Внучка колдуньи

Внучка колдуньи

Глава «ТАНЫМАС»

I

Сплетенье тоненьких кровеносных сосудов... красная пелена... ровный спокойный свет через нее. Лицо приближая к коленям, с усилием складываясь вдвое... с усилием втягивалась под нее, мед­ленно... под красный мягкий свет... под пелену...

Таня проснулась от этого выламывающего ее усилия. Сердце би­лось сильно. И сон не обычен, все так четко, как наяву. Резкая сила втягивала ее вспять, выворачивала, возвращала... почему возвращала обратно? "В эмбрион сворачивала", - отметила Таня, по­ежившись. Некоторое время поразмышляла: к чему бы этакое присни­лось, и еще: да неужели там светло дитю? под материнской кожей? Никогда раньше не задумывалась над этим. Сердце билось так силь­но, что она села на раскладушке и прислушалась к нему и к полу­ночному миру.

С тех пор, как прошлым летом в Танымасе сорвался к ней с вет­ки на подушку скорпион, она избегала ложиться под деревом или под навесом. И сейчас, глядя в чистое небо, звезды даже дымкой не заволокло, вспомнила: "танымас" переводится "не узнает". "Та­нымас" - "ты меня не узнаешь..."- оглядывалась вокруг.

Неподалеку темный остов скирды. В тюках прессованной соломы, заготовленной лесничеству для табуна, полно мышей, змеи выползли на охоту. Обычные ночные шорохи и звуки. "Но что-то случилось или случится", - не могла понять, откуда шла к ней тревога, с неба ли? от земли? кому-то требовалась ее помощь?

Глаза, сколько Таня ни всматривалась, не замечали опасности, уши не слышали ничего настораживающего, ч т о - т о осязало сердце. И зову невнятному, будоражащему нужно было отдаться не рассуждая. Потому что, если чуть призадумаешься, может быть, рассмеешься и обнимешь подушку, и кто знает, что потеряешь, не доверившись интуиции. Одеваясь, привычно "не заползло ли че­го", встряхнула брюки и штормовку, зашнуровала кроссовки.

Бодро вышла на грунтовую дорогу, да что там, дорогу - просто две наезженные колеи вели от лесничества, у которого не было ле­са, к щитовым домикам работников заповедника. Сначала пошла то­ропливо обочиной, а потом побежала прямо по пыли, разбрызгивая ее, следя за дыханием, чтобы не запалиться, пока промчишь эти километры до озера. А волнение родилось не от сна... Она чувс­твовала, где - внизу у озера происходило что-то, и еще думала, что ее так взволновало бы лишь зрелище пожара родного дома.

Неприятную мысль, что гюрза легко пробьет ее кроссовку, поста­ралась отогнать. Надеялась, что змеи чувствуют ее приближение и расползаются.

Звук долетел далекий. Померещилось? Остановилась было, но би­енье сердца, ток разгоряченной крови, никак дыхание не умерить, не прислушаться. Секунды не дыша... Тихо. Снова побежала. Ни деревца не росло над дорогой, лишь кустики верблюжьей колюч­ки, янтака, темнели. Она набежала на отару, овцы что-то выгрыза­ли на скудной земле, не поднимая голов. Догадалась, что это ота­ра Мумина, брата одного из лесников. Вспомнила, как хвастался он, сидя на айване:

- Я - лауреат комсомола. Спа-ать не надо. Бараны они в жару плохо кушают. А ночью - прохладно.

"Спать не надо", - веско повторил он ей. "Зевать не на­до, - добавила она сейчас, - так все можно проворонить". Чабана не было видно, и она миновала отару, не за­державшись. Ночь все плотнее приникала к земле, вниз и вниз стремилась дорога. Как обессиленная стрела, звук толкнул Таню в грудь, и она резко остановилась. Показалось поначалу, что доле­тел он из космоса. "Это НЛО пронесся тогда надо мной, и ослепил красным светом, и теперь зовет меня!" - решила Таня и рассмеялась беззвучно.

