять нашим двадцати, была неготовность немецкой техники и живой силы вести войну в условиях русской зимы 1941 года. В одной из брошенных немцами танков я нашел открытку с изображением на ней танка с фашистской свастикой, утюжившего территорию Франции. Эту открытку шестого марта 1969 года послал в газету «Неделя», так как редакция этого воскресного приложения к газете «Известия» просила ветеранов войны присылать ей рассказы о военных эпизодах. Вместе с открыткой я выслал короткое описание всего виденного мною, подчеркнув костры под немецкими машинами. Через месяц с лишним, 14 апреля, редакция возвратила мне рукопись с письмом следующего содержания: «Уважаемый тов. Бирюков! Спасибо за внимание к «Неделе». Вполне возможно, что нам удастся использовать на ее страницах открытку, найденную Вами в фашистском танке. Всего вам доброго – Редактор отдела «Недели» И. Королев». Нетрудно догадаться, что упоминание о кострах под немецкими машинами так и не нашло отражения в этом издании.

Следуя по пятам за отступающими немцами одна из наших рот наткнулась в лесу на поляну, сплошь усеянную вражескими трупами, причем они были разбросаны по всей поляне в каких-то странных позах, в сидячем и лежачем положении. Видно было, что бежавшие через поляну фашисты скашивались пулеметным и автоматным огнем, а вот почему трупы находились в таких неестественных поза было непонятно. Были уже сумерки и сразу нельзя было осмотреть это «мертвое поле». И вот я и старшина стали ближе рассматривать битых фашистов. Оказалось, что большая часть трупов была без ног, они были отняты по колено. Все выяснилось, когда мы заночевали в ближайшей деревеньке. Здесь мы увидели на ногах мужичков и парней немецкие сапоги. На наш вопрос откуда это у них, последовал ответ: «Это трофеи, и чтобы их получить, пришлось немало поработать». Снять сапоги с мерзлых трупов не было никакой возможности, пришлось отпиливать ноги двуручной пилой, оттаивать в русской печке и потом уже снимать сапоги.

В этой же деревеньке мне пришлось наблюдать банный день крестьянской семьи. Баня была организована следующим образом. Натапливалась русская печь, и когда температура в ней спадала, под печи вычищался и устилался соломой. Здесь же у печи устанавливалась большая бочка на две трети наполненная водой. Желающий побаниться залезал в печь и нещадно лупил себя березовым веником. После такой добровольной экзекуции, в полном изнеможении, данный индивид погружался в бочку с водой и, фыркая на манер моржа, испытывал, видимо, райское блаженство. Так по очереди банились вся семья, кажется человек шесть или семь; вода в бочке менялась два раза, не больше, употребления мыла я не заметил.

Вряд ли глава крестьянской семьи был «новатором» в столь оригинальном устройстве бани в своей избе. Быть может, этот способ банится практиковался еще в древней Руси. Впоследствии в одном журнале мне на глаза попалась статья о русской бане[12], где о Вологодской области (деревушка Дербениха) говорилось: «Здесь сохранился старинный русский обычай мытья в печи. Баню заменял очаг охватистой жаркой печи».

В этой же избе я был свидетелем еще одной интересной сценки. После бани, один из купавшихся в бочке – молодой здоровенный парень лет двадцати – достал балалайку и стал исполнять частушки. Играл он мастерски, хорошо рифмованные куплеты сыпались как раз из рога изобилия. К сожалению, не было возможности записать этот образец народного творчества. Исполнитель частушек, видимо, обладал незаурядным талантом. Частушки были на разные темы, темы войны и пр. одна из частушек, к явному удовольствию слушателей, отличалась фривольностью. Подмигивая и встряхивая головой, балалаечник каждый свой куплет сопровождал припевом: «Отчего кровать скрипела, я вам после расскажу». К сожалению, поговорить с этим интересным человеком времени у меня не было.

Город Клин, 20 декабря 1941 года

Наступление наших войск в Клинском направлении 15 декабря 1941 г. завершилось освобождением этого города. Из Клина я послал в Ленинград следующее письмо:

«Дорогая мама! Давно от тебя не имею известий. Из Вологды послал тебе телеграмму и 1000 руб. денег. Получила ли ты все это? Сейчас служу начальником финансовой части в инженерном батальоне. Идем по пятам немцев. Бьем их здорово. Отступают они быстрее, чем наступали. Весь путь на сотни километров усеян брошенными ими машинами. Возможно, что попаду в Москву. Я уехал из Вологды в конце ноября, но ни от тебя, ни из Москвы ответа не было. Беспокоюсь за тебя, сможешь ли ты перенести холод и голод. Я попал в Ударную армию и очень доволен. Не жалей ничего и меняй любые вещи. Чувствую себя хорошо. Одет очень тепло, имею валенки, теплое белье, меховую куртку. Немцы раздеты и мерзнут как собаки. Много замерзших. Пиши сейчас же по адресу: Действующая армия, полевая почтовая станция 1516 – 2-й инженерный батальон, начфину »

после взятия Клина 1-я Ударная армия с Западного фронта была переброшена на Северо-западный.

Но прежде чем перейти к описанию действий нашего батальона в новых условиях, вернусь к обстоятельствам, приведшим к разгрому фашистских войск под Москвой.

Декабрьские морозы парализовали технику немецких частей. Они не могли двигаться ни вперед, ни назад; спасались бегством, бросая боевые машины и военное снаряжение. Катастрофические для немцев обстоятельства сразу были учтены командованием Западного фронта. Было ясно, что фашистские армии Центр измотаны; войска не могут пользоваться автотранспортом и авиацией, так как эрзац-топливо отказывает при морозах свыше 40 градусов С, а систем подогрева моторов боевых машин, в частности танков, у них не существовало; к этому добавилось отсутствие зимнего обмундирования; растянутость фронта (более чем на 1000 км) и удары партизанских отрядов по коммуникациям врага, срывавшие войсковое снабжение.

В послевоенной мемуарной литературе немецкие генералы объясняют свое поражение «генералом морозом». Да! Этот «генерал» оказал нам большие услуги. Спрашивается, однако, а как же с немецкой стратегией, немецким военным искусством? Германский генштаб допустил грубейшие просчеты, а на подступах к Москве упустил фактор времени.

Поражает удивительная неосведомленность противника о военном положении в направлении Вязьма-Можайск-Москва. Ведь это был военный «вакуум», и немцы могли занять Москву без особых усилий.

Бездарность фашистского командования очевидна, и объяснять поражение под Москвой только русским морозом неубедительно. Декабрьские морозы в равной степени влияли на обе воюющие стороны, но наши военнослужащие были одеты в добротное зимнее обмундирование, а немцы мерзли в легкой одежде. Я видел соственными глазами группы пленных немцев, закутанных с ног до головы в деревенскую одежду и в разное тряпье, отобранное у местного населения; ноги были обуты в уродливые соломенные калоши.

Сражение под Москвой можно в общем разделить на три больших этапа: первое германское наступление (с 30 сентября до конца октября); второе наступление (с 17 ноября по 5 декабря); и общее контрнаступление советских войск, начавшееся 6 декабря и продолжавшееся до весны 1942 г. По размаху, продолжительности, напряженности и жесткости климатических условий это сражение не имеет себе равных в истории, даже если говорить об Отечественной войне 1812 года. С обеих сторон участвовало 172 дивизии, насчитывавшие два миллиона человек. Контрнаступлении советских войск велось силами 19 армий и двух подвижных фронтовых групп. Сражение развернулось на фронте, протяженностью свыше 700 км. Непрерывные бои только на подступах к Москве шли 45 дней, а на всем московском направлении – свыше шести месяцев.

