Карамельные Боги
в
Z
Там, на фабрике в ванили жили они, карамельные боги. И недаром их так прозвали, ведь мало ли быть Богом, стало быть, карамельным вдвойне. Тогда играла фонограмма танца, так что мышцы начинали неметь в шаровидном образе забитого досками театра. Ветер гудел в леске неподалёку, очерчивая периметр замкнутого пространства запаха земельного лоска листьев. Фабрика стояла девственно рыжая, словно средневековый мираж индустриальной эпохи. Ржавчина смотрела на мир, мир смотрел на нее. В этом взгляде не было узнавания, лишь созерцание неизбежности. Свет падал вперемешку с эмоциями на братство тополей, скрестивших ветви когда-то давно в вечном отчаянии. Пастух бежал с печеньем из горчичной муки, свистя деревьям прямо в сердцевину корневой системы. Гигантское сборище отвечало ветром из леска, провожая блюстителя животного трафика. «Диги – диги – дон» – так звучали колокольчики на туеске рубахи, порожденной не знающими усталости руками инородных мастериц. Коричневая флейта напевала заунывный мотив из сельского репертуара. Пастух достал банку молока, замедлил шаг и начал жадно пить, чувствуя холодные жирные потоки несовершенного завтрака телёнка. После этого он почувствовал какой-то комок в горле и опешил, ведь как может появиться комок от жидкости, ведь печенье съедено было ещё по дороге? С этими мыслями пастух сел на колени и схватился за горло. Рядом появилась стая зайцев, пронёсшаяся меж кустов ягоды и сухостоя. Кашель и шорох листвы слышались слегка приглушёнными, что никак не повлияло на поведение ушастых обитателей леса. Мужчина с флейтой сильно нервничал, кряхтел и беспорядочно роптал.
Z
- В этом нет никакой необходимости, сказала же вам, говядина будет точно в срок, - уверенно произносила по телефону госпожа Валенбаух, - я лично проконтролирую этот вопрос, можете даже не беспокоиться.
- А вы уверены, что мы можем отказаться от беспокойства в пользу вашей уверенности в своём деле? – произнесли на том конце трубки.
- А как вы хотели, это же наша жизнь и наша еда, которую мы бережно перевозим уже не первое десятилетие.
Пошли прерывистые гудки, на том конце провода воцарилась недосказанная тишина. Рабочий день подходил к концу, так что активность деловой периферии медленно переставала напоминать о себе. Ещё несколько минут в попытке набрать номер, и можно захлопнуть дверь кожаного офиса и идти домой. Валенбаух, как и её предки, обычно спешила в семью, никогда не отвлекаясь на суетливые моменты хлебного места. Пешком было минут пятнадцать – двадцать, что влияло на тонус в ногах и наблюдательность за вечными пешеходами. Осенью Эрирхорт был просто великолепен. Маленький город, с окрестностями красивых массивов, бережно готовился к зимнему приходу снежных дождей, прерывистых поставок горючего и забытых парков с обледеневшими и никому ненужными лавочками. Жизнь била из сорняков изобилия мелколавочной рекламной идиллии, гостеприимством прилегающих кафе, что давало повод задуматься о маленьких сладостях предстоящего визита к гостям. Витрина смотрела на госпожу Валенбаух своими прозрачными и на совесть вымытыми стёклами, при этом подсвеченная синими лампочками, свет которых бил прямо из боков.
«Зайду и заодно избавлюсь от тяжести пустых рук» - подумала госпожа, открывая тяжёлую дверь в мир торговли с уютными правилами. Внутри она оказалась между двух дверей. На передней мерцала кнопка, жутко напоминающая женщине о чертовски знакомом месте. «Диги-диги-дон» - прозвенело за границей двери. В тот же момент дверь открылась, и на пороге её гостеприимно приветствовал мужчина средних лет, не сравнить с Валенбаух, улыбающийся во весь рот.
- Госпожа Валенбаух, я очень рад, но право, не ожидал вашего скорейшего почтения посетить нашу семью, - протараторил Флот.