А минутами позже звуки обрушились на ночную тишину как удары камчи, изорвали ее, смяли. Они всверливались в уши; был ли это крик живого существа, отчаянный и зазывный, многократно усилен­ный и приобретший от этого электронный привкус? Они пронизывали пространство, антенной сделали человеческое тело, и Таня воспри­няла задохнувшуюся жаром, обморочную равнину вокруг, и гремучий песок близкой пустыни в резком трепете ветра, и свист соленой поземки по дну высохшего моря, погибающего в одиночестве, и от­чаяние чужой души. А когда замолк крик, словно что-то щелкнуло и отключилось в ней, и сонная усталость навалилась... Неторопливо прошла оставшиеся полкилометра. Покой исходил от спящих домиков заповедника. Нигде не сочился огонек. Ни музыка, ни речь, ни лай

- спокойствия ничто не нарушало. Ночь, наоборот, как бы загусте­ла здесь. Оцепенел куст бобовника на клумбе, спящая роза расшвы­ряла лепестки, еще душистые, еще упругие, в горькую пыль.

Таня переступила порог. На ночь двери и окна здесь распахива­ли, чтобы прохлада натекла в дом. Позвала хозяйку негромко, и погромче, и еще громче, усмехнулась:

- Не добудишься!

Сняла с себя одежду и, положив ее под голову вместо подушки, прилегла на диван. Тут же голова стала ясной-ясной, и Таня вспомнила мучительную попытку вернуться к истоку своему... Да, она и раньше видела этот красный ровный свет, ведь чувствуют же его глаза за опущенными веками. Сейчас досмотреть бы сон... Но ничего не потревожило больше.

II

Когда в распахнутые окна полился новый день, рыжий пес, потя­гиваясь, вылез из-под стола, в знак лояльности махая хвостом, хозяйка для порядка запустила в него своей стоптанной туфлей и босиком перебежала по крашеному деревянному полу к Тане на ди­ван, радуясь не просто новому, но приятному человеку, вторгающе­муся изредка в замкнутый мир обитателей поселка.

Длинное лицо Сорокина, появившееся в окне, хмурое, не вяза­лось с радостной игрой утреннего света. Он поставил на подокон­ник клетку с большой взъерошенной птицей.

- Ой, какая капелюха, - оживилась Таня, протягивая к ней руки, но прикоснуться не посмела, так и застыла с поднятыми руками. Ей стало стыдно. Круглоглазое существо смотрело на нее с горькой укоризной, так заколдованный человек выражал бы свою трагедию взглядом. Это был осмысленный страдающий взгляд. И брови над вы­разительными глазами тоже чудные, из тонких длиннющих пушинок с темными искрами на кончиках.

- Вот и у меня рука не поднялась, - по-своему истолковав ее жест, порыв и смятение, заговорил Сорокин. - Здравствуйте.

Подруги ответили на приветствие. Марзия ушла на кухню. Слышно было, как чиркнула спичка, за­шипел газ, загремел чайник.

- Директор это чудище приносит, - Сорокин покосился на птицу и поправился, - чудо приносит, грит, сделай чучело. Он поначалу, вишь, хотел у себя оставить. В жизни, грит, такого не видал. Да ночью она его чуть с ума не свела криком.

И голос у Сорокина унылый, и сам он белесый, невзрачный, весь какой-то полинявший. Но гармонирующий с облупившимися домишками, с выжженной бесцветной землей - в кабинете он, пожалуй, будет странным.

- А днем смирная, - удивленно отметил он, и птица кивнула, как бы соглашаясь с ним, и втянула голову во взъерошенные перья.

- Что за птица? Сроду не видал. Водоплавающая, а поди ж ты...

- Мне кажется, она летать не умеет, - добавила Таня, отворачи­ваясь от клетки. - Кургузая какая-то. Крылья культяпые. И дирек­тор не знает, что за птица?

Сорокин отрицательно покрутил головой. "Уж если я не знаю", - выразило его лицо.

- Чучело, грит, сделай, может, кто и опознает, - и он снова покосился на птицу. - А у меня рука не поднимается. Директор грит, ночью как сдурела, я от нее зеленый весь. Орала, как я ее живьем ощщипывал.

- Как ее зовут? - обратилась Марзия к Тане, собирая на стол.

- Н-не знаю...

- Ты же только что называла.

- Я-а? Нет.

- Как же? Называла... малютка, что ли?

- Капелюха, - всхлипнул, смеясь, Сорокин .- Это на голову, это шапка такая лохматая.

- А я подумала капелька, - смутилась Марзия. - Думала, хорошо язык знаю, в русской школе училась, а вот...

- Слышь, у тебя пусть поживет. Поухаживай.

- Хоп, - согласилась Марзия. - Идемте чай пить.

