Роман «Братья Карамазовы» в свете религиозно-философских идей (стр. 9 )

В противовес такому суду Зосима выдвигает суд церкви, который должен состоять не в «механическом отсечении зараженного члена, как делается ныне для охранения общества» (в Царствии Божием — для охранения райской гармонии праведников, чтобы не дай Бог она не нарушилась пребыванием в ней недостойных), а в «возрождении вновь человека», «воскресении его и спасении его» (14; 59). Именно суд церкви, которая, как мы помним еще из Хомякова, одна и глава которой — Христос, и есть тот единственный милосердный и праведный суд, что не отсекает ни одной части единого церковного тела (ибо это тело немедленно начнет кровоточить и мучиться болью), а исцеляет ее, не низвергает в озеро огненное, а спасает и преображает, открывая двери Царствия Божия всем.

Главное же, что становится ясным из бесед и поучений Зосимы (а от них также тянутся вполне ощутимые нити к спору о церковном суде): сознание вины и ответственности всех за всех, понимание того, что «все как океан, все течет и соприкасается, в одном месте тронешь — в другом конце мира отдается» (14; 290), исключает возможность Суда и разделения в Царствии Божием. «Все за всех виноваты» — значит все со всеми должны или погибнуть, или спастись, но не может быть так, что спасется лишь часть, ибо такое спасение части на деле не будет спасением, а лишь наказанием всем, и мука братьев спасенных будет не менее нестерпимой, чем страданья их отвергнутых братий в аду.

Потому-то так и настаивает Зосима, чтобы каждый христианин, насколько это возможно, пестовал в себе сознание вины за всех и за вся. Ибо рост этого сознания в человечестве открывает надежду на всеобщность спасения, на то, что Господь не захочет страдания праведных, не мыслящих себе рая, если во аде останется хоть один из рода Адамова, и помилует и недостойных, и даже самых великих грешников ради великой любви к ним их братьев.

Чаемый образ всеобщего спасения открывается в «Братьях Карамазовых» младшему брату Алеше в его пророческом то ли сне, то ли видении у гроба умершего старца Зосимы. Разворачивается ослепительное видение Царствия Божия, преображенного, вечного бытия, радостного соборного ликования, часть в котором имеют все. Здесь все званы, все призваны на пир в Кане Галилейской пить вино «радости новой великой». А Христос, «солнце наше», сияет посреди всех и «новых гостей ждет, новых беспрерывно зовет и уже на веки веков» (14; 327). А потом та же надежда на полноту будущей встречи и светлого, радостного пребывания друг с другом и со Христом (по пророчеству «Откровения»: «Сам Бог с ними будет Богом их» — Откр. 21:3) утверждается в финале романа:

«— Карамазов! — воскликнул Коля, — неужели и взаправду религия говорит, что мы все встанем из мертвых, и оживем, и увидим опять друг друга, и всех, и Илюшечку?

— Непременно восстанем, непременно увидим и весело, радостно расскажем друг другу все, что было, — полусмеясь, полу в восторге ответил Алеша.

— Ах, как это будет хорошо! — вырвалось у Коли» (15; 197; курсив мой. — А. Г.).

В двух этих главах романа — «Кана Галилейская» и «Похороны Илюшечки. Речь у камня» — безраздельно царит та Пасхальная радость, которую ощущаем мы каждый год на Пасхальной утрени, где разливается ликующий перезвон колоколов, возвещая чудо Воскресения миру, где звучит Пасхальный канон с его призывом ко всеобщему единению: «Воскресения день и просветимся торжеством, и друг друга обымем, рцем: “братие” и ненавидящим нас простим вся воскресением», а возгласам иерея «Христос воскресе!» ликующе отзывается предстоящий в храме народ: «Воистину воскресе!» Та Пасхальная радость, которая достигает своего апогея в уже упоминавшемся в начале подглавки Слове свт. Иоанна Златоуста в Великий день Воскресения. Федоров, любивший повторять, что Пасха нигде так светло не празднуется, как в русской земле, называл эту «проповедь Златоуста», дающую обетование спасения всем вне зависимости от суммы заслуг, часа вступления на путь покаяния, «наилучшим выражением праздника Пасхи» (I, 274). День Пасхи, подчеркивал философ всеобщего дела, «не омрачается напоминанием вечного наказания», это напоминание здесь «даже немыслимо» (I, 274), настолько контрастно оно всепрощающей, всеблагой тональности светлого дня Воскресения Христова, в коем обетование и всеобщего воскресения, и спасения всех.