Маршал Жуков в своей книге «Воспоминания и размышления» говорит: «Когда меня спрашивают, что больше всего запомнилось из минувшей войны, я всегда отвечаю: - «Битва за Москву».

Как участник этой битвы я был отмечен штабом 1-й Ударной Армии и награжден орденом Красной Звезды и медалью «За оборону Москвы».

Глава третья

СЕВЕРО-ЗАПАДНЫЙ И ВТОРОЙ ПРИБАЛТИЙСКИЙ ФРОНТЫ

В конце декабря 1941 г. наш батальон был погружен на станции Клин в вагоны и в составе Первой ударной армии переброшен в распоряжение Северо-Западного фронта в район Старой Русы.

Первая ударная армия развернула военные операции в районе рек Ловати и Полы, впадающих в озеро Ильмень Новгородской области. На этом участке немцы прочно закрепились и успели создать ряд долговременных огневых сооружений. Почти два года Первая ударная армия вела ожесточенные бои в районе Старой Русы, Парфинского фанерного завода, села Юрьева и других населенных пунктов в бассейне рек Ловати и Полы. И только в январе 1942 г. немцы по всему фронту были выбиты из своих укрепленных позиций. Это было результатом первого из десяти знаменитых «сталинских» ударов Красной армии[13]. Как известно, он был нанесен Ленинградским, Волховским и Вторым Прибалтийскими фронтами под Ленинградом и Новгородом. В результате прорвана долговременная оборона противника, разгромлены войска северного фланга немецкого фронта, освобождена Ленинградская область и созданы условия для освобождения Прибалтики.

Теперь о некоторых эпизодах боевых действий на этом участке фронта, начиная с января 1942 года.

Когда наши войска заняли деревню Юрьево, расположенную в устье реки Ловати, мне пришлось ночевать в избе одного престарелого колхозника, который рассказал мне об одном эпизоде, случившемся, когда в деревни были немцы.

В зимний солнечный день на завалинки избы сидели трое немецких солдат, покуривая сигареты. В этот момент мимо избы по дороге ехали сани с поклажей из 6-8 мешков, видимо с зерном. Перед самой избой лошадь остановилась, так как был подъем, и она не могла осилить пригорок. Возчик стал нещадно стегать ее кнутом, но лошадь не смогла тронуться с места; тогда возчик стал бить ее по морде кнутовищем. Один из немцев крикнул возчику «хальт», затем медленно, не спеша подошел к возчику и заставил его сгружать мешки в сторону от дороги. Затем заставил возчика под уздцы вести лошадь на пригорок. Остановив здесь лошадь немец хлопнул возчика по спине и указал на мешки, дав понять, что мешки следует перетаскивать на спине и загрузить ими сани. Возчику пришлось хорошо потрудиться, так как расстояние от сложенных мешков до саней было метров 50. Когда сани были загружены, немец взял кнут у возчика и кнутовищем стал бить его по физиономии, приговаривая «руссиш швайн». После такого наказания возчику было приказано продолжить свой путь.

Этот же колхозник говорил мне, что его крайне удивляли расспросы наших солдат и офицеров и местонахождении ближайших деревень. Идет отряд по дороге, и солдаты кричат: «Эй, старик, а как пройти к такой-то деревни?» Немцы никогда таких расспросов не делали, а смотрели в свои карты и двигались точно и уверенно. Колхозник был прав, Своих карт у нас было недостаточно, и мы были всегда рады планшетам, захваченным у немцев.

Большая группа вражеских войск была окружена в районе города Демянска – это был известный демянский котел. Немцам было предложено сдаться, они отказались, но разгромить их нам не удалось. Основная причина – отсутствие у нас авиации. Транспортными самолетами немцы беспрепятственно снабжали окруженные войска – и боепитанием, и всем необходимым, вплоть до лошадей и фуража. В результате противник прорвал нашу оборону и немецкие части вышли из окружения. Гитлер в приказе отметил героизм своих войск и наградил участников котла повязкой «Демьянский котел».

Ожесточенные бои велись за село Юрьево на реке Ловати. Запомнилось большое число трупов молодых немецких солдат по берегу реки и в самом селе.

Не могу обойти молчанием о положении в осажденном Ленинграде, как оно сложилось в первой половине февраля 1942 г. Среди писем, которые после войны мне возвратила почта, оказалось мое письмо, датированное 7 февраля, т. е. накануне гибели его содержание:

«Дорогая мама! Мне так и не пришлось побывать в Москве, а был я очень близко. Обстоятельства не позволили побывать у своих. От Маруси получил несколько открыток, узнал, что ты жива и здорова и, видимо, получила деньги из Вологды, так как Маруся пишет, что ты перевела им 150 р. Последняя открытка [от тебя] была от 26 января. После 10 февраля, а может быть и раньше, переведу тебе и в Москву деньги. Из Вологды мне переслали одно твое письмо от 22 ноября, где ты пишешь, что стала плохо себя чувствовать. Очевидно ты очень ослабела от недоедания и холода. Маруся очень благодарна за переведенные им деньги, но, к сожалению, на них мало что можно купить, наверное, и у тебя так же обстоит дело. Я опять в пути, буду, наверное, теперь гораздо ближе к тебе, чем к Марусе. Буду в тех местах, где живет Анна, и где я летом в разъезжал по реке на лодке[14]. Я надеюсь, что ты выдержишь все испытания и мы еще с тобой встретимся. Скоро будет лучше, так как враги наши – немцы – скоро будут изгнаны. Несмотря на лишения и трудности, чувствую себя хорошо, ни разу не болел. Мало пишешь о наших знакомых, живет ли с тобой Настя?[15] Как ты обходишься без дров, не пострадал ли наш дом? Надеюсь, что, если останусь жив, не быть [нам] в этом доме. Воспоминания очень печальны. Яша работает в Москве, и как пишет Маруся, получает 100 руб., но он и этим доволен. Постарайся сохранить мой диплом Политехнического института, он свернут в трубку и лежит на шифоньере. Если можно обменивать вещи на продукты, ничего не жалей. Если останемся в живых, все возвратится. Как живут Сергей Григорьевич и Лидия Петровна? Что слышно о Франце и Лидии Викторовне? Всем передавай привет. Надеюсь еще со всеми увидеться. Будь здорова и не падай духом. Пиши по адресу: ППС № 000, 2-й инженерный батальон, начфину. – Шура».

после моего возвращения из армии в 1946 году выяснилось, что мама скончалась между 8 и 10 февраля на 72-м году жизни. Место захоронения неизвестно. В этот период в Ленинграде ежедневно умирало от голода 27 тысяч человек. Трупы умерших отвозились на санках в специально отведенные места города и складывались в штабеля для последующего захоронения в братских могилах. Вероятнее всего, покойную отвезли в барак на берегу Невы выше Литейного моста. Где, в какой могиле покоится прах В. С.? никто не мог дать мне ответ на этот вопрос. Вечная память моей дорогой маме, светлый образ ее всегда передо мной.

Хотя я подробно писал о ней в части первой этих записок, мне хотелось бы здесь, в виде краткого некролога, рассказать об этом неординарном человеке. Она потеряла мужа, нашего отца Дмитрия Захаровича в 1900 г. на руках у нее осталось шесть человек детей (старшему было 13 лет, а младшему, мне, - 5 месяцев). Отец начал коммерческое дело, и его надо было продолжить.