Быстро перегнувшись через подоконник, поставил клетку на пол. А Таня отщелкнула дверцу, и птица вперевалочку прошлась по ком­нате, оглядываясь, как будто уже бывала здесь, и уселась под столом на то самое место, где спал рыжий пес. Не задремала, она задумалась о чем-то, глядя перед собой грустными глазами. А люди утратили на некоторое время дар речи. Крылья птицы срослись с перепончатыми лапами, странно взъерошивались крупные перья при ходьбе.

- Ты теперь дверь закрывай, - сказала Таня.

- Конечно, - отозвалась Марзия.

Обе одновременно подумали о рыжем псе.

Тусклые кусочки навата и закаменевшей парварды, вчерашняя ле­пешка - вот и все угощение. В крепком зеленом чае плавали цвети­ки душицы. Чай пили молча. Слова могли разбрызгать горячий аро­мат, да и не находилось нужных слов. Каждый п е р е ж и в а л птицу молча.

Машина просигналила громко, отрывисто.

- За хлебом едет, - Марзия вопросительно посмотрела на Таню.

- Подвезет! - обрадовалась та.

- Конечно! - вскочивший Сорокин уже махал Тахиру рукой.

- Так я вечером? - полуутвердительно закричала Таня из кабины.

- Жду! - кивнула Марзия, и тепло ее глянцевитых увлажнившихся глаз приникло к сердцу Тани.

Таня все не решалась спросить у этой маленькой, худенькой, одиноко старящейся на краю земли женщины, почему она не выходит замуж. Многочисленные племянницы и племянники любили навещать Марзию, она любила их всех и, казалось, не страдала, что у нее нет своих детей.

- Все-таки странная птица, - чтобы не молчать, обратилась Таня к шоферу.

- Выродок, - весело бросил Тахир.

Таня смертельно обиделась, словно он ее так обозвал. Отвернулась, и подумала о том, какая все-таки нескладная эта птица, да что там! уродливая. И захотелось, чтобы кто-нибудь опознал экзотическую странницу, а сердце уже сжимала догадка.

- Выродок.

"Повторил. Значит, и его задело это заколдованное существо. И чудные глаза. "Услышь меня, ах, услышь меня кто-нибудь", - со страшной любовной силой звала птица и не могла докричаться, потому что одна-одинешенька на белом свете. Танымас". Таня поду­мала, что, может быть, вот так же родилась сказка о ворожее ца­ревне-лягушке, а вправду, откуда сказочные превращенья? "Ты оч­нись, пробудись, мой сердечный друг, я люблю тебя, как жениха желанного..."

III

В тени навеса стоял уазик главного лесничего. Подходя к дому, Таня услышала г р о м к и й разговор и ускорила шаги.

- Когда саженец высаживают, следы остаются. И через пять лет. А у тебя и ныневесенние не видны.

"Ежков не в духе", - отметила Таня.

Поздоровалась прямо с порога, ей ответили вразнобой, не отв­лекаясь, не снижая накала в словах.

- Засуха была, - упорствовал лесничий.

- За-асуха! Тем более, следы не размыло бы, - не сдавался на­чальник партии. - Тань, карту свою дай, пожалста.

Было что-то игривое в этом серьезнейшем разговоре, потому что произрастал он из фальшивых корней. Потому что еще в свою первую экспедицию Таня узнала, что из лесного министерства спускают еже­годно такие задания на безводную неродящую почву, что приживись хотя бы каждый десятый запланированный саженец, прикрыли бы эту землю раскудрявые леса.

Таня показывала на карте свои немногочисленные пометки.

- Там, где дерево может расти, оно у нас давно растет, - лес­ничий водил вдоль голубых прожилок, теряющихся пунктиром в пес­ках. Рабочих, технику посылал он на лесопосадочные работы - на бумаге. Лился бензин, списывали запчасти, выписывали и - оплачи­вали наряды. Он и одет был как служащий конторы, ловко сидел на нем новый костюм, рубашка была свежая.

- Я платила бы за выращенное дерево, - сказала Таня, - тогда хотя бы на расстоянии вытянутой руки оно росло.

- Правильно, - с готовностью согласился лесничий.

Он понял, что все "посадки" ему не отстоять и крепился биться за каждый десяток несуществующих деревьев. Когда-то еще следую­щая ревизия будет, эту пересидеть бы, не потерять должность.

