ПЛОДЫ ПОСТСОВЕТСКОГО ВОСПИТАНИЯ
Шёл к завершению процесс обмена старых советских, с внушительным гербом СССР на обложке, паспортов на новые - российские. Захватившая власть в стране новая российская буржуазия, спешила поскорее вычеркнуть из памяти народа всё связанное с ещё недавним советским прошлым. Уже давно оплёвана семидесятилетняя история страны, советская мораль, советское искусство и литература, советское образование и наука, переименованы города, посёлки и улицы, уничтожено множество памятников той эпохи. Дошла очередь и до паспортов.
Много раз обманутые буржуазными СМИ люди, в основном старики-пенсионеры, опасающиеся остаться без документов удостоверяющих личность и, следовательно, без своей мизерной пенсии, бросились штурмовать отделения милиции и паспортные столы города. Впереди весна, сельскохозяйственные работы на дачных шести сотках, дающие им так необходимую продуктовую добавку до прожиточного минимума. Реформаторы, прекрасно зная, что в результате их «благодеяний» произойдёт резкое падение экономики, ещё в самом начале своего правления наделили всех желающих жалкими клочками земли, чтобы «осчастливленный» ими народ сумел прокормиться сам, не умер весь с голоду или не взбунтовался. Главный наш «благодетель» Чубайс уже тогда предупреждал: «Не надейтесь более на государство, как на доброго дядю! Каждый должен заботиться о себе сам, и только сам!» Но народ наш, избалованный социализмом, наивный как ребёнок, тогда не внял его предупреждению, просто не поверил! А жаль! Теперь он расплачивается за это!
До открытия домоуправления остаётся ещё целый час, но очередь уже выстроилась. Она начинается у заветных дверей, заняла два лестничных пролёта, а хвост находится на свежем воздухе. Идёт снег с дождём и люди, оказавшиеся крайними, мёрзнут, мокнут и завидуют счастливцам, стоящим впереди, на лестнице. Мне повезло: на меня не капает, в толкучке довольно тепло. Я наблюдаю за людьми в очереди и прислушиваюсь к разговорам. И впереди и сзади слышатся сетования на тяжёлую жизнь, воспоминания о «райском» советском прошлом, о тех мизерных ценах на продукты и жильё, о тех своих зарплатах, о своей тогдашней защищённости. Совсем не редкость проклятия в адрес нынешних властей. Сегодня такие разговоры можно услышать во всех общественных местах, где собирается простой народ. Но открыто протестовать он не может, не научен. Опыт такого протеста, к сожалению, совершенно утрачен за прошедшие семьдесят советских лет. Естественно, представителей новой буржуазии в очереди нет. Им некогда тратить драгоценное время, они «куют» деньги, а в нужных случаях умеют и имеют возможность давать взятки чиновникам.
Чуть впереди меня стоит старая женщина и, сильно волнуясь, со слезами в голосе рассказывает соседке о ленинградской блокаде: голоде, бомбёжках и обстрелах, о трупах на улицах, о своей работе совсем ещё девчонкой на заводе изготовлявшем боеприпасы. Видно, как тяжело даются ей эти воспоминания. Она с радостью сообщает, что совсем недавно, наконец-то, через шестьдесят лет, её приравняли к участникам Великой Отечественной войны и в связи с этим повысили пенсию. Собеседница – тоже блокадница, но малолетняя - явно завидует ей.
Другая женщина: громоздкая, опирающаяся на палку, видимо, диабетик, вытирая носовым платком глаза, рассказывает: какие непомерные налоги с неё требуют чиновники администрации Горелово за недостроенный жилой дом. Накопленные при социализме деньги на строительство у неё отобрал Гайдар в 1992-ом году во времена шоковой терапии, залечившей основное население Росси до полусмерти. Теперь чиновники говорят: «Не можешь платить налоги: пиши заявление о том, что отказываешься от участка и недостроя без всякой компенсации!» «Я-то знаю, - говорит плачущая женщина, - позже они продадут моё, кровное!» Она уже давно обивает пороги различных учреждений, но ни в одной инстанции на её жалобы никто не откликается. «Понимаю, - говорит она, - Путин меня обманул. Это он подписывает законы, направленные против меня. Но ведь рядом с ним есть и другие люди!» Она ещё не утратила надежды на торжество справедливости. Я усмехаюсь, про себя, её наивности.
Ещё дальше от меня какой-то старик громко перечисляет расходные статьи своего нищенского бюджета, доказывая не требующее доказательств: на его пенсию жить невозможно. Она на треть ниже прожиточного минимума, рассчитанного самими властями.
Кто-то напоминает, что годовой бюджет СССР составлял порядка семисот миллиардов долларов, сегодня он в России – около семидесяти и ставит вопрос: Куда девались остальные деньги? В ответ ему перечисляют фамилии Березовского, Гусинского, Ходарковского, Абрамовича и т. д. Окружающие единодушны в отношении олигархов: их место в тюрьме!
Очередь шумит и волнуется, и вначале никто не обращает внимания на то, что женщина - блокадница медленно опускается и садится прямо на мокрую и грязную лестничную ступеньку. Она побледнела, тяжело и прерывисто дышит.
- Вам плохо? Может быть, вызвать скорую помощь? – спрашивает ближайшая соседка.