- Да, Флот, я и сама не ожидала от себя такой прыти, вообще, гости – это не для меня и неважно, буду ли я в их качестве, либо они в моих владениях – сказала Валенбаух, стремительно проходя внутрь.
- Ну что же, милости прошу, ужин почти накрыт, а у вас великолепный хрустальный сундучок в руке, вы не позволите?
- Что, сундучок, хрустальный? Ах да, это, по-видимому, подарок для вашей дочери, хотя я мало уже что понимаю, скорее так.
- О, как мило, вы позволите? И прошу к столу!
Бархатные скатерти приютили множество изобилия: фарфоровые тарелки, бокалы из венецианского стекла, столовое серебро, оранжевые блюда с зеленью, фиолетовые биточки с маком, пармезановый пирог с черносливом, подтрушенный рыбный деликатес, рогальный соус с крошками французского багета с молоком и остальные, привычные жителям Эрирхорта яства. Флот прокричал своей дочери, чтобы та немедленно спустилась в залу. Обычно в семье Зеленбаух хватало слуг, но какой - то грибок в комнатах для прислуги скосил всех наповал, так что приходилось теперь выполнять множество функций самому хозяину. Из всех живых помощников-завсегдатаев остался лишь повар, который выбрал для себя, следует заметить, весьма удачно, для опочевальни местную конюшню, где и проводил всё своё свободное время. Жена исчезла порядком лет семь назад, когда Баробаме, его дочке, исполнилось три года.
Госпожа Валенбаух поднялась, совместив ладони, погладила по плечу и одарила улыбкой пришедшую за сундучком Баробаму. Та очень обрадовалась, но не сундучку, а его содержимому: шоколадные слайсы, карамельные зайцы, конфетки «абазипа», морской конёк в сиропе.
- Уууу - прокричала дочь Флота, - спасибо вам, госпожа Влбух!
- Валенбаух! По слогам Ва-лен-ба-ух. Повтори так, маленькая бестия. – проговорила гостья.
- Валенбьёрндаленбухгалтерзинзалензих, - прокричала девочка, - ладно, я побегу играть в комнату и есть гостинцы!
- Не балуй словоблудством, Бама, - нежно прикрикнул отец, - ступай, мы позовём тебя к главному блюду вечера, поняла?
Бама радостно побежала с сундучком из хрусталя, дабы отведать все сладости, принесённые в нём и заботливо запакованные в подарочную оболочку фантиков. Синее ожерелье весело побрякивало на шее молодой леди. Вечер проходил в великолепии воспоминаний о прошедших днях совместного творчества в мастерской Госпожи Валенбаух. Флот любил приходить в оранжерею цветов и картин, где они вместе с шедеврами неизвестности придавались блаженству и пафосным изысканиям бытия. Всё повторялось вновь, их общая струнка натянулась ровно до того уровня, чтобы не быть обычной бельевой верёвкой, загаженной голубями некогда в подворотне проказников и бандитов. За этими разговорами только ленивый не заметил бы порой чрезмерное чавканье, промежуточное пережёвывание, временами отрыжки и убаюкивающее урчание живота. Стол заметно редел, оставляя после себя пустые ёмкости, пятна на скатерти, а также перестающее радовать глаз изобилие. Парочка за ужином готовилась принять блюдо от шеф – повара. Какое? Похоже, пока никто не знал, и это безумно возбуждало аппетит.