в станичной церковно-приходской школе. Эта школа давала самое примитивное первоначальное обучение с упором на закон божий. Только благодаря своему уму и способностям она смогла продолжить начатое отцом дело и превратить его в крупную торговую фирму. Капитал, оставленный отцом, был увеличен ею во много раз и оценивался в 1915 году в полмиллиона золотых рублей.

В. С. была незаурядной личностью. Она обладала счастливой способностью впитывать культуру; она постоянно стремилась ко всему новому, передовому. Это был человек разумный, добрый, с большим размахом и смелостью в коммерческих делах. Недаром многие коммерсанты называли ее «министром финансов». Одна ее поездка в Австро-Венгрию и Германию говорит о многом.

Жуткий мор жителей Ленинграда от голода и холода в начале 1942 года во многом обязан нашим высокопоставленным товарищам. Как можно было сосредоточивать основные продовольственные запасы города в одном месте, на так называемых Бадаевских складах? Разве нельзя было распределить запасы муки, масла, сахара, консервов и других продуктов в разных частях города? В сентябре немецкие самолеты разбомбили эти склады и уничтожили все, что в них хранилось; рекой текло и горело масло, горели штабели мешков с сахаром, мукой и другими продуктами. Голодные люди бросались в огонь и таскали глыбы спекшегося сахара с землей и песком. Петр Капица в своих блокадных дневниках[16] следующим образом описывает события 9 сентября 1941 года:

«Гитлеровская авиация, которой прежде не удавалось прорываться в Ленинград, второй день бомбит город. Вчера во всех районах бушевали пожары. Особенно сильно горели Бадаевские склады. С мостика «Полярной звезды» можно было разглядеть пламя и поднимающиеся вверх клубы черного жирного дыма. Над Невой небо оранжевое. В Бадаевских складах, говорят, хранилось много муки и сахара. Расплавленный сахар ручьями вытек на соседние улицы и застыл, словно черная лава. В продуктовых магазинах совсем опустели полки. Лишь кое-где видны пачки цикория, клейстера для обоев».

Странно и непонятно, как могли члены военного совета фронта (, и другие, а также , находившийся в этот момент в Ленинграде) упустить самое главное для Ленинградского фронта и города – снабжение продовольствием. Всем было известно – и немцам, конечно, тоже – какое значение имели эти склады. Тут в полной мере проявилась система безответственности и ненаказуемости партийной верхушки, которая, действует всегда от имени народа, но на деле о его интересах совсем не думает. В этом проявилась суть сталинской системы – непогрешимость власти, восхваление и возвеличение «вождя народов», громкие слова о партии – великом организаторе наших побед да стопроцентное поднятие рук в знак одобрения любых решений при обязательном рукоплескании…

По вине этой системы погибли тысячи тонн продовольствия, которое могло спасти от голодной смерти сотни тысяч ленинградцев.

Очевидно, что ответственными лицами была допущена преступная халатность, но никого из них не привлекли к ответственности. Трибунал судил простых советских людей, как-либо причастных к потере продовольствия. Так, например, дядя моей бывшей жены , кассир какого-то института, был приговорен к расстрелу за то, что у него из кассы было похищено несколько хлебных карточек[17]. Воры не были найдены, впоследствии же оказалось, что вторые ключи от кассы были у женщины-бухгалтера. На карточку выдавалось в то время 125 г хлеба. Всего было украдено карточек примерно на 750 г хлеба. Это стоило человеческой жизни.

Перейду, однако, к эпизодам войны на Северо-Западном фронте.

Вырвавшись из Демянского котла и получив подкрепление, фашисты перешли в наступление. Создалась опасность окружения врагом нашего батальона. Сильный минометный огонь заставил нас укрыться в землянках. Ночью ко мне в землянку был прислан связной батальонного командира с приказанием: со всеми документами и ценностями финчасти быстро направиться к реке Ловати. Вместе с моим помощником старшиной Гришановым мы ринулись в лес и взяли направление к левому берегу реки.

Стояла ранняя весна, началось половодье, и мы вскоре были вынуждены идти по лесу по грудь в воде, держа над головой документы и ценности. Шли всю ночь, и когда стало совсем светло, наше движение в лесу было замечено с немецкого самолета. Сделав несколько кругов, летчик стал сбрасывать на нас бомбы. мы Замерли, перестали двигаться, и самолет улетел, убедившись, видимо, что в лесу никого нет. Наконец мы вышли на берег Ловати – вконец измученные, мокрые и голодные.

Река бурлила, с левого берега на правый на плотах переправлялась какая-то воинская часть. Примерно в 11 часов утра появилась эскадрилья немецких самолетов и начала бомбить оба берега. Спасаясь от бомбежки, мы со старшиной плюхнулись в вырытую на берегу щель и попали опять в воду, снова приняли ванну; делать, однако, было нечего – вокруг нас рвались бомбы.

На наших глазах погибло несколько человек. Запомнился молоденький лейтенант, плакавший навзрыд – ему оторвало ногу. Поздно вечером мы переправились на правый, высокий берег. Поднявшись вверх, мы увидели маленькую деревушку, не более десятка дворов. Надо было где-то переночевать, пригодной для ночевки оказалась только одна изба, заполненная до отказа беженцами из Красного Холма.

Испытывая невероятную усталость, мокрые и продрогшие, мы как вошли в избу, так сразу и повалились на земляной пол; вокруг были женщины, дети, старики, там фашисты творили невероятные зверства, в первую очередь истребили всех евреев.

Примерно за час до рассвета я проснулся от громкого детского плача; мы лежали на грязном полу, среди запачканных измученных людей. Я почувствовал какую-то тревогу, хотелось как можно скорее покинуть эту избу с беженцами. Заметно было, что они усердно почесывались, видимо их сильно донимали вши. Разбудив старшину, я срочно отправил его на разведку: нет ли кого-нибудь из нашего батальона. Старшина быстро вернулся и доложил: плот с батальонным штабом отчалил, и мне приказано немедленно покинуть деревушку, так как имеются сведения, что берегу Ловати и деревне, в которой мы только что переночевали, грозит бомбардировка. Было уже светло, и мы, быстро собрав свои пожитки и предупредив беженцев о грозящей опасности, бегом направились к опушке леса. И случилось то, о чем нас предупреждали; примерно через час мы услышали гул приближающихся самолетов. Девять из них стали бомбить берега реки, а деревушка была в огне. Надо полагать, что беженцы, с которыми мы ночевали в избе, погибли. Нам снова пришлось бежать, но уже по правому берегу реки, который был покрыт лесом. Немецкий самолет иногда гонялся за отдельным человеком – лес спасал нас от подобной погони.

Так получилось, что я и старшина Гришанов оторвались от своего батальона и мы были вынуждены отыскивать его среди общей массы воинских частей. Задача была не из простых, так как происходили бесконечные передислокации частей, и в поисках своей части мы были вынуждены мытарствовать по всему участку фронта.

В своих многодневных скитаниях по фронтовым тылам, в одной из деревень мы встретили крупный партизанский отряд, который, выйдя из леса, был на отдыхе. Партизана рассказали нам, что немцы пытались их окружить и что они с трудом ускользнули от них, потеряв убитыми трех человек и пять – ранеными.