А то, что шанс на спасение дан всем и каждому, свидетельствует введенная в роман притча о луковке, которую подала когда-то нищенке баба злющая-презлющая и за которую почти было вытянул ее из озера огненного плачущий по ней ангел-хранитель, если бы только она сама не стала брыкаться и отталкивать грешников, что уцепились за нее в надежде спастись от вечных мучений: как начала брыкаться, так луковка и оборвалась. В видении Каны Галилейской Зосима произносит такие слова: «Чего дивишься на меня? Я луковку подал, вот и я здесь. И многие здесь только по луковке подали, по одной только маленькой луковке...» (14; 327). Вот она, надежда на то, что спасены будут все, ведь любой, даже самый великий грешник, хоть когда-нибудь в жизни такую вот луковку подал, а значит есть и у него шанс на спасение. Такую луковку подает Алеше Грушенька, а он ей, и оба плачут, что так мало еще поработали в жизни для Господа («Ракитке я похвалилась, что луковку подала, а тебе иначе скажу: всего-то я луковку какую-нибудь во всю жизнь подала, всего только на мне и есть добродетели»; «...луковку я тебе подал, одну самую малую луковку, только, только! — И, проговорив, сам заплакал» — 14; 319, 323). Такую же луковку подает и Иван, помогая замерзающему безвестному пьянице: сам уже почти в горячке, тащит его на себе, пристраивает в часть, хлопочет о докторе.

Господь не желает погибели ни единого. Благая активность людей, их стремление делать все друг для друга, их ответственность за всех и за вся, неустанный труд деятельной любви ведет к благому, не судному финалу истории, становится залогом всепрощения и всеспасения. Эту мысль настойчиво утверждает Зосима. Эта же мысль нераздельно торжествует и у Алеши. Но одновременно Достоевский, чаявший именно такой полноты спасения, оказывается перед необходимостью примирить идею апокатастасиса с проблемой свободы — а она может быть не только свободой благого избрания, не только свободой сказать «да» Царствию Божию, но и свободой отвергнуть его, как в свое время отверг сатана. Рука Господа будет протянута всем, но все ли захотят принять протянутую им руку Вселюбящего и Всепрощающего Сына Божия, все ли воскликнут «осанна!», «Прав ты Господи, ибо открылись пути твои!» (14; 223)?

В набросках к «Братьям Карамазовым» вслед за процитированными выше строками о соединении со Христом, прощении Каиафы и Пилата (т. е. мучителей и предателей, видевших истину и отвергших ее), читаем: «Будут и гордые, о, будут, те с сатаной, не захотят войти, хотя всем можно будет, и сатана восходил, но не захотят сами» (15; 250). В окончательном тексте романа эти строки развернуты в финале поучений Зосимы, в конце главки «Об аде и адском огне, рассуждение мистическое»: «О, есть и во аде пребывшие гордыми и свирепыми, несмотря уже на знание бесспорное и на созерцание правды неотразимой; есть страшные, приобщившиеся сатане и гордому духу его всецело. Для тех ад уже добровольный и ненасытимый; те уже доброхотные мученики. Ибо сами прокляли себя, прокляв Бога и жизнь. Злобною гордостью своею питаются, как если бы голодный в пустыне кровь собственную свою сосать из своего же тела начал. Но ненасытимы во веки веков и прощение отвергают, Бога, зовущего их, проклинают. Бога живого без ненависти созерцать не могут и требуют, чтобы не было Бога жизни, чтоб уничтожил себя Бог и все создание свое. И будут гореть в огне гнева своего, жаждать смерти и небытия. Но не получат смерти...» (14; 293).

Так Достоевский, знаток природы человека (вспомнить хотя бы «Записки из подполья»), делает уступку человеческой свободе, признавая, что в перспективе всеобщего единения, которое может быть лишь добровольным актом («благое избрание»), для некоторых душевно исковерканных, укорененных в зле и самости натур не исключен крайний вариант гордынного своеволия, когда даже в ответ на призыв Христа, дарующего прощение всем, они отвергнутся и Его, и ближних своих, и сознательно изберут для себя вечный ад. Да, только такой, самим человеком избранный ад был бы возможен для писателя в вечности. Только ад как добровольный, демонический выбор души, зараженной сатанинской гордыней, истребившей в себе все ростки Божьей любви, ненавидящей Бога и ближних до жажды полного их истребления, до самоубийственной тяги к испепелению бытия, к черной дыре абсолютного, торжествующего ничто.