Z
Весьма настороженно стая зайцев смотрела на пастуха, тот лежал с виду бездыханно, опрокинутый навзничь предшествующими событиями. Зайцам стало любопытно до самых кончиков ушей и хвостиков, потом они подпрыгнули совсем уж вплотную к пастуху. Тот, что был ярко косоглазым, принялся тарабанить лапами о землю. Большеухий заяц полез в полупустой бидончик молока, «Плешивый бок» лихорадочно понюхивал флейту, «Прозорливый лоб» стучал головой о котомку с крошками от печенья из горчичной муки. И только «Печальный старый заяц-дед» всматривался в силуэт самого пастуха. Насколько может анализировать мозг зайца происходящие события, но то, что видел «Заяц-дед», никак не вписывалось в мироздание четвероногих лесных ушастиков: вместо пастуха стоял пенёк, а вокруг него булькало что-то тёмное и вязкое, напоминающее то поганое болото, о котором знали все сколько-нибудь осведомленные обитатели лесного массива. Одно мгновение, и десять ушей, пять хвостов и девятнадцать с половиной лап (у «Прозорливого лба» не было половины лапы, порой лоб и уши заменяли ему эту часть) начали тонуть в тёмной вяжущей водоподобной жидкости. Все зайцы боролись за жизнь до конца, перебирая лапками, пытаясь прыгнуть на твердь. Но болото окружало пятёрку ушастых повсюду. Лишь «Печальный старый заяц-дед» мудро ухмыльнулся, скорчив достойную морду от создателя. На поверхности болота виднелись последние пузырьки воздуха заячьей жизни. Скрежет. Ржавый непонятный скрежет. Из болота выезжает старая, проржавевшая тачанка вместе со смазанными ушастыми, радостно дышащими и фыркающими. Скрежет. Тачанка останавливается у ворот. Они не открываются. «Заячий локомотив» начинает бережно отъезжать назад. «Плешивый бок» вместе с друзьями жалобно дрожит и в панике смотрит на ржавый пейзаж. Распахиваются ворота, тачанка въезжает, встаёт на рельсы и с огромной скоростью несётся вглубь фабрики, а зайцы взбудоражено чувствуют, как их уши развеваются на ветру. Особенно это ощущает «большеухий», который теперь по - другому смотрит на свою физиологическую конструкцию. Ворота закрыты. Алый жестяной аист смыкает дверной проём замком в форме цветка – циклопедонии.
Z
Катер отплывал в вечерних сумерках, водная гладь рассекалась клином ревущих штурвальных нажимов. Морской бриз ударял в ноздри разочарованной толпы, адаптированной под палубное пространство homo транспорта. Двое моряков спорили весь маршрут о вечных ценностях, которые приобретают люди, впервые ступая на сушу земную после чрева матерей. Женщина в белом абажурном платье освещала просящий взгляд своего кавалера, не хватало только карт и игроков, над которыми она смогла бы осветить всё таинство бриджа. Старый джентльмен курил сигару, нежно смакуя бокал коньячных ароматов бочковой сердцевины. Плыли они в северный городок, название которого смутно помнил каждый пятый пассажир катера. В трюме находилась она и её сын. Лампада освещала искреннее, неиспорченное женщинами и выпивкой похрапывание ребёнка. Мать мальчика тихонько плакала, пересчитывая монетки из замусоленного до дыр мешочка. Для арифметики не стоило и учиться. Всего три монетки, несколько грамм надежды на вчерашнее будущее без сомнений. Захудалый платок окутывал прелестные черты слабого пола, ставшего таким сильным, таким сильно слабым. Сколько осталось проплыть морских миль – неизвестно. Зато доподлинно известно о хлебе, кувшине с родниковой водой, что набиралась в один из самых жарких дней осеннего зноя искусителя. Ребёнок спал неспокойно, он плакал во сне. Материнский инстинкт никогда не подводит: женщина намочила кусочек отломленного хлебушка в стакане с водой, а затем прикоснулась им к губам сына. Спустя две минуты мальчик продолжил спать мёртвым сном. Вода омывала бока катера, капитулируя перед человеческим амфибиотическим изобретением, что сказывалось на кувшине с родниковой водой – он вибрировал. Наступала ночь. Джентльмен уснул прямо на палубе, затушив свою сигару в стакане недопитого коньяка.