Интересен эпизод, который рассказали партизаны. Дело было в Дедовическом районе Ленинградской области. Этот район получил известность дерзкими нападениями на немцев наших партизан. Все попытки врага ликвидировать этот партизанский очаг ни к чему не приводили. По личному распоряжению Гитлера из Берлина в этот район был направлен какой-то видный фашистский генерал: его задачей была ликвидация партизан. По сведениям, полученным от жителей деревни, немцы стали готовиться к причесыванию окружающих лесов, а пока поджидали прибытия этого большого начальника.

В один из дней партизанам сообщили, что немцы подготавливают помещение для прибывающего генерала; они выбрали для этого большую избу на окраине деревни. Подступы к избе огораживались колючей проволокой, велись еще какие-то саперные работы; по-видимому, поле вокруг минировалось.

Изба была на пригорке, и подобраться к ней было невозможно. На партизанском военном совете было решено ликвидировать посланца Гитлера, пока он не развернул карательных действий. Задача эта была трудна, и, готовясь к ее решению, партизаны с помощью оставшихся в деревне жителей стали изучать повадки немцев. Наблюдение показало, что ежедневно по утрам у избы на солнечной стороне для вновь прибывшего гостя устанавливается шезлонг. По всей видимости, этот нацист любил погреться на весеннем солнышке. Это обстоятельство оказалось для него роковым. План ликвидации берлинского гостя подсказала находившаяся в отряде женщина-снайпер. Обстановка, по ее заключению, позволяла открыть огонь по цели, так как на другой стороне улицы, наискось от избы, где расположились немцы, стояла заброшенная покосившаяся избенка. Из нее можно было «достать» генерала: расстояние составляло 100 метров. Винтовка у снайпера была с оптическим прицелом и, кажется, гасившая звук выстрела.

С большими предосторожностями женщина-снайпер была устроена в избушке, вблизи ее разместилась группа замаскированных партизан.

Операция прошла как нельзя лучше. Выждав появление генерала, усевшегося в шезлонг, снайпер взяла на прицел и всадила несколько пуль в живот нациста; среди гитлеровцев начался невероятный переполох – им сразу трудно было понять, кто стрелял и откуда; а тем временем снайпер с партизанами незаметно скрылись в лесу. Потом рассказывали, будто застреленный генерал был любимцем Гитлера – его труп на самолете был отправлен в Берлин.

Надо сказать, что такие операции нередко многими осуждались, так как немцы в таких случаях свирепо расправлялись с оставшимися жителями деревни, сгоняли людей в сараи и сжигали всех без разбора, не исключая детей и стариков. в данном случае неизвестно, как поступили немцы с деревней, но предупрежденные заранее, почти все жители ушли в лес с партизанами.

В поисках своего батальона нам как-то пришлось ночевать в одной из брошенных населением деревне. Изба, которую мы выбрали для ночлега, оказалась совершенно пустой, спать пришлось на полу. Как всегда, переутомленные переходами, мы быстро заснули и только проснувшись утром увидели, что стены избы оклеены номерами газеты «Правда». Приступив к чтению газет, мы увидели, что «Правда» эта – немецкого происхождения; по шрифту и расположению материала она была скопирована с «Московской правды». В газетах прославлялся генерал фон Бок (в 1941 г. командующий группой «Центр») – описывалось взятие Киева, говорилось о полном разгроме наших южных армий и о прочих успехах немецких войск. В одной из газет была помещена карикатура на наших командиров. Изображена была крупная фигура Суворова, а у него в ногах силуэты Ворошилова, Тимошенко и еще какого-то генерала нашей армии; подпись внизу гласила: «А вы, друзья, как не садитесь, все в полководцы не годитесь!»

После трехнедельного скитания по фронту мы наконец обнаружили штаб начальника финотдела армии, где и узнали о дислокации нашего батальона. Почти месяц мы были оторваны от своей части и совершенно неожиданно встретились с одной из наших рот.

Поздней ночью мы прибыли в штаб своего батальона, и здесь я почувствовал себя совершенно больным; сильное недомогание, головная боль и высокая температура свалили меня с ног. Старшина устроил меня на полу в избе на соломе, а сам отправился в штаб доложить о моей болезни. На другой день из инфекционного госпиталя был вызван врач, который поставил диагноз: сыпной тиф с температурой 40 градусов С. в этот же день меня отвезли в инфекционный госпиталь и поместили в палату, где было 30 разных больных.

Забегая вперед, должен сказать, что на этом и закончилась моя служба во втором инженерном батальоне; сразу после болезни я уже не смог возвратиться в свою часть.

В госпитале ежедневно умирало два – три человека. Скоро я убедился, что сыпной тиф очень тяжелое заболевание. Но болезни я старался не поддаваться, поднимался и сидел на топчане. При очередном обходе больных врач, показывая на меня, сказал: «а вот этот будет жить». Предположение лекаря оправдалось, кризис прошел благополучно, и дело пошло на поправку.

Стоит отметить, что медицинская служба в армии была поставлена прекрасно, и мое заболевание стал предметом изучения. Меня подвергли тщательному опросу и установили, что очаг заразы исходил из той самой деревушки, где пришлось мне и старшине ночевать с беженцами из Красного Холма.

Как и следовало ожидать, после спада температуры появился волчий аппетит, но с питанием больных в госпитале дело обстояло плохо. Сложная обстановка на фронте вызывала большие перебои со снабжением, и продуктовый склад госпиталя был пуст. Раз в сутки выдавали пшенный суп, сваренный из пшенных плесневелых концентратов. При таком питании силы мои не восстанавливались. Я ослабел и еле передвигал ноги, опираясь на палку.

Надо сказать, что отправляя меня в госпиталь, командир и замполит батальона проявили обо мне большую заботу. Начальнику снабжения было приказано положить в мой вещевой мешок дополнительный офицерский паек (за месяц вперед) и кроме того сгущенное молоко, сыр, консервы (треска в масле), сухари и печенье. Но все это было съедено солдатами-санитарами, когда я лежал в жару без сознания; виновных, конечно, было не найти. Когда я открыл свой вещевой мешок, я нашел в нем объедки сухарей и разбитые брикеты – все это было испорчено крысами.

Ко времени моего выздоровления тучи на фронте сгустились. Немцы подходили к левому берегу Ловати, а наше командование не считало нужным отстаивать заболоченный левый берег. Требовалось срочная передислокация госпиталя. Всем было ясно, что в случае захвата его немцами, все больные будут истреблены. Мы ожидали прибытия автомашин для эвакуации больных, и надо было не зевать, чтобы вовремя попасть в машину. В первую я не попал, так как не было сил подняться в кузов, помочь же было некому – каждый думал только о себе; царила суматоха и беспорядок. Ожидали вторую и, видимо, последнюю машину, надо было уехать во что бы то ни стало – отставшим грозила немецкая расправа.

Вторая машина пришла часа через три после первой. Ее шофер имел неосторожность сказать при всех о необходимости срочной погрузки больных, так как к концу дня наши саперы должны взорвать переправу через Ловать. Можно себе представить, как это подействовало на больных. Все, кто имел силы, бросились к машине. Медсестра и два санитара не в состоянии были установить порядок, чтобы прежде всего были погружены самые слабые больные. Шансов попасть в машину у меня не было; более окрепшие больные сами забирались в машину. В этот трагический момент мне неожиданно на помощь пришла медсестра. Выскочив из кабины шофера, она приказала забросив меня в переполненный кузов. Шофер уже трогал машину, когда меня, как мешок с картофелем, «погрузили» в автомашину.