Но вот вопрос: возможна ли такая именно сатанинская, в полном смысле слова нечеловеческая гордыня для человека, существа, созданного по образу и подобию Божию? Или это некий теоретический, вообразимый (но необязательно осуществимый) предел, предел отрицательной свободы, до которого человек, как бы ни старался он истребить в себе образ Божий, все же не может дойти?

Вот перед нами один из таких гордых — Иван Карамазов. В главе «Бунт» он разворачивает перед Алешей веер своих претензий к Творцу — за мир, созданный Им «в насмешку», за безвинные страдания детей в этом мире, идущие на пополнение «будущей гармонии», которая между тем не стоит слезинки «хотя бы одного <...> замученного ребенка»; рисует «прелестные картинки» младенцев, замученных турками, семилетней девочки, которую нещадно секут родители, мальчика, затравленного собаками на глазах матери. Но вот в его сбивчивой речи возникает образ всеобщего воскресения и милосердного прощенья друг друга, и... он, который только что кричал о невозможности смириться с гармонией, в подножие которой утрамбовано столько безвинных жизней, вдруг отказывается принять полноту Царствия Божия, где не забыта и не оставлена за смертным порогом ни одна жизнь. «О Алеша, — восклицает он брату, — я не богохульствую! Понимаю же я, каково должно быть сотрясение вселенной, когда все на небе и под землею сольется в один хвалебный глас и все живое и жившее воскликнет: “Прав ты, Господи, ибо открылись пути твои!” Уж когда мать обнимется с мучителем, растерзавшим псами сына ее, и все трое возгласят со слезами: “Прав ты, Господи”, то уж, конечно, настанет венец познания и все объяснится. Но вот тут-то и запятая, этого-то я и не могу принять. И пока я на земле, я спешу взять свои меры» (14; 223). Более того, Иван не просто не соглашается принять всецелую гармонию — он требует наказания для наиболее страшных злодеев, он запрещает матери обниматься с мучителями ее сына и прощать им его смерть: «Если хочет, пусть простит за себя, пусть простит мучителю материнское безмерное страдание свое; но страдания своего растерзанного ребенка она не имеет права простить, не смеет простить мучителя, хотя бы сам ребенок простил их ему!» (14; 223).

Однако, провозгласив этот тезис, гордый герой тут же попадает в самому себе расставленную ловушку: «А если так, если они не смеют простить, где же гармония?» (14; 223). Чем искупить слезы младенца? «Неужто тем, что они будут отомщены? Но зачем мне их отмщение, зачем мне ад для мучителей, что тут ад может поправить, когда те уже замучены? И какая же гармония, если ад: я простить хочу и обнять хочу, я не хочу, чтобы страдали больше» (14; 223).

Итак, как выясняется, Иван на деле хочет — и страстно хочет — гармонии. Недаром же уверяет Алешу, что бунтом нельзя жить. И му­чая брата своими круцификсными, злыми вопросами, стремится найти для себя тот абсолютный ответ, который больше не заставлял бы его сомневаться. «Братишка ты мой, не тебя я хочу развратить и сдвинуть с своего устоя, я, может быть, себя хотел бы исцелить тобою, — улыбнулся вдруг Иван, совсем как маленький кроткий мальчик» (14; 215).

Что же не устраивает Ивана во всеобщей гармонии? Ему отвратителен заранее известный финал жестокой и глупой драмы, участники которой должны страдать долго-долго здесь на земле, чтобы потом воскреснуть, обнять своих мучителей и вознести хвалу Великому Режиссеру. Герой искренне убежден, согласно дурно понятой катехизической букве, что судьбы мира совершенно не зависят от человека, что финальная гармония, так сказать, предопределена и запланирована. А если так, то тогда зачем весь этот садистский спектакль с выколотыми глазами младенцев и затравленными насмерть детьми? Зачем столько пустых и нелепых жестокостей, коль скоро в финале все равно все обнимутся и воспоют во блаженстве осанну? Однако Иван не понимает одной простой, но, увы, еще очень далеко отстоящей от его сознания вещи: никакая гармония не запланирована и то, состоится ли Царствие Божие, в котором мать обнимется с мучителями ее восьмилетнего сына, или же будет ад для мучителей, а значит не будет гармонии, всецело зависит от каждого человека, а значит и от него, Ивана, в самой непосредственной степени.