- У меня больное сердце, помогите, пожалуйста, выбраться на воздух. Со мной такое в последнее время часто случается, отдохну немного и пройдёт!
Две пожилые женщины, стоявшие рядом, под руки выводят её на улицу. Очередь, пропуская их, прижимается к стене. Уже в проёме выходной двери кто-то советует: «Отведите её в фойе кинотеатра. Там есть стулья, пусть она посидит и отдохнёт там!» Я и не заметил на дверях первого этажа более чем скромную вывеску «Вход в кинотеатр». «Должно быть, там не кинотеатр, а какой-нибудь ночной клуб – думаю я. – Уж слишком замаскирован вход, хозяева явно не желают светиться!»
Три женщины входят в фойе, оставив дверь открытой. Теперь мне видно помещение. Оно совершенно пустое: посетителей нет. В левом углу находится небольшая конторка, в ней - молодая женщина одетая броско, по-современному, в обтягивающие её дразнящие формы брюки и свитер. Крашеные, светлые волосы рассыпаны по плечам; на приятном лице – умелый макияж, холёные руки, не знавшие физического труда, украшены кольцами и маникюром. Вся она создаёт впечатление девицы для развлечения из какого-либо американского кинофильма.
Женщины, поддерживая под руки обморочную старушку, направляются к дивану. Они не успевают сделать и несколько шагов, как из своей конторки – гнезда вылетает крашеная блондинка.
- Кто вам разрешил входить сюда, да ещё и усаживаться? – кричит она на старух. – Здесь культурное заведение, а не место для отдыха стариков, не богодельня! Стоите в очереди и стойте там, на лестнице! Это помещение вовсе не для вас!
Вошедшие, ошарашенные таким приёмом, вначале молчат, не находя подходящих случаю слов, затем одна из сопровождающих просительно говорит, указывая на блокадницу:
- У неё сердечный приступ, она не может стоять на лестнице: там душно, а на улице идёт мокрый снег. Можно мы немного посидим у вас. Открытия домоуправления нужно ждать ещё около часа. Ведь у вас сейчас нет других посетителей кроме нас, мы никому не помешаем! Или пусть хотя бы больная одна посидит. Мы выйдем!
- Вы все, что здесь торчите на лестнице, старые и больные! Что же мне всех вас пускать сюда? А кто будет мебель новую покупать?!
- Но ведь это необычный случай! Человеку стало плохо! Можно же сделать исключение? Наконец, эта женщина – блокадница. Она защищала город, в котором вы сегодня живёте, и неплохо живёте в отличие от неё!
- В этой очереди все блокадники! Уходите пока я не вызвала охрану! Или подождёте, пока вас вытолкают?!
- Души у тебя нет! – сказала чуть слышно больная.
Не дожидаясь исполнения угрозы, три пожилые, заслуженные женщины побрели к выходу. Очередь с немой тоской, как нечто ставшее уже привычным, наблюдала эту сцену.
- Цербер! – умышленно громко произнесла одна из женщин, проходя мимо девицы. – Но та не поняла, а потому и не обиделась. Да и умеет ли обижаться слуга, раб, не имеющий понятия о чувстве собственного достоинства, смыслом существования которого является верное служение хозяину за кусок, брошенный ему с барского стола, а высшей ценностью – зелёные бумажки?!
Выражение лица старой блокадницы в эту минуту невозможно описать словами. Это надо было увидеть! На нём было и страдание, и оскорблённое достоинство, и жалость, и презрение к этому человекообразному существу воспитанному нынешними СМИ на буржуазных идеях эгоизма и бездушия.
А между тем, как утверждают авторитетные историки, русские люди отличались особой добротой ещё в глубокой древности. Их всегда объединяло сострадание, готовность помочь нуждающемуся, кто чем может, даже и тогда, когда он не просит об этом. Благотворительность русского человека всегда руководствовалась нравственным побуждением, чувством сострадания к страждущему. Так понимали благотворительность в старину, так должны её понимать и мы, если хотим оставаться русскими людьми! Заповедь о любви к ближнему в России понималась всегда как сострадание, её первым требованием считали личную милостыню. Идея этой милостыни полагалась в основу практического нравоучения, внутренняя потребность человека в этом воспитывалась нашими предками всеми методами.
Любить ближнего – это, прежде всего, накормить голодного, напоить жаждущего, помочь болезному. Человеколюбие означало на Руси, если хотите, - нищелюбие. Благотворительность всегда была не столько вспомогательным средством общественного благоустройства, сколько необходимым условием нравственного здоровья народа. Она больше нужна самому нищелюбцу, чем нищему. Благодетель на Руси думал, прежде всего, о том, чтобы поднять уровень собственного духовного совершенства. Трудно сказать: кто больше сделал подающий милостыню или берущий её, ибо оба они при этом сливаются в братской любви. Ещё древняя Русь ценила больше личную, непосредственную благотворительность, причём тайную, не заметную для других.
Не хочется верить, что под напором новой буржуазной морали и чуждой нам американской массовой культуры мы – русские люди окончательно и навсегда утратили наше национальное самосознание, традиционные качества православного христианина!
7 апреля 2003г
член-корр. ПАНИ,
,
КТН, доцент, полк. в отст.
