Жорж Нива
Профессор Женевского университета, бывший директор Женевского Европейского Института
Автор “Урочищ русской памяти», (Les Sites de la mémoire russe)
Париж 2009г.
О малых и больших музеях и их метаморфозах.
Это может быть Лувр или Эрмитаж, то есть музеи универсальные, собрания памяти о сотнях культур, пантеоны тысяч художников. (Напомню, что недавно, по воле французского президента Ширака, открыли в Лувре несколько залов, посвященных так называемым «примитивным искусствам», что и радикально расширило территорию Лувра до всей планеты и до всех цивилизаций - например сибирское первобытное искусство вошло в Лувр).
Это может быть малый музей, краеведческий или местной истории с выставкой культовых местных экспонатов - староверов в Забайкалье или протестантов во Французских Альпах – земледельческих орудий, или крестьянской одежды. Таких тысячи в России, сотни во Франции.
Здесь мы можем смотреть «Возврат блудного сына» Рембрандта (в Эрмитаже) и это одна из самых глубоких страниц христианской веры, философии, культуры. А там деревянный отвал или прялка. Эти экспонаты как бы вылезают из прошлого, дают нам подумать о тех, кто их придумал или пользовался ими. И в музее они становятся даже «красивым предметом».
Самое простое сельскохозяйственное орудие получает двойной статус, оно говорит о прошлом, и оно украшает наше восприятие мира своим музейным статусом. Какой-нибудь грубый кусок базальта, предмет забытого культа, живет, как музейный шедевр – я думаю о «Венере», которую я видел в Этнографическом музее в Благовещенске. К тому же этот старинный плуг или эта мотыга становятся «моими». Если я стал при виде его воображать себе его творца, его пользователя, или цепь его пользователей, он теперь часть меня самого. Он не вырван из ничего и возведен в ранг экспоната как сюрреалистический предмет, он ожил для меня, через меня.
Две метаморфозы музея.
Музей сегодня переживает вторую метаморфозу. Первая произошла в конце XVIII-того века. Были королевские, княжеские, церковные коллекции. Музей родился, когда король, принц или епископ решил открыть публике несколько залов своего дворца. То есть осознал, что его коллекция имеет смысл общественный и показывает его мощь не хуже его войск или прислуги.
Тогда возникает Европа больших музеев, как второе, но мирное поле битвы. Между Флорентийскими Медичи, Французскими Бурбонами, Марбургским епископом, русским царем, английским королем … Эта грандиозная шахматная доска, с музеем Уффици во Флоренции, с Лувром, с Потсдамом под Берлином, Шенбрунном под Веной, или Эрмитажем в Санкт-Петербурге. И самое потрясающее то, что устанавливается некое равенство между нациями благодаря музеям. Ни один музей не может содержать все. Любитель искусств должен ездить по Европе. Каждый музей имеет свой зал итальянский, французский, фламандский, немецкий и т. д. И нельзя сказать, что одна «школа» выше другой. Нет, они не выше и не ниже. Это великая свобода и равенство искусств. Русские позже других стали играть на этой доске, но начиная с 19ого века внесли свою огромную лепту, в музыку, в роман, в живопись.
Получилась некая воображаемая «республика искусств». Вспышки национализма в этой истории европейского искусства были, они даже еще есть, но никогда не имели последнее слово.
Недавно я был в музее Художественных искусств в Хабаровске и убедился, что этот далекий музей – чисто европейский музей со своими итальянскими, Фламандскими и прочими залами. (Между прочим, привезены картины из центра по приказанию Сталина). Он как бы доказательство «русскости» Дальнего Востока и «европейскости» России даже на далеких маргиналиях.
Вторая метаморфоза
А вот наступает вторая метаморфоза музея. Музей становится местом интеркоммуникации между посетителем и коллекцией. Даже слово «посетитель» и слово «хранитель» меняют свои значения. Речь уже не идет, о том, что самое главное это хранить, и в дополнение к этому допускать посетителя, всячески ограничивая его право смотреть, снимать, трогать, свободно ходить, идти назад, если ему хочется. Эта «тюремная» система все еще действует во многих музеях. Но самые передовые музеи (т. е. их директора, их сотрудники) поняли, что самое главное – установить диалог между смотрящим и смотренным.
Открываются залы для детей, где физический контакт с предметом не только позволяется, но и поощряется. Создается новое отношение с музеем. Он уже не храм, и еще меньше «тюрьма» для тысячи экспонатов, а место для встречи, для персональной встречи между мной и искусством, мной и коллективной памятью.
Эта вторая революция намного легче удается малым и местным музеям. Поэтому не только их значение остается, но растет. И собственно с них начиналась эта революция (как, например, в Этнографическом музее в Хабаровске). Чем богаче сеть местных музеев, тем лучше не только познается местная история (быт, религия, одежда, нравы) – это само собой – но тем больше есть возможностей посетителям воспитывать себя, создавать и сознавать себя как часть той второй природы, что называется искусство, ремесло, вообще, человеческое творчество.
И интернет сегодня дополняет местный музей, намного лучше, чем раньше книги об искусстве и о разных видах цивилизации. Так что, укоренение в местном и участие в универсальном не только не противоречат друг другу, а дополняют друг друга, могут создавать как патриота местного так и гражданина вселенского.
Два слова о полемике Мальро – Кайуа в1951 году
Андрэ Мальро был вообще первым в мире министром культуры при генерале де-Голле. В 1947 он придумал выражение «Воображаемый музей», т. е. музей, состоящий из всех произведений искусств, как он никогда не будет существовать в реальности. Но Мальро думал, что такой музей теперь возможен благодаря книгам об искусстве и фотографии. Нам он составил один такой воображаемый музей: «Голоса безмолвия» (1953). Искусствовед Роже Кайда возразил, что такой музей невыносим, давит на человека, что это «ментальная Камчатка» т. е. пустынь на самом деле.
Сегодня нам не нужно решать, кто был прав. Ибо техника музея и техника интернета изменили все, открыли новые просторы и новые соседства. «Воображаемый музей» стал реальностью. Но океан образов (эксплуатируемых рекламой, телепередачами, и т. д.) ослепляет нас, так же как океан шума оглушает нас. Нужны паузы, нужно личное и по собственному ритму общение с искусством, с историей наших предшественников. Местный музей, если он по настоящему открывается посетителю, вступает с ним в диалог, может быть местом этой новой и персональной встречи. И тогда идея Мальро, что человек искусством соперничает с Богом, может приобрести новое и всенародное значение. Для формирования нового гражданина, у вас, у нас, нужна эта встреча молодого человека – в момент его взросления - с музеем – как с воображаемым, так и с реальным, местным. Для знания себя, своей культуры и своей судьбы, эта двойная встреча, по-моему, необходима.