Эту медсестру, совсем еще девочку, я часто вспоминаю: она спасла меня от неминуемой гибели. Эта вторая машина действительно оказалась последней. Через одну-две минуты машина двинулась и дала полный ход. Подъезжая к переправе, устроенной возле какого-то населенного пункта, мне стали встречаться знакомые лица солдат. Оказалось, что переправу через Ловать наводила рота нашего батальона. У переправы стояло несколько автомашин в ожидании своей очереди. Я увидел начальника материальной части батальона, подозвал его и спросил о сложившейся обстановке. Немцы совсем близко, отвечал он, через час приказано переправу подорвать и сжечь; полчаса тому назад видели «раму» (самолет Фокке-Вульф), ждем бомбежки, добавил он.

Наша машина шла последней, и как только она съехала на правый берег, переправа была взорвана. Отъехав на километр от реки, мы увидели в воздухе немецкую эскадрилью. Поднялась стрельбы зениток, трещали пулеметы и автоматы. Переправа была в огне.

В этот же день, к вечеру, нас подвезли и сдали в эвакогоспиталь. Через три дня, по заключению комиссии, я был направлен в батальон выздоравливающих в г. Осташков. Здесь мне запомнилась следующая картинка. Когда автобус с больными проезжал городскую площадь, мы увидели стоявшего на посту милиционера в полной форме. Это страшно подняло наше настроение, начали кричать: «Смотрите, смотрите! Настоящий милиционер!!!», «Где, где?», - спрашивали больные друг друга, выглядывая из окон автобуса. Это был крик людей, истосковавшихся по мирной жизни.

Город Осташков расположен на берегу большого живописного озера Селигер, из которого вытекает река Селижаровка, впадающая в Волгу. Здесь расположилось несколько госпиталей: в самом городе их было два или три, были госпитали и на островах. На двух из них – Нилова пустынь и Городомля были организованы крупные госпитали, принимавшие больных и раненых по несколько тысяч человек. Вблизи острова Нилова пустынь, на берегу озера стояла небольшая деревушка Жар. В ней был размещен батальон выздоравливающих, куда меня и направили.

Условия для выздоровления здесь были хорошие, и через две недели я уже совершал прогулки, опираясь на палку, а дней через десять меня уже намечали для выписки в часть. Предстояло разыскать свой батальон, ведь он не стоял на месте – выполнял боевые задания штаба армии по всему фронту.

Я уже отмечал, что работа батальона была очень напряженной и почти всегда проводилась под огнем противника. Ротам давались такие задания, как минирование полей в тылу противника, наводка и уничтожение переправ. Все это даром не давалось – батальон нес большие потери.

Работа начальника финансов была не из легких. Я обязан был обслуживать роты, где бы они не находились. Так, например, в конце января 1942 г. мне пришлось разыскивать роту, которая проводила саперные работы вблизи переднего края. Вместе с девушкой-фельдшером мы ехали на санях-розвальнях по лесу. Мы совершили ошибку и направились не по той просеке, где работали наши солдаты; ничего не подозревая мы ехали прямо в лапы к немцам. В лесу стояла какая-то зловещая тишина, и это вызвало беспокойство. Никаких признаков пребывания наших саперов не было. Я остановил лошадь и прошел вперед, чтобы осмотреть лес. Пройдя шагов тридцать с автоматом на перевес, я услышал приглушенные голоса: «Стой, стой, ты куда?!» Из кустов выскочили солдаты, но не из нашего батальона. Это были артиллеристы, сидевшие в засаде с двумя орудиями, поставленными по обе стороны просеки; они ожидали выхода на просеку немецких танков. Последовали вопросы: «Кто вы? Куда вы?» Мы объяснили.

Солдаты завернули нашу лошадь и посоветовали поскорее и как можно тише ехать назад, указав нужное направление. Если бы наши розвальни проскочили эту засаду, то примерно через 15-20 минут мы приехали бы к немцам, а начфины у немцев считалось крупной дичью. По денежным ведомостям они знакомились с личным составом и численностью воинской части, а это облегчало задачу проникновения в наш тыл немецким разведчикам.

Возвращусь к моему пребыванию в батальоне выздоравливающих на озере Селигер. Поскольку срок моего пребывания здесь заканчивался, я должен был возвратиться в свою часть. Однако обстоятельства сложились по-иному, в корне изменив мою службу в Действующей армии.

В городе Осташкове дислоцировался 207 полевой эвакопункт (ПЭП) Первой ударной армии, которому подчинялась часть госпиталей. Примерно за неделю до выписки, а было это уже в июне, меня вызвали в канцелярию госпиталя по распоряжению начальника материального снабжения ПЭ
П майора Кондратовича. Как оказалось, он прибыл в батальон выздоравливающих по приказанию начальника эвакопункта, чтобы найти среди выздоравливающих специалиста по ведению финансового хозяйства. Дело в том, что исполнявший должность начфина ПЭП-207 старший лейтенант Л-н, как страдающий запоем, был откамандирован в офицерский резерв Первой ударной армии. Посмотрев все списки больных, Кондратович остановился на мне и предложил занять должность начальника финансовой части ПЭП. Учитывая горький опыт розыска по фронту своего саперного батальона, я принял это предложение.

Меня обязали приступить к работе немедленно, то есть на другой день, обещали, что если состояние моего здоровья впоследствии этого потребует, я смогу отдохнуть в любом из госпиталей.

Должен сказать, что мой саперный батальон долго меня разыскивал, и когда в конце лета меня обнаружили в ПЭП-207, командир батальона, через присланного офицера, просил меня возвратиться, обещав ходатайствовать о присвоении мне звания майора и рекомендацию для вступления в члены ВКП(б). Оказалось, что после моего ухода финансовое хозяйство части расстроился. На протяжении трех месяцев в батальоне не получали денежного довольствия, семьям офицеров не выписывались денежные аттестаты и т. д. однако начальник ПЭП-207 категорически воспротивился моему возвращению в прежнюю часть, поскольку финансового хозяйства ПЭПа было в не лучшем состоянии[18].

Так, по независящим от меня обстоятельствам, вместо фронтовой передовой я попал во второй эшелон. Судьба еще раз благосклонно отнеслась к моей персоне. Дело в том, что второй инженерный батальон зимой гг. был почти полностью истреблен. Производя работы в тылу противника, в районе Пушкинских гор, он попал в окружение и не смог пробиться к своим. От минометного огня противника чудом спаслось только несколько человек. Погиб и назначенный вновь начфин, а мой помощник старшина Гришанов умер от сыпного тифа. Больно вспоминать о погибших солдатах и офицерах, это была сплошная молодежь, а я в свои 42 года считался там стариком.

С вступлением в должность начфина полевого эвакопункта-207 Первой ударной армии для меня началась новая жизнь. Работы оказалось очень много. Кроме ведения финансового хозяйства ПЭПа я проводил большую контрольно-ревизионную работу. Примерно раз в квартал в госпиталях надо было ревизовать не только финансовое, но и продовольственное, вещевое и аптечное хозяйство. Финчасть ПЭПа подчинялась начальнику финансового отдела армии, а медицинская служба – начсанарму. В армии насчитывалось около 50 госпиталей разных профилей, причем такие стационарные госпитали, как № 000, размещенный на острове озера Селигер в монастыре Нилова пустынь[19], и госпиталь на острове Городомля, насчитывали в иные периоды по 6-7 тыс. человек больных и раненых.