Протестуя против гармонии, которая, на его взгляд, непременно явится с неба, какие бы низости до этого ни происходили в истории, герой стремится оградить собственную свободу. А поскольку свободу благого избрания у него, как ему кажется, отняли — отняли этой самой необходимостью воскреснуть и непременно воспеть осанну, — то он спешит оградить хотя бы свою отрицательную, злую свободу: «Видишь ли, Алеша, ведь, может быть, и действительно так случится, что когда я сам доживу до того момента, али воскресну, чтоб увидать его, то и сам я, пожалуй, воскликну со всеми, смотря на мать, обнявшуюся с мучителем ее дитяти: “Прав ты, Господи!”, но я не хочу тогда восклицать. Пока еще время, спешу оградить себя, а потому от высшей гармонии совершенно отказываюсь»; «Лучше уж я останусь при неотомщенном страдании моем и неутоленном негодовании моем, хотя бы я был и неправ» (14; 223). Но в том-то и дело, что благое разрешение истории — не более чем потенция, что помимо этого спасительного разрешения столь же возможен другой, разделяющий, жесткий финал. И буквально каждый человек, в том числе и Иван, бросая свою свободу на ту или иную чашу весов (гармония или ад), определяя, чему он сам отдает предпочтение, «свободе от» или «свободе для», в конечном итоге решает, какой именно эсхатологический вариант станет реальностью.

Иванова гордость и, в полном смысле слова, адское упорство на ложном пути во многом проистекают от превратно понятой идеи спасения. И пока не войдет в его ум и сердце сознание того, что человек — соработник Бога в сотворении всецелой гармонии, а не подопытный кролик, над которым издевается в свое удовольствие экспериментатор, засадивший его в клетку под названием «жизнь», он будет метаться в замкнутом круге неразрешимых противоречий, то тоскуя по всецелой гармонии, то с негодованием отвергая ее, то бросая Творцу злые упреки, то создавая поэму о Христе, Спасителе и Воскресителе.

Ту же превратно понятую идею спасения демонстрирует и инквизитор, художественное порождение бунта Ивана. Он искренне убежден, что Христос переоценивает людей, что люди на деле — лишь жалкие и бессильные бунтовщики. Таким, действительно, нечего доверять часть в своем царствии, а надо организовать их в стадо, вести и обманывать всю дорогу. Да, именно в стадо, отнюдь не в общество по типу Троицы, которое заповедуется в истории, становящейся богочеловеческим делом.

В ответе Достоевскому, писавшемся параллельно «Карамазовым», Федоров, внимательно читавший этот роман по ходу его публикации, выдвигает свои аргументы против бунта Ивана. Если воскресение и спасение мира, подчеркивает философ, совершается вне человеческой воли и творческого усилия, то тогда эта воля, не востребованная на дело благое, начинает обращаться на зло и возникают всевозможные бунты против Творца, во множестве представленные мировой литературой (Манфред, Каин и др.). Начинаются претензии, подобные тем, которые высказывает Алеше Иван, а в его поэме Великий инквизитор — Христу: оба упрекают Бога за то, что люди — «недоделанные пробные существа, созданные в насмешку» (14; 238). «Итак, принимаю и Бога, — торжественно заявляет ученый брат, — и не только с охотой, но, мало того, принимаю и премудрость его, и цель его, нам совершенно уж неизвестные, верую в порядок, в смысл жизни, верую в вечную гармонию, в которой мы будто бы все сольемся, верую в Слово, к которому стремится вселенная и которое само “бе к Богу” и которое есть само Бог, ну и прочее и прочее, и так далее в бесконечность. Слов-то много на этот счет наделано. Кажется, уж я на хорошей дороге — а? Ну так представь же себе, что в окончательном результате я мира этого Божьего — не принимаю и хоть и знаю, что он существует, да не допускаю его вовсе. Я не Бога не принимаю, пойми ты это, я мира, им созданного не принимаю» (14; 214). «Но только философы, — буквально парирует Федоров эти упреки Ивана, — могут думать, что Бог от вечности задумал создать мир ограниченных, смертных существ, и видеть в таком плане премудрость, имманентную Богу, приписывать ей предикат вечности и бесконечности. Лучше было бы философии сознаться в собственной ограниченности, чем Богу приписывать мысль создать ограниченные существа, подчинить существа разумные слепой силе, существа чувствующие отдать на жертву бесчувственному! Лучше бы сознаться человеку, что он ограничен по своей вине, по недеятельности, по несогласию между собою, чем приписывать Богу мысль держать нас в вечной ограниченности! Достаточно одного согласия между людьми, благодаря вражде ограничивающими друг друга, чтобы человечество стало силою. Правда, для философов, не признающих Триединого Бога, раздор есть условие самого существования личностей; для нас же согласие, соединение, есть условие нашей силы — согласие, а не слияние, приводящее к смерти. Без веры в Триединого, как основы мышления и действия, разума и воли, не может быть даже и вопроса о братстве» (I, 96–97).