Z
Наступило неловкое молчание. Голод давно отступил, а душа просила изыска, чего-то неизведанного. Шеф-повар, Априори де Лагрос, подошёл не сразу, а спустя четверть часа. Хозяин дома, по совместительству вечера с воспоминаниями об оранжерее с картинами, изрядно нервничал. Повар объяснил в вежливом тоне, что приносит тысячу извинений, но блюдо в процессе, перспектива – оближите пальчики до каждой фаланги. Госпожа Валенбаух безумно желала сна в своей одинокой, прохладной постели, потому что день вымотал разговорами о поставках говядины, воспоминаниями о былом прошлом, пускай и с Зеленбаух.
- Господин Флот и госпожа Валенбаух, - прокричал вошедший в залу Априори де Лагрос, - Моё фирменное блюдо! Заяц в карамели!
- О, как неожиданно, - прохрипела гостья.
- Наконец-то, - занудил Флот. – Ставь и мигом отсюда, любитель конюшен и транжира нашего аппетита.
На подносе лежал запеченный заяц, покрытый карамельной корочкой. Слюнки потекли у гурманов. С двух сторон они накинулись с ножами и вилками, потому что запах и вид блюда соединились в неописуемое единство. Гостья отрезала для себя ножку, Флот напротив, оторвал грудинку, чтобы насладиться карамелью и мякотью. Чавканье длилось недолго, забыли позвать Баробаму. Со словами «прошу меня извинить, я за дочкой», хозяин пошёл по направлению к детской. Валенбаух тем временем обгладывала кость с собачьим экстазом, будто человек произошёл от Серого волка! Зубы так и шаркались о костную ткань, мясо сочилось кровью и сахарным песком.
Детская пустовала, как и остальные пятнадцать комнат. Из угла в угол, из угла в угол, из углов на кухню. Де Лагрос уныло сидел у окна, попивая вино прямо из бутылки. Кухня напоминала Парижские нечистоты и сливные канавы древности. Луковицы валялись повсюду, консервированная фасоль торчала кончиками забродивших отростков, кастрюля с сахаром кипела, а пар шёл к потолку как плохое - к хорошему. Она врезалась постепенно, неизбежность с щепоткой логики, бессмыслица нашего мира. На столе полёживала шкурка зайца с синими бусами, которые неплотно прилегали к шее.
- Пусть надо мной смеются все повара Эрирхорта, - прокомментировал Априори де Лагрос, - но даже господь Бог не отличил бы её от зайца. Только когда я обнаружил живого зайца в конюшне, я понял, кто стал жертвой гастрономических пристрастий. А как вас отвлекать, ведь это нелепо. Признайтесь, господин, блюдо от шеф-повара прелестно, просто прелестно.
Отец неполноценного семейства упал, парализованный болью утраты. Силы покинули его, большего не пристало ждать человеку без смысла жизни. Тошнота души и желудка прорвались в жизненную сущность господина Флота. Де Лагрос взвалил тело поседевшего мужчины себе на плечо, затем поднялся на второй этаж, где и положил пострадавшего. Флот лежал без каких-то намёков на телодвижения, с полной отрешённостью от мира. Приготовитель яств вышел из комнаты и направился на кухонный плацдарм. К удивлению их обоих, Госпожа Валенбаух сидела на столе с обезумевшим видом, в руках держала заячью шкурку, на шее висели синие бусы. Печь шипела от сбежавшего сиропа, шумно вытекавшего на красную плиту.
- Посудомойка нам нужна и экономка, согласны, госпожа Валенбаух? – спросил Априори де Лагрос.
- Да, конечно, я всё понимаю. Скоро привезут говядину, я заказала, не волнуйтесь. А я пока помою посуду.
Кран открылся, потому что в раковину хлынул поток воды. Повар присел, чтобы закончить начатую бутылку вина. Только теперь на стол поставили два фужера из венецианского стекла.