Наиболее трудной была ревизия продовольственных складов в крупных госпиталях, куда продовольствие поступало вагонами; все основные продукты – мясные консервы, масло, мука, сахар, свиная тушенка, сгущенное молоко, шоколад и т. д. были американского производства, в таких ревизиях я привлекал в качестве помощников подчиненных мне начфинов из других госпиталей.

С начала 1942 года я видел продукты только с маркой американских фирм и компаний. И даже после войны, когда я был в экспедиции Гипролестранса в Западной Сибири, везде были американские продукты, в особенности много было свиной тушенки[20].

Ревизия аптечного хозяйства требовала особого внимания, так как в складах медикаментов хранились трофейные спиртные напитки: коньяки, настойки, наливки, французский портвейн «Вермут» и т. п. ревизия аптечного хозяйтсва часто приводила к конфликтам с начальниками госпиталей и начальниками их материальной части. Так, при проверке аптечного хозяйства госпиталя № 000 я установил незаконный расход спиртных напитков. Проверяя в аптеке рецепты, по которым выдавались лекарства, я обратил внимание на большое количество выписываемых настоек, коньяков и водки в палаты гангренозных больных, причем много рецептов было выписано в течение двух-трех дней. Мне объяснили, что в рацион питания больных гангреной должны входить спиртные напитки как содействующие выздоровлению. При личном опросе больных в палатах я установил, что больные и в глаза не видели этих напитков. За разъяснением я обратился к начальнику госпиталя подполковнику медицинской службы Кринскому. Он откровенно признался, что все вписанное приходится на дни пребывания в госпитале начсанарма с группой медицинских военнослужащих, к обеду которых выписывалось спиртное. Логика начальника госпиталя не отличалась оригинальностью: «Приехал начсанарм со свитой для осмотра госпиталя, ну как я мог не угостить начальство хорошим обедом с напитками?» Выпито было изрядно, и в расчетную книжку подполковника Кринского я занес начет в пять тыс. рублей.

Другой, более серьезный для меня случай произошел в конце октября 1944 года после освобождения Риги. Начфин только что прибывшего в Ригу госпиталя доложил, что по распоряжению начальника ПЭП-207 полковника медицинской службы Гофмана загружается автомашина продуктами для отправки в Ленинград. Рейс в Ленинград Гофман организовал, чтобы доставить продукты своим родным. Это следовало расценивать как преступление – кроме самого факта незаконного изъятия продуктов, в армии в это время была нехватка бензина. Из-за его отсутствия медсанбаты не могли производить срочную эвакуацию больных с тяжелыми ранениями, а это вело к гибели раненых или к ампутации конечностей из-за гангренозных воспалений. Все это Гофману было хорошо известно. Где была совесть у этого коммуниста?

Как потом выяснилось, для отправки машины в Ленинград Гофман через своего шофера достал бочку «левого» бензина. Я дал команду начфину госпиталя установить, какие отгружаются продукты и сколько их. О моем шаге донесли Гофману. Через день парикмахер эвакопункта, бривший по утрам Гофмана, по секрету сообщил мне, что последний намеревается отправить меня в штрафной батальон за дискредитацию его как начальника. Не откладывая ни минуты, на попутных машинах я выехал в штаб армии. Там я доложил о случившемся Начальнику финансового отдела армии полковнику Сурикову, и Гофмана вызвали в Военный совет для объяснений. Через три дня прибыла ревизионная комиссия, возглавлявшаяся генералом – членом Военсовета. Было установлено, что Гофман действительно отправил машину с продуктами в Ленинград, за что был снят с должности начальника ПЭП-207.

Однако такие дельцы, как Гофман, в сложных ситуациях не теряются, знают на что идут и уверенны в своей безнаказанности. Снятый с должности начальника ПЭПа, Гофман был вызван в Москву и получил там новое, более высокое назначение. Он стал начсанармом одной из южных армий.

В 1943 году на Северо-Западном фронте в район Старой Русы велись ожесточенные бои. Согласно статистическим данным, с марта по июнь, т. е. за три месяца, через госпитальную систему ПЭП-207 прошло свыше 100 тысяч больных и раненых. В одном из госпиталей, во время обхода палат с начфином этой военно-медицинской части, я услышал интересный рассказ солдата-штрафника о том, как штурмом была взята сильно укрепленная немцами высота.

Эту высоту наши войска долгое время не могли взять, и это задерживало их продвижение. Высота была взята благодаря исключительной храбрости бойцов штрафного батальона, в составе которого были солдаты – сорви голова. По словам рассказчика, в штаб армии был вызван самый отчаянный штрафник, о котором говорили, что его боится смерть. Его спросили: «Что нужно дать солдатам, чтобы взять высоту?» «Выдайте нашему батальону по четвертухе, и высоту мы возьмем», последовал ответ. Из города Калинина (Твери) срочно было доставлено два вагона водки. Для штурма высоты штрафниками была выбрана темная ненастная ночь с дождем. Всем выдали по 250 г. водки. Штурм по своей ожесточенности был страшным, немцы были смяты и высота взята, но большая часть участников штурма погибла. При этом несколько немцев было взято в плен – они случайно уцелели о гнева наших бойцов.

Не обошлось и без курьезов. При допросе одного из пленных его спросили (через переводчика): «Почему немцам не удалось удержать высоту?» Пленный ответил: «Русские бросили на нас новые войска – раньше при атаках ваши солдаты кричали: «Вперед, за Сталина!», а в этот раз кричали…», и немец выговорил трехэтажную матерную ругань.

К слову о штрафниках. В Осташкове я встретил своего племянника лейтенанта Игоря Гурского. Он служил в одной из воинских частей в должности помощника начальника вещевого снабжения. В отсутствии начальника случился пожар, сгорела часть имущества. Всю вину за это его начальник свалил на малоопытного лейтенанта и спровадил его в штрафной батальон; благодаря этому он получил право списать погибшее имущество.

Со слезами на глазах я провожал Игоря в штрафной батальон, бойцов которого через два-три дня ожидала смерть или тяжелое ранение. Штрафные батальоны посылались в смертельные схватки с врагом, и вернуться из такого батальона невредимым было редкостью. Но Игорь родился в сорочке. Атака оказалась на редкость легкой, немцы быстро отступили, а штрафникам была засчитана победа с последующим отчислением из штрафного батальона.

Я был обрадован возвращению Игоря, но скоро мы с ним расстались. Последний раз наша встреча с ним произошла в Риге в 1944 г. Он ушел в составе Третьей ударной армии в Германию.

Летом 1943 года ПЭП-207 перевели из Осташкова в деревню Свапуща, расположенную в юго-западной части побережья озера Селигер. В этой деревне, на берегу самой живописной части озера, ПЭП простоял все лето. За все время войны для меня это был самый спокойный и приятный период. Лето стояло прекрасное, все чувствовали себя как на курорте. Купались в озере с берега и с лодок, ловили удочкой рыбу, на лодках по камышам охотились на диких уток и т. п. летом 1943 года мне удалось из Осташкова послать сестрам Марусе и Наде продуктовую посылку: в Москву из госпиталя № 000 направлялась автомашина. Из продуктового склада мне выдали весь офицерский паек за месяц вперед, а начальник санитарного склада армии снабдил меня сгущенным молоком, черносмородиновым витамином в бутылках и американским шоколадом. Большой ящик с посылкой был доставлен моим родным на Факельный переулок в Москве. Это доставило мне большую радость, пожалуй, не меньшую, чем радость, которую испытали мои сестры и брат Яков.