Если исходить из логики Федорова, то лишь в перспективе трансцендентного воскресения вопрос о свободе решается через признание необходимости гордых, отвергающих дарованное им спасение. Для воскрешения же имманентного, в котором принимает участие человек, вопрос о свободе решается здесь, на земле, до, а не после воскресения и преображения: самим своим участием или неучастием в воскресительном деле люди дают Творцу ответ, с Ним ли они или против него, за гармонию они или за ад. Трудничество во Христе, преображающая работа спасения, с этой точки зрения, становятся высшим актом свободы, свободы благого избрания, свободы соработничества человека с Творцом.

И еще одно соображение в пользу того, что мысль о гордых во аде, — о сатанинском добровольном избрании зла не здесь, на земле (когда каждый стоит перед выбором: или отдать свою благую волю Творцу, или поспешить «взять свои меры», заявив своеволие), но уже по воскресении, в преображенном, обоженном универсуме, — в значительной мере искусственна и ходульна. Соображение, кстати, выдвигавшееся и Федоровым, и Соловьевым в его двенадцатой лекции, где он обрушился на догмат о вечных муках. «Когда полнота Божественного содержания будет иметь реальность для человечества, тогда самоутверждение человека не будет иметь для него смысла и тогда всякое существо войдет в целое и будет членом прославленного человечества» [110]. В том теле духовном, которое обретает в повоскресном состоянии человек, уже не будет потенции зла, ибо зло является принадлежностью нынешней падшей природы. Злая воля в новом, преображенном, бессмертном естестве невозможна принципиально, как невозможна она для Бога, который абсолютно свободен, но при этом и абсолютно благ.

Иван Карамазов в своей речи к Алеше фактически обнажает эту прямую зависимость нынешнего грешного, самостного устроения души человека от изъянов его физической природы: «Во всяком человеке, конечно, таится зверь, зверь гневливости, зверь сладострастной распаляемости от криков истязуемой жертвы, зверь без удержу, спущенного с цепи, зверь нажитых в разврате болезней, подагр, больных печенок и проч.» (14; 220; курсив мой. — А. Г.). А вот что по поводу этой зависимости пишет Федоров, не ограничивавший сферу нравственности областью человеческих взаимоотношений, говоривший о глубинной взаимосвязи зла в человеке и зла в смертном, хаотическом, слепом бытии: «Христиане сокрушаются о грехах сего мира, не вникая в условия, делающие зло неизбежным, грозят миру страшным судом, не замечая, что зло и в них самих, этих проповедниках, живет в той же силе, как и во всем мире, ибо при нынешних естественных условиях (а их принято почему-то считать непреодолимыми) нельзя делать добро, не делая этим самым зла» (I, 240).

Именно неразрывная связь воскресения и преображения — преображения целостного естества человека: и духа, и души, и тела — является одним из решающих аргументов за всеобщность спасения. Ведь и в басне о луковке, которая звучит из уст Грушеньки, «злющая-презлющая» баба пинает ногами грешников и в конце концов сама падает в озеро огненное как раз потому, что луковка спасения протягивается ей до воскресения. В народной басне рисуется посмертная судьба бабы, но никак не повоскресная ее судьба. После смерти душа грешника уходит в потустронний мир такой, какой была она на земле, искаженной, злобной, завистливой, исполненной эгоизма и нелюбви. Такую душу, действительно, не вытянуть в рай — нечего об этом даже мечтать. Но совершенно иной может быть судьба бабы по воскресении, когда воссияет в ее душе во всей силе и славе тот образ Божий, который топтала она в себе всю свою жизнь. Воссияет и обличит ее злые дела не только перед лицом Бога и людей, но и перед ее собственным — преображенным — лицом прежде всего, открывая реальный путь к покаянию, а значит и к раю. И если мы вспомним Алешино пророческое видение, то поймем, что таких, как эта баба, подавших «только по луковке», «по одной только маленькой луковке» (14; 327), на пиру в Кане Галилейской не счесть, о чем прямо говорит Алеше воскресший Зосима. Однако все они не только никого не пинают ногами в борьбе за место рядом с Солнцем-Христом, но радостно делят друг с другом трапезу любви.