Z
Катер пришвартовался в зените знойного солнца. Палубный джентльмен посиживал на шезлонге вблизи береговой кромки, с благодарностью попивая минеральную воду из стакана со льдом. Мальчик крепко держал руку матери, гордо ковылявшей до ближайшего экипажа. Матросы простились с ними сразу же после того, как чемоданчик был доставлен ими в повозку. Извозчик выглядел спокойно и немного игриво, хлестал лошадей и неспешно гнал по направлению к обшарпанной ночлежке. Мимо исчезали чудаковатые строения с окнами, прохожие изнывали от жары, пыльные частички врезались в нос экипажным пассажирам. Собака с высунутым языком валялась возле непопулярного кафе. Был жаркий осенний день, который освещал целую вереницу магазинчиков со сладостями. Между запечённых облысевших деревьев остановился экипаж с путниками. Расплатившись, женщина взяла чемоданчик и сына, а потом вошла в полуразрушенное здание их ближайшего будущего.
Не сказать, что это клоповник, но то, что это низкопробный ночлег – можно было и не сомневаться. Женщина разложила вещи, достала из чемоданчика кусок хлеба, разломила на несколько частей и они начали трапезу. Набив полный рот корочкой, она начала говорить с ребёнком:
- Мне сейчас нужно идти на работу. Ты сиди и никому не открывай, ясно? Сладостей у меня не проси, надеюсь, ты помнишь, что бывает с детьми, которые много едят карамели. Ты же не хочешь превратиться в зайца, как та девочка? Думаю, сынок, всё будет хорошо, не беспокойся. Работа у меня будет тяжёлая, ведь ухаживать за парализованным пожилым человеком – это нелёгкий труд. Всё, закрывайся, я ухожу, приду поздно, ложись спать без меня, пока.
После своего монолога женщина спустилась вниз, поговорила с управляющим ночлежки и вышла на листопадную жаркую улицу. Мальчик смотрел ей вслед, воображая, как он ест тысячи карамельных конфет, превращается в зайца и скачет за матерью, подпрыгивая до голубых небес. Он расслаблен и счастлив. Прыжки даются легко, расслабленный полёт длится вечность. Фантики от конфет уносит ветер с деревьев, перекошенных судьбой алого луга. Все дети смотрят на него и начинают плакать из-за дефицита конфет у своих родителей. Он самый известный из всех довольных жизнью прыгунов человечества. Мальчик закрыл глаза. Солнце нежно грело молодую мечтательную кожу.
- Здравствуйте, я приехала на должность сиделки, можно мне приступить к своим обязанностям? – спросила женщина.
- Ах, да, припоминаю. Проходите. – сказала экономка. – Меня зовут госпожа Валенбаух, я управляющая в этом доме. Моя семья - потомственные администраторы имущества и имений, я очень этим горжусь.
- Весьма приятно.
- Да, ну ладно. В Ваши обязанности входит обслуживать нашего хозяина, кормить его с тарелки, вывозить на кресле гулять - к могилкам его жены и дочери, они погибли при пожаре на его фабрике. После того печального события господина Зеленбауха и стукнуло в голову, ну Вы понимаете…
- Пытаюсь понять, – удивлённо ответила женщина. – А когда первое жалование?
- Для начала Вы должны познакомиться с господином Флотом, затем вам выплатят задаток, вы всё-таки издалека. Пойдёмте, поднимемся наверх.
Лестница оказалась скрипучая, пара ступенек и вовсе прогнила. Сотканные глаза портретов мрачных людей провожали их по коридорному пути. Одинокая ваза стояла в углу, прикрывая трещину на стене. По пути пахло забытым запахом чего-то старого, забытого в чулане на долгие годы. Дверь со скрежетом отворилась, они вошли в спальню. На кровати лежал седой сухопарый мужчина. Госпожа Валенбаух представила женщину Флоту, выполняя функцию посредника и переводчика между ними.
«Опять эти зайцы – подумал Флот. – Ничего, сделаю вид, что поперхнулся, перед этим поиграю на дудочке, а затем замру, как пень. Потом всех зайцев затащу на фабрику. Пусть они там пылают ярким пламенем. От этого тепла будет нескучно моей семье. Они их давно уже ждут. Они и меня давно уже ждут. Но я знаю истину. Я всё знаю. Ведь мало ли быть Богом, а карамельным - вдвойне».
Редактор «tbt»
2 июля 2009 года.