Таня сочувствовала ему. Ежков, знала, покрывать лесничество не собирался. Вчера так и сказал: "На-до-ело". Она согласилась с ним. Наворочали, пора и ответ держать. Знали, за что денежку по­лучали. Но сейчас, слушая вздохи главного, ежеминутно вытирающе­го пот со лба, жалела его. Все ж таки живой человек, переживает. А интересно, они саженцы живьем засушивали или продавали? Может, и не получали их вовсе? только на бумаге? а в питомнике их сажа­ли? Какой же это ком лжи, и, может быть, не отсюда катится он, а, наоборот, сюда докатывается, в горькие от соли всетерпеливые укрывающие пески?

Главный раскладывал карты лесничества, бумаги, разглаживал их. "Сажали - не сажали, какая разница, - думал он. - Вот она, засуха-масуха. Спишут, куда денутся. Прошел номер". Поэтому и был он внутренне спокоен. Знал, что никто полжизни не положит на то, чтобы доказать, что не сажали.

Камеральные работы Таня не любила, а уж эти лживые сверки! Терпеть их не могла. Погибший день. Не чаяла, когда наступит ко­нец еще и из-за беспокойства, казалось, что ждет ее птица. Хоте­лось рассмотреть ее как следует.

За ужином попросила Степана подвезти ее к поселку.

Степан был весел. Все отпускал шуточки насчет лесного "мини­стервства", дневные разговоры, как обычно, сползли на вечер. Кив­нул ей, что услышал, и все, и продолжал острить, и Таня уже ста­ла унывать, когда он встал и сказал:

- Поехали.

И они поехали рывками, потому что на колдобинах он то и дело притормаживал, а потом газовал, чтобы облако едкой пыли, клубя­щейся кипятком за ними, не успевало накрыть их.

Вдруг Степан повернул ключ зажигания. Ранее заглушаемые рабо­тающим мотором звуки ворвались в кабину. Металлические поскрипы­вания и громкий шорох катящихся шин, и дыхание встречного ветра, и так непривычно было слышать их, что Таня на несколько минут оторопела. А Степан взял влево, когда скорость уменьшилась, и затормозил. Темнота уже прижалась к земле, но впереди, куда ука­тилось солнышко, у горизонта краснело небо.

Этот языкатый шофер притихал как мышь, когда видел Красоту. Таня подозревала, что только за этим он и мотается с лесоустрои­телями, деля с ними неустроенность житья-бытья.

"Небо и землю зори венчали", - вспомнила Таня слова из песни. Но этот ровный красный свет не выражал единения земли и неба, казался не светом зари, а источался самой тлеющей землею, мягко терялся в сгущавшейся тьме. Таня подумала, что эта величествен­ная, не сознающая себя красота, порожденная трагически неизбыв­ным калящим жаром, цветущая без помощи или противодействия чело­века, потому и вечна, что не подвержена ни радостям, ни горес­тям, безучастна к страданию. Они, маленькие люди, недолго полю­буются ею, сидя в машине, полюбуются недолго...

Степан завел мотор и включил фары.

IV

- Что ж ты дверь закрыла? Душно...- с порога сказала Таня Марзие.

- Ее собака порвет.- Марзия зажгла настольную лампу.

Птица по-прежнему сидела под столом, тарелка с водой была пе­ред ней.

- И сидишь здесь в темноте? Взаперти? Окно-то можно открыть? Таня распахнула все окна. Слабый ветерок тянул с озера, нес

запах рыбы, тины, ни прохлады, ни свежести. Бумбонели на все ла­ды лягушки, тянула цикада. Но сколько бы звуков ни сплетала приближающаяся полночь, рассверливая тишину, та становилась все глуше. Марзия погасила свет, чтобы не налетели бабочки и жуки, и некоторое время они молчали, слушая ночь.

И... тот самый звук, который разбудил Таню вчера, ожег их, заполыхал, казалось, над целым континентом.

"Она так кричала",- вспомнила слова директора.

- Ах, не могу! Не могу!

Масляно заблестело в теми комнаты лицо Марзии. Прижимаясь спиной к беленой стене, она кралась к двери, не сводя глаз с птицы.