На Селигере мы немного забыли о войне, и только по дороге к фронту она напомнила о себе. Дорога шла по шоссе, но чем ближе к фронту, тем местность становилась все более заболоченной, мы ехали по деревянным настилам. Дорога просматривалась с немецких самолетов и часто подвергалась бомбежке, в особенности когда наши машины оказывались на заболоченных участках дороги. Одну такую машину разбомбили – прямое попадание; от машины ничего не осталось. В этой санитарной машине погибли раненые – шофер, майор и два санитара. Некоторые участки дороги были в ужасном состоянии, при интенсивном движении их не успевали восстанавливать и ремонтировать. Настил из бревен на таких участках напоминала «русский перепляс», причем бревна настила иногда становились «на попа» и валились на машину. На этих участках выручали замечательные американские машины марки «Студебеккер». В них было две карданные передачи, они обладали чудесной проходимостью и в условиях фронтового бездорожья были незаменимы. При быстрой передислокации войск, при перевозке раненых и больных, при доставке боепитания, продовольствия и т. п. они были незаменимы. Машины «Студебеккер» были поставлены американцами в количестве 250 тыс. единиц – работа этих машин в большой мере содействовала успешным операциям наших войск.

Здесь я оказался свидетелем второго случая недостойного поведения высокого начальства. Дело обстояло так. Я возвращался из штаба армии в деревню Свапуща на грузовой машине ПЭПа. Дорога шла по бревенчатому настилу, и машина двигалась тихим ходом. Через некоторое время мы с шофером увидели впереди себя машину «Джип», которая периодически сигналила кому-то едущему впереди. Сигналы продолжались, но нам не было видно, кто мешал «Джипу» проскочить вперед – дорога шла зигзагами. Наконец, на изгибе дороги наш шофер остановил машину, так как впереди стоял «Джип». Тут мы стали свидетелями следующей сцены. Из машины выскочил генерал и подозвал к себе всадника – совсем молодого лейтенанта. Он, видимо, только что спешил и, ведя лошадь под уздцы, подошел к генералу. Генерал развернулся и, как говорится, с правой нанес сильный удар по лицу офицера. Сбитый с ног, офицер упал на бревна. Мы выскочили из машины и взяли лошадь под уздцы, так как она могла уйти. Генерал же, садясь в машину, сказал: «Будешь знать, сукин сын, как не уступать дорогу!». На большой скорости «Джип» скрылся из наших глаз.

Мы помогли подняться офицеру и привели его в чувство. На вопрос, почему он так долго не реагировал на сигналы машины, лейтенант сказал, что он слышал глухие сигналы, он решил дотянуть до разъезда (до него было всего полкилометра), а главное, не знал, что позади едет большое начальство; кроме того нельзя было слезать с лошади – настил был высок, а ниже его с обеих сторон – болото. Лейтенант был страшно подавлен, глаза были мокры от слез.

Известно, что наш офицерский состав «вышел из народа и, казалось бы, такое явление, как мордобой, должен быть чужд командирам, тем более, что многие старшие офицеры получили образования в военных училищах и академиях. Откуда же среди них берутся держиморды с барскими замашками? Поистине, из хама не сделаешь пана!

Летом 1943 г. в Осташкове я встретил офицера из «свиты2 Военного совета армии, который на автомашине ехал в город Калинин. Из беседы с ним выяснилось, что к столу высшего командного состава подавалась разная птица, а вот индеек не было, и поэтому ему дали задание доставить эту дичь из названного города, так как ближе достать ее было нельзя. Я прикинул по «зеленке» – напрямик было больше 400 км, а по дорогам набирались все пятьсот; и это в условиях, когда для боевых действий не хватало бензина!

Как известно, прославленный Суворов в военных походах довольствовался солдатскими харчами. Денщик Прошка приносил ему из солдатского котла щи да кашу. Парадоксально, генералиссимус, князь Италийский граф Суворов-Рымникский к еде был не требователен.

С июля 1943 г. Первая ударная армия и с нею ПЭП-207 вошли в состав Второго прибалтийского фронта. В январе 1944 г. была прорвана оборона немцев, и Старая Руса была освобождена. В этом городе-курорте я бывал до войны, хорошо знал его улицы, его грязелечебницы, великолепный парк с высоко бьющим фонтаном – источником целебной воды, и т. п. Вместе с воинскими частями мы проходили город поздно вечером. Картину разрушений забыть нельзя. Это был город-призрак. Издали он напоминал вспаханное поле. Центр города – сплошные развалины; и ничего живого. Запомнились землянки немцев. Одна из них напоминала что-то вроде меблированных комнат. Довольно длинный коридор, по обе стороны устроены и обставлены комнаты, всего кажется 8 или 10. В общем зале стояло пианино. По-видимому, эта землянка была оборудована для старшего офицерского состава. Другие землянки были проще, но тоже хорошо обустроены. Видно было, что все это строилось надолго.

Осенью 1944 г. (сентябрь-октябрь) войска Ленинградского фронта совместно с Первым, Вторым и Третьим Прибалтийскими фронтами нанесли сокрушительный удар по немецким группировкам. Была освобождена Эстония, большая часть Латвии. Более 30 дивизий немцев были отрезаны от Восточной Пруссии и прижаты к побережью между Тукумсом и Лиепаей (Либавой), это был так называемый Курляндский мешок.

Ликвидация этой немецкой группировки происходила на моих глазах. Понимая всю безнадежность положения, 16 немецких генералов прекратили сопротивление и сдались; в плен попало 300 тыс. немцев. Перед нашим эвакопунктом прошли все эти военнопленные. Это были откормленные битюги, и странно было видеть этот пассивный и позорный поток военной людской силы. Генералы, сдавшие свои войска, отказались следовать в пешем строю и потребовали себе машины, просьба их была удовлетворена. При сдаче оружия у немцев отбирали также ножи, бритвы, ножницы и другие режущие инструменты. В ПЭП передан был очень большой мешок этих вещей, и эти мелочи, столь необходимые в походной жизни, были розданы военнослужащим.

Ликвидация Курляндского мешка сильно задержалась – немцы сдалсиь почти в конце войны. Тем временем фронт быстро продвигался на запад. К концу 1944 г. были взяты Варшава, Бухарест, София и Будапешт.

В районе Риги со мной произошел довольно странный случай. В июле 1944 г. происходила передислокация госпиталей, и мне было трудно найти госпиталь, который я должен был срочно ревизовать по приказу, поступившему из финансового отдела армии. Во время розысков я случайно наткнулся на главный санитарный склад армии, начальником которого был майор Демин. Был жаркий день, майор предложил мне отдохнуть и к вечеру обещал подкинуть на своей машине в один из латвийских хуторов, где, по его предположению, должен был находиться нужный мне госпиталь. К вечеру машина была загружена ящиками с трофейными винами, и перед самым отъездом майор предложил мне произвести их дегустацию. Пришлось познакомиться с французским коньяком и вином «Вермут», а также с болгарскими наливками. Пили небольшими дозами, и по моим расчетам на мою долю в общей сложности пришлось не более двухсот граммов. От такой дозы я никогда сильно не пьянел и вообще всегда крепко стоял на ногах, сколько бы не пил. Майор сел в кабину с шофером, а я и солдат разместились в кузове машины. Не больше чем через час машина остановилась, майор вышел из машины и стал рассматривать расположенный невдалеке хуторок, подъехать к нему было трудно из-за отсутствия дороги. С того момента, когда остановилась машина (а были уже сумерки), я ничего уже не помнил.