Вернемся, однако, к Ивану. В «Братьях Карамазовых» именно он, несмотря на свое отчаянное бунтарство, прямо выражает чаяние всеобщности спасения. Более того, во всеобщности спасения видит необходимое нравственное условие благобытия: «И какая же гармония, если ад: я простить хочу и обнять хочу, я не хочу, чтобы страдали больше» (14; 223). Именно Иван, предваряя свою поэму, упоминает изображенное в начале романа Гюго «Собор Парижской богоматери» «назидательное и даровое представление народу под названием» «Милосердный суд пресвятой и всемилостивой девы Марии» (14; 225). И именно Иван пересказывает затем греческий апокриф «Хождение Богородицы по мукам», в котором звучит все та же упорная, неиссякаемая надежда на разрушение ада: «Богоматерь посещает ад, и руководит ее “по мукам” архангел Михаил. Она видит грешников и мучения их. Там есть, между прочим, один презанимательный разряд грешников в горящем озере: которые из них погружаются в это озеро так, что уж и выплыть более не могут, то “тех уже забывает Бог” — выражение чрезвычайной глубины и силы. И вот, пораженная и плачущая Богоматерь падает пред престолом Божиим и просит всем во аде помилования, всем, которых она видела там, без различия. Разговор ее с Богом колоссально интересен. Она умоляет, она не отходит, и когда Бог указывает ей на пригвожденные руки и ноги ее Сына и спрашивает: как я прощу его мучителей, — то она велит всем святым, всем мученикам, всем ангелам и архангелам пасть вместе с нею и молить о помиловании всех без разбора» (14; 225).

Заметим, что Иван в своем рассказе особенно отмечает тех грешников, которых, по выражению апокрифа, «забывает Бог», т. е. не имеющих уже никакого шанса на Его милосердие, на возможное избавление от вечных мучений. Он говорит об этих несчастных: «презанимательный разряд грешников», как говорил ранее: «Но вот, однако, одна меня сильно заинтересовавшая картинка» (14; 217) про младенца, которого турок расстреливает на глазах матери, или «картинки прелестные» (14; 220) — про детей, истязаемых родителями, или картинка «очень уж характерная» (14; 221) — про затравленного псами ребенка, но в его словах нет никакого садизма. Иван совсем не любуется, за иронией здесь прячется ужас. Он, гордый, просто боится выдать Алеше, что эти картинки его на самом деле невыносимо терзают, что от них его сердце исходит кровью, что ему, действительно, бесконечно жаль грешников, не имеющих силы выплыть из озера огненного и уходящих в адскую его глубь на вековечную погибель уже без всякой надежды.

И тут же в своей поэме Иван выдвигает вселюбящий и всепрощающий образ Христа как главный и непреложный аргумент против того, что Господь может кого-то забыть и отвергнуть. Даже великого инквизитора, открыто пошедшего против Него и бросающего Ему в лицо: «Мы не с тобой, а с ним» (14; 236), Спаситель не клеймит, не обличает, а «тихо целует в его бескровные девяностолетние уста» (14; 239), вызывая сильнейшее, хотя и мгновенное, нравственное сотрясение в душе сурового старика. Это нравственное сотрясение от Христова жеста любви тут же заставляет инквизитора переменить участь Пленника — только что заключивший свою речь непререкаемым: «Завтра сожгу тебя. Dixi» он отворяет дверь и «выпускает Его на “темные стогны града”» (14; 237, 239).

В романе поцелуй Христа повторяется в поцелуе Алеши: «Я, брат, уезжая, думал, что имею на всем свете хоть тебя, — с неожиданным чувством проговорил вдруг Иван, — а теперь вижу, что и в твоем сердце мне нет места, мой милый отшельник. От формулы “все позволено” я не отрекусь, ну и что же, за это ты от меня отречешься, да, да?

Алеша встал, подошел к нему и молча тихо поцеловал его в губы» (14; 240).