А та бегала все расширяющимися кругами, к р ы л о н о г а я лохматая химера, круто останавливалась, дергая шеей и крыльями, оседала на лапы, словно крик, вырываясь, придавливал ее. Каза­лось, крик жил в ней сам по себе и терзал ее, и, отпустив его, она бегала, чтобы прийти в себя, опомниться. Собственно, это не было криком. Звук совершенно немыслимый, непередаваемый. Он был непохож ни на что и переполнен самыми противоречивыми оттенками. В нем были и резкая жалоба, и ликующий призыв. Жесткость в нем дивно сплеталась с нежностью, и свиристело отчаяние...

Но, главное, такую энергию нес он, что делал человека соу­частником, захватывал. Сердце, разум отдавались ему загипнотизи­рованно, душу всю он сотрясал и переворачивал. Шло не обозначае­мое словом, первобытно чуткое осязание исполинского м и р о з - д а н и я, прорастание в него.

Бисером скатываются капельки с темного лица Марзии, пот? сле­зы? Блестят скулы и белки глаз, зрачки сориентированы вниз. Лицо неведомого божества видит Таня, жуткое в своей живой красоте.

Ай! как забилось сердце!

Таня чувствует запредельность пространств, с которыми общает­ся посредством крика. Одного боится, чтобы не завопила Марзия, потому что так уже можно сойти с ума. Потому что и так, кажется, сразу же за порогом реликтовая роща черного саксаула, единствен­ная во всей вселенной, уже высыхающая, беспомощная... Отравлен­ная гербицидами вода, мертвящая, гиблое болото, агрессивное.

Марзия наконец добирается до двери и толкает ее, и выходит на свободу, и птица устремляется за нею, все з в у ч а, и Таня спешит следом за ними, они бегут к озеру, останавливаясь, когда вырывается крик.

Ближе к озеру голос птицы немного меняется, становится элас­тичнее и гибче. Усиливаются запахи болотной воды, и пахнет почва влажно и п л о д о р о д н о.

Но именно сейчас живоносное начало земли, проращивающее нерв жизни, совершенствующее с особой чуткостью, с любовью и желанием - жить дальше и дальше, вживаясь и в пустоты, заполняя их хотя бы колючей зеленью янта­ка, - возрождающая сила росинки и дождя, капельки воды, именно сей­час стала трагически уязвима.

Вновь остановилась птица, и вновь стенящий звук сжал выпрыги­вающее из груди сердце.

Живоносная сила не виновна была в том, что цепочка оборвалась на этом чудном выродке. Не она испортила то яйцо, из которого вылупилась крылоногая химера звука.

Это человечьих блудливых рук дело, создавших синтетическую грязь в концентрации, смертельной для живого.

На водопое берег костлявый, выбитый копытами скота. Марзия остановилась и вцепилась в Танину руку, а та не смогла сразу со­образить, ч т о произошло. А потом почувствовала провальную ти­шину. Ни одного звука не доносилось с озера. Замер квакушечий хор. А потом увидела, что по всему берегу из воды, ей показалось - прямо на нее - ползут, высоко поднимая задки, лягушки. Никогда не подумала бы, что их так много в этом озере. А птица, как шаман, кричала и кричала, и оседала на хвост, и топорщила крылья. Вообще-то Таня не боялась никакой живности, ни ползущей, ни прыгающей. Но шевелящийся от земноводных тварей берег поверг ее в ужас. И теперь уже она, содрогаясь от отвращения, вцепилась в Марзию и потащила ее назад, а та спотыкалась на каждой выбоине...

И такая глухая ночь была вокруг, что казалось, они одни оста­лись на свете и не будет им помощи ниоткуда. И чтобы преодолеть оцепенение, кашлянув тихонько, Таня сказала:

- Ничего... Лягушки не змеи.

- В-вот... - только и сказала Марзия.

- А где же птица? - спохватилась Таня.

- Уйдем...- тянула Марзия.

Но Таня уже остановилась. Марзия, отойдя несколько шагов, вернулась к ней.

- Уйдем, - просила она.

- Найдем птицу...- начала было Таня.

- Это не птица, - заговорщически шепнула Марзия.

- Что же?

- Оборотень, - оглядевшись, еще тише прошелестела Марзия.

Таня всмотрелась в ее лицо и поняла, что та не шутит.

- Нету оборотней. А ты в Бога веруешь?

Марзия отвернулась.

- Это просто несчастная птица. Вон на Селенге двухголовые ры­бы рождаются. Или рыбы без плавников. А я сама видела ящерицу, у нее там, где хвост должен быть, еще одна голова. Только глаза закрытые, недоразвитые, а лапки - половина в одну сторону, поло­вина - в другую. Убегала она настоящей головой вперед. Я с ней поиграла и отпустила. Хочешь, найдем ее? Я помню то место. А сейчас давай птицу разыщем. Она же летать не умеет.