Проснулся я перед восходом солнца на каком-то поле, лежа навзничь с раскинутыми руками. Постепенно стал приходить в себя, приподнялся, стал осматривать место своего «приземления», чувствовал себя хорошо, голова не болела. Показалось солнце, вдалеке я увидел продолговатый дом под красной черепицей. Это был какой-то латышский хутор. Вещевой мешок и наган были при мне, но семь патронов револьвера были израсходованы. Поле, на котором я лежал, оказалось огороженным проволокой в два ряда. Я не спеша направился к выходу из этого проволочного окружения. Перелезая через проволоку, я увидел вкопанный в землю кол и на нем фанерную дощечку с надписью чернильным карандашом: «Минное поле – опасно для жизни, за проволоку не заходить». Стало ясно, что мне еще раз повезло, мины были разные, в том числе и противотанковые, и если бы я задел одну из них, от меня бы ничего не осталось. Мне было не по себе, я быстро направился к хутору и нашел там майора с машиной. по его словам, я оставался один в машине, а остальные трое с автоматами решили проверить хутор, так как были случаи, когда на таких хуторах прятались латыши из фашистской армии. Дом оказался брошенным, никого там не было. Когда же эти трое военных вернулись к машине, я исчез. Сколько не кричали, сколько ни звали они меня, ответа не услышали и решили, что я ушел вперед к городу. Моему появлению они были удивлены и обрадованы, но объяснить произошедшее не могли.

Окончание войны 9-го мая 1945 г., застало меня в небольшом латвийском городке Добеле – здесь находилась шведская крепость XVII века, сильно разрушенная. В конце апреля в Добель прибыл начальник финансового отдела армии с двумя инспекторами производить ревизию госпиталей, подведомственных ПЭП. По завершении ревизии все начфины госпиталей были созваны на совещание. На нем начфо армии предложил мне, исходя из материалов ревизии, проанализировать работу начфинов госпиталей и выявить все недостатки. Этот «экзамен» я выдержал хорошо.

Один из инспекторов поздравил меня с благополучным исходом ревизии и заметил, что вопрос стоял о моем переводе в другую воинскую часть: моего места добивался какой-то майор. Вся эта ревизионная эпопея закончилась обедом, устроенным мною. Организовать обед я поручил старшему лейтенанту Сорокину – моему помощнику. Он выехал на машине к рыбакам на рижское взморье и привез только что выловленные две большие трески. Повар ПЭПа показал свое мастерство. Гости назвали обед великолепным. Действительно, уха из печени трески и зажаренные в кипящем масле куски рыбы были превосходны. Никто из гостей не угадал какую они ели рыбу – треску приняли за осетрину. Коньяк, водка, вино и консервы, купленные Сорокиным в особторге города Риги, также имели успех. Об этом обеде в штабе армии было немало толков – с лестной для меня характеристикой.

Через несколько дней после отъезда начальства наступил радостный день окончания войны – 9 мая 1945 года. Никогда я не видел и, наверное, никогда не увижу такого общего ликования, столько радостных лиц. Люди плакали и смеялись, группами собирались в круг и пели, плясали, дурачились, как маленькие дети. Каждый считал себя счастливчиком, выйдя невредимым из кровавой бойни. Однако для меня и для многих других товарищей радость оказалась преждевременной. Стало известно, что первая ударная армия подлежала расформированию, а штаб ее с частью офицерского состава направлялся в распоряжение Второго Дальневосточного фронта. Надо было добивать союзника Гитлера-Японию.

На мою долю не выпало дойти до Берлина. Многие офицеры, и я в том числе, испытывали какое-то чувство неудовлетворенности. Но приказ Главного командования надо было выполнять.

Наш поезд, объехав Москву, проследовал на восток. Вспоминается трогательное прощание с врачами и прочими медработниками ПЭПа, здесь было все: и смех, и слезы, и любовь. Просили не забывать, снабжали друг друга адресами и прочее.

С тех пор прошло много времени, но до сего времени я никого из них не встретил – «Где же вы, друзья-однополчане?!».

На этом я заканчиваю свое повествование. Но мне все кажется, что многое не доказано, многое упущено. Вот сейчас я вспомнил, как однажды мне пришлось на подножке грузовой автомашины, не бешенной скорости, в плащ-палатке с автоматом в руках куда-то мчаться; но где это было? И при каких обстоятельствах? Не помню, хоть убей. Так и многое другое стерлось из памяти.

Итак, наступил день Победы – «это радость со слезами на глазах». Первый раунд войны для меня кончился благополучно, хотя смерть с косою в руках часто заглядывала мне в глаза. Пока что я уходил от нее, мне просто везло, но что будет на Дальнем Востоке? Не заглянет ли мне снова в лицо эта гостья с косой?

Да! Заглянет, и не раз, но об этом – в третьей части моих записок: «В Маньчжурском походе».

[1] . Заря победы…, с. 95-96.

[2] Там же, с. 123-127.

[3] Речь идет о комнате, опечатанной чекистами при аресте моего отца. – Б. Б.

[4] Мария Дмитриевна и Надежда Дмитриевна – мои тетя и мама – работали надомницами в артели, занимаясь вышивкой женских блузок гладью из ниток мулине. – Б. Б.

[5] Речь идет о материале, который судя по всему они получили от дяди Шуры. – Б. Б.

[6] Тетя Маруся имеет в виду Любовь Матвеевну Беликову, друга нашей семьи еще с краснодарских времен. – Б. Б.

[7] Софья Григорьевна Бирюкова, жена дяди Яши, урожденная Юргенсон.

[8] Я действительно проработал на этой выставке; помню, что одной из ее достопримечательностей был показ того, как при сооружении Крансохолмского моста один из домов был разрезан на две части и передвинут так, чтобы он не мешал спуску с него городского транспорта. – Б. Б.

[9] . Солдатский долг

[10] . Указ. соч., с. 129.

[11] Там же, с. 94.

[12] Наука и жизнь, 1969, №

[13] С февраля 1946 г. она стала называться Советской армией.

[14] Летом 1938 г. я был командирован институтом Лесосплава для участия в полевых работах на реке Пола на всем ее протяжении – от верховья до устья. Как руководитель научно-исследовательской работы я должен был установить причины утопа древесины. Через каждые 100 метров, а ближе к устью и через 50 м производилась выемка топляка. Работа была выполнена успешно и сдана заказчику – тресту «Ленлес». Анна – домработница и прачка, приходящая.

[15] Это бывшая домработница В. С. – Б. Б.

[16] П. Капица. В море погасли огни// Звезда, 1971, №1.

[17] Как рассказывал А. Д., приговор усугубило то, что он был офицером то ли царской, то ли белой армии. – Б. Б.

[18] Как рассказывал дядя Шура, начальник ПЭП-207 сказал ему: «Лучше быть живым капитаном, чем мертвым майором» - Б. Б.

[19] Нилова пустынь – мужской монастырь, названный в память Св. Нила-столпника, обитавшего на этом острове в первой половине XVI века. В монастыре хранились многие вещи святого, открытые в 1667 г.

[20] Советские историки Великой отечественной войны всегда преуменьшали значение американской продовольственной помощи, а между тем она была очень важна для снабжения Красной армии. – Б. Б.