Казалось бы, герой своим круцификсным вопросом вновь провоцирует брата — как недавно провоцировал его рассказом о генерале, затравившем ребенка собаками. Однако это так лишь на поверхностный взгляд. Если в первом случае Иван буквально тащил из незлобивого Алеши жесткий, но справедливый приговор: «Ну... что же его? Расстрелять? Для удовлетворения нравственного чувства расстрелять? Говори, Алешка! — Расстрелять! — тихо проговорил Алеша, с бледною, перекосившеюся какою-то улыбкой подняв взор на брата» (14; 221), то теперь по-настоящему страшится услышать слово справедливого возмездия, ибо с этим словом для него, как и для грешников, которых забывает Бог, не останется уже никакой надежды. И когда в ответ на открытое признание в богоборчестве Алеша, подобно Спасителю из поэмы Ивана, обращает к брату жест милосердия и любви, он этот жест любви не просто принимает, а принимает с восторгом. И это совсем не тот злой и лукавый восторг, с которым встретил Иван Алешино «Расстрелять!», а другой — радостный и искренний, прямодушный восторг, отчасти соприродный высшему восторгу Дмитрия, начинающего свой гимн Творцу, и Алеши, созерцающего видение Каны Галилейской.

Излагаемый Иваном православный апокриф «Хождение Богородицы по мукам» служит своеобразным введением в поэму о Христе и великом инквизиторе. Время и место действия — XVI век, Европа, а в ней Испания, оплот католичества: «Действие у меня в Испании, в Севилье, в самое страшное время инквизиции, когда во славу Божию в стране ежедневно горели костры и

В великолепных автодафе

Сжигали злых еретиков» (14; 226).

По поводу антикатолической направленности главы «Великий инквизитор» написано много. Равно как и о том, что полемика с католицизмом — одна из линий постановки писателем вопроса об истинной вере, сквозного и главного вопроса «Братьев Карамазовых», стоящего в центре трех идущих друг за другом книг: «Рго и contra», «Русский инок» и «Алеша». По Достоевскому, именно с римской церкви, соблазнившейся «светской властью», языческой идеей «земного царствия», основавшей свою веру на «чуде, тайне и авторитете», сковавшей свободу личности, началось уклонение западного человечества от христианского идеала «нового неба и новой земли», свободного единения людей в Боге. И книга «Русский инок», и глава «Тлетворный дух», осуждающая ту веру, которая жаждет лишь чуда [111], и видение Каны Галилейской, явившее Алеше образ преображенного, искупленного от зла мира, действительно, представляют, «не прямо», «опять-таки не по пунктам, а, так сказать, в художественной картине» «нечто прямо противоположное» (30(I); 122) тому credo, которое, по мысли писателя, воз­несло на своих знаменах римское католичество.

В. Пуцы­кович, которому Достоевский лично разъяснял смысл поэмы о Великом инквизиторе, передавал его слова так: «она — против католичества и папства, и именно самого ужасного периода католи­чества, т. е. инквизиционного его периода, имевшего столь ужасное действие на христианство и все человечество. Он прямо говорил, что в инквизиционном католичестве действовали не Христос и даже не папы, а “просто злой дух, бес, черт”...» [112].

Что же вызывало такое резкое неприятие Достоевским «инквизиционного католичества»? Почему он не просто выводил этот период западной церкви за пределы христианства, но и объявлял его антихристианским, служившим не «вящей славе Господней», а торжеству «злого духа», «духа самоуничтожения и небытия»?

Вернемся к уже частично цитировавшимся выше фрагментам из записной тетради  гг., где писатель отвечает , поместившему в № 11 «Вестника Европы» за 1880 г. открытое письмо Достоевскому по поводу его полемики с Градовским: «Сожигающего еретиков я не могу признать нравственным человеком, ибо не признаю ваш тезис, что нравственность есть согласие с внутренними убеждениями. Это лишь честность (русский язык богат), но не нравственность. Нравственный образец и идеал есть у меня, дан, Христос. Спрашиваю: сжег ли бы Он еретиков — нет. Ну так значит сжигание еретиков есть поступок безнравственный» (27; 56). И далее уже прямо по адресу героя поэмы Ивана: «Инквизитор уж тем одним безнравственен, что в сердце его, в совести его могла ужиться идея о необходимости сожигать людей» (27; 56).