Таня чувствовала: все, что говорит она - впустую. И следует за ней Марзия только потому, что отойти боится. И самой жутко, то и гляди на лягушку наступишь, темь... Походили, не приближа­ясь к берегу, постояли-постояли... Тихо. Вернулись в поселок.

V

Утром Таня забралась в лодку. Отталкиваясь от дна шестом, до полудня просматривала камыши. Сгинула крылоногая птица, да и только. "Танымас... ты меня не узнаешь..."

Едва появляясь, исчезали водные борозды, и зеркало озера то­ропилось обмануть глаза, запрокидывая, вбирая в себя голубизну неба. Голос Марзии долетел. Таня рассмеялась, настолько проста была мысль: вечера дождаться. Обуть сапоги и ждать крика. Сразу от сердца отлегло. Еще увидимся, капелюха...

Солнце повернуло на вечер, когда заехали заповедниковские спецы. Свои спецвопросы они решили быстро, а остаток дня, к Та­ниному удивлению, проспорили о птице, которой не видели. Она не вмешивалась, потому что оба они ей не понравились. Самодоволь­ные, благополучные, кабинетные.

"К концу природа идет!" - потрясал чистеньким перстом толс­тенький. "К началу вернуться хочет, во-от что страшно!" - нажимал высокий. И все подчеркивал, что это надо пресечь и вытягивал ка­дыкастую шею.

- К нача-лу, - все ввинчивал он, разворачивая фантасмагоричес­кие картины. - Это страшнее, чем к концу.

Темнеть начало. Таня ушла в домик Марзии, нужно было перео­буться перед ночной "охотой".

Марзия сидела на курпаче, поджав ноги. Пустая пиала стояла перед ней. Лицо ее было серым, глаза тусклыми.

- Тебе плохо? Я чай согрею, - засуетилась Таня, - А ты пока ложись. Это ты испугалась, это пройдет.

А сама уже слышала приближение тьмы и волновалась, и была жи­вее, чем обычно, а Марзия, наоборот, каменела, и чай пить не стала. Зрачки ее опустились к нижним векам, и она опять стала похожа на культовую статуэтку. Но когда Таня стала обувать сапо­ги, цепко схватила ее за руку.

- Ты успокойся, - Таня шептала, потому что восприняла напряже­ние Марзии. Все в ней устремилось к озеру, но бросить Марзию она не могла, и успокоить ее не могла, потому что в ней самой уже билась дрожь, наполняя тело нервной, отключающей легкостью.

Крик птицы ударил. Капли пота заблестели на бронзовом лице Марзии, она заговорила с придыханием, прерываясь. Если бы не ша­манила капелюха, Тане легче было бы узнать о том, что когда-то давно, так давно, что уже стало казаться, что и не было этого

никогда, дите родилось у Марзии.

- Рук не было и ног...пальчики просто так торчали... голова большая... А потом он умер, у него много всего было не так...

Марзия рассказывала, а Таня отцепляла ее ледяные пальцы от себя, и сжала их в ладонях. И стукнуло что-то, будто в сердце толкнулось, а оно разрывалось между Марзией и птицей. Крик смолк, как всегда, внезапно. И Марзия замолчала.

Тишина все длилась, все тяжелела. Некоторое облегчение насту­пило, когда совсем близко от домика раздались людские голоса. Не сговариваясь, Марзия и Таня вышли к ним.

В свете единственного в поселке фонаря стояли и Сорокин, и шоферы, и спецы. За спиной высокого было ружье, и у Тани сразу заныло сердце. Большая птица тяжело висела у него в руке.

Таня шагнула поближе и увидела, как жалят языки песка остов корабля. Как бы взамен убаюкивающей воды, в о д ы и легкого дви­жения рыб - только это ширкающее нескончаемое движение. А тяже­лые волны горького моря далеки недосягаемо... обречены… обручены с бедою... Они кричат, оброненные морем корабли, и засохшие де­ревья, и задохнувшиеся солью птицы... Все, лишенное с в о е й жизни, было в полыхающем, отчаянном звуке капелюхи.

Таня подходила и подходила к фонарю долго, как в каком-то кошмарном сне, и не отрывала глаза от несчастной птицы.