Да, именно этот огонь инквизиции, аналог будущего адского пламени, эта жесткая селекция человечества на чистых и нечистых еще здесь, на земле, этот суд человеческий, дерзающий определять окончательную судьбу личности, ее спасение или погибель, и вызывал отвращенье писателя. И в поэме Ивана Христос, сходящий к людям в порыве сострадания и любви («Это было движение любви» (15; 232) — записывает Достоевский в подготовительных материалах к роману), благословляющий свой народ, являющий ему Свое милосердие, — воплощенное свидетельство лжи инквизитора, по воле которого по всей Испании пылают костры и Именем Господним сеется смерть и наполняется ад к вящему злорадству метафизического его владыки. Христос, в сердце Которого горит «солнце любви» и всепрощения, выступает против того «террора ада», о котором как о неотъемлемой принадлежности католического религиозного сознания позднее будет писать Федоров в «Вопросе о братстве...»: «Католицизм есть религия ужаса, а управление ею — терроризм. Причиною воскресения там является не любовь, восстановляющая жизнь, а гнев; гнев раскрывает могилы, гнев выбрасывает тела, которым жизнь возвращается под грозные звуки трубы: Христос — неумолимый Судья, даже Дева Мария не ходатайница, а все святые — обвинители, требующие отмщения за причиненные им страдания. Картина страшного суда затмила, можно сказать, все другие произведения живописи и сделалась предметом воспроизведения по преимуществу. К этому нужно прибавить все совершенство, всю утонченность техники, с которою разрабатывались эти сюжеты в искусстве, как и в жизни инквизициями, Варфоломеевскими ночами и т. п. Что значили все эти живописные и словесные изображения чистилища, ада, рая, если они не были выражением папского могущества, изображением того, что могли дать, и в особенности того, от чего могли избавить папы, эти мнимые преемники Петра и истинные преемники древних императоров? И к чему они могли служить, как не к усилению этой власти, рядом с возрастанием которой шло и развитие этих изображений? Хотя они имели и другую цель, но могли служить только к этому. Между тем в первые времена христианства изображения имели совершенно иной, противоположный характер, каковы: видение Карпа, которого Христос упрекал за то, что тот принимал участие в отправлении грешников в ад; видение Христины, которая не задумывается променять райское житье, где она видела бы мучение грешников, на земную жизнь, где она может молиться за них... До какой степени католицизм пропитался ужасами ада, видно из того, что даже у свободных мыслителей, у неверующих является надежда, что со временем будет создан научный ад» (I, 172).

Федоров писал эти строки в том самом сочинении, которое выросло из ответа Достоевскому. И представлял здесь два отношения к проблеме спасения: католическое, немилосердное, разделяющее, и подлинно христианское, православное, уповающее на прощение всех. Но те же два противоположных сотериологических отношения представлены в главе «Великий инквизитор» византийским апокрифом «Хождение Богородицы по мукам» и поэмой о Великом инквизиторе.

Так что спор католичества и православия в «Братьях Карамазовых» — это еще и спор о всеобщности или невсеобщности спасения, об утверждении или отрицании адских мук. Да, картины мучений грешников нарисованы в «Хождении...» «со смелостью не ниже дантовских» (14; 225), но их смысл совершенно другой, нежели в поэме великого итальянца. Здесь звучит настоятельное требование упразднения ада. Исполненное любви и сострадания православное сердце стремится сделать все, чтобы прекратились мучения грешных братьев по человечеству, чтобы и они вкусили блаженства Царствия Божия, чтобы во всем мироздании воцарилась та «радость новая, великая», которая является Алеше в видении Каны Галилейской.

Говоря о «неверующих», которые пестуют надежду на то, что «со временем будет создан научный ад», Федоров имеет в виду Э. Ренана. В «Философских диалогах и отрывках» (1876) тот писал буквально следующее: «Итак, я вызываю иногда ужасную мечту о том, что авторитет сможет прекрасно когда-нибудь иметь в своем распоряжении ад, но не ад средневековья, в существовании которого нельзя было бы убедиться, но ад настоящий» [113]. Французский философ видел усовершенствованный «научный» ад принадлежностью идеального общества будущего, которое, будучи секулярным по сути, тем не менее строилось бы по католическому образцу: «аристократия ума», «непогрешимое папство» должны были использовать этот ад в качестве действенного инструмента к тому, чтобы держать в абсолютном повиновении огромные массы людей.

Достоевский был знаком с этой книгой Ренана. Отчасти именно ее имеет он в виду в письме Петерсону, очерчивая ренановский вариант трактовки воскресения предков. Соответственно можно предположить, что среди источников поэмы Ивана было и сочинение Ренана, мыслителя, отвергшего Божественную природу Христа и Его воскресение, но при этом представлявшего в ужасных мечтах рукотворный, человеческий ад, что и от ренановской утопии тоже шел образ великого инквизитора, мечтающего, как раздробленное стадо слабосильных существ «вновь соберется и вновь покорится, и уже раз навсегда» (14; 236) своим знающим и могучим водителям, а пока приводящего это стадо к покорности через пламя костров инквизиции.