Памяти Михаила Абакумова

Памяти Михаила Абакумова.

Случайно, запоздало узнал о смерти Михаила Абакумова. Слышал уже весной, что с ним не хорошо, но все думал, что ему хватит сил пережить случившуюся беду, не сломаться морально (был же пример, хотя бы, Кузина перед глазами, опять же – верующий человек, а это должно многое менять в восприятии происходящего, в т. ч. и с самим собой), что судьба отведет от самого непоправимого – не отвела. Искусство, Россия, потеряли колоссального художника. Для меня это известие как катастрофа, я делюсь этой страшной новостью с близкими окружающими, ценящими его, как я, «посвященными» мною в это имя, приученными к его присутствию в жизни как неотъемлемой составляющей. По «индексу цитируемости» в моих устах имя Абакумова, наверное, следующее после тройки-пятка имен самых родственно близких людей – матери, дочери.. Его альбом всегда со мной в моих летних пленерных разъездах. Наверное, на смерть Абакумова откликнулись многие, куда больше лично его знавшие, имеющие, поэтому, большее право о нем что-либо сказать – отклики еще не смотрел. И все-таки..То место, которое занимало это имя в моей жизни, как мне кажется, дает некоторое право скромно высказаться в память человека, которого и знал-то лично совсем немного, но который присутствовал всегда где-то рядом как незаменимый творческий, духовный и профессиональный ориентир. И уж точно ничего нет тут, к примеру, от не изжитого эдипова комплекса ученика, раболепствующего перед своим кумиром. Но только преклонение перед гением.

Впервые я открыл для себя его имя на выставке в Манеже, осенью 1986 года, студентом 2 курса Училища памяти 1905 года. Не помню, что это была за выставка, какая-нибудь очередная всесоюзная, из той, в этом смысле благодатной поры, когда безо всяких Интернетов мы в яви и разом, как на ладони, могли видеть всю палитру профессионального мастерства, пусть и искаженного налетом вынужденного идейного конформизма. Помню только, что меня разом остановили 3 больших холста неизвестного мне тогда художника: кажется, вариант рождественского мерцающего ночного неба с коломенской колокольней, какая-то весенняя пашня и что-то еще. Эти холсты, строго говоря, ничем бы не выделялись из окружающих вещей, если бы не неуловимая музыка их красок, сродни коровинской: таких же, как у окружающих, но и совсем не таких. Это было мое первое открытие Абакумова.

Он резко пошел вверх. Каждая выставка приносила новое бурное наслаждение от его вещей. Кажется, это примерно те годы, когда он вышел на всесоюзный уровень. Во всяком случае, потом, сверяясь по его альбому с летописью его участия в выставках, я увидел приблизительно те же даты. Ну, может, не именно 86 –й (я 2 года постоянного «мониторинга» пропустил, служа в армии), но и раньше, и потом я вообще-то никаких выставок старался не пропускать, а ведь только тогда – как током ударило!

Помню первую мимолетную встречу: нас, студентов-старшекурсников Дагмара Николаевна Папикян потащила на выставку, думаю, творческих мастерских в Академию Художеств. И там перехватила его на бегу, столкнувшись лицом к лицу, представивши меня и мою старосту группы: «Миша, это наши лучшие студенты!». Его имя нам было, конечно же, известно – об этом даже лишнее говорить. Он улыбнулся и исчез куда-то в суете открытия выставки.

Потом, году в 1992 или 93-м, я воспользовался этой «зацепкой» и, разыскав по справочнику Союза художников его телефон в Коломне, дозвонился и нескромно напросился в гости. Навьюченный работами, приехал в заснеженную Коломну. Абакумов встретил меня радушно, убил (с перерывом на развеску какой-то местной выставки) на меня целый творческий день, смотрел мои работы, показывал свои. Тогда среди прочего он писал свой замечательный «Летний свет» с высоким небом и иван-чаем на переднем фоне, и переживал, что работа, с его точки зрения никак не докомпоновывалась. На мой взгляд, все в ней было чудесно. А про другой холст, изображавший какое-то северное озеро, на мой вопрос, какое это: Белое? Сиверское? как-то смутясь, сказал: «Это я сам сочинил».

Он мне тогда с гордостью показывал свои старые холсты, наверное студенческие – они на меня не произвели никакого впечатления. Это же ощущение я испытываю и от первых страниц его роскошного альбома – он расписался как-то вдруг, ранние вещи его тяжелы, колористически непластичны, похожи на работы других, у него была какая-то латентная пора, пора «набора сил», пока его не прорвало водопадом этой «музыки цвета», после чего все формальные задачи, над чем иные из нас бьются всю свою жизнь, были враз решены, и стало возможно сосредоточиться исключительно на композиционной стороне, на поиске и выявлении мотива..

Идя с развески выставки по уже стремительно вечереющей Коломне, он вдруг углядел какую-то старушку, выхватил маленький альбомчик и упросил ее минутку постоять – образ какой-то пластический увидел. Меня, вчерашнего студента, еще недавно заваленного заданиями по наброскам и делавшего их пачками, удивила эта готовность «взрослого» художника, да к тому же в первую очередь прекрасного живописца, в любой момент фиксировать наблюдения таким скромным и «не популярным» средством, как простой карандаш. Изданный графический альбом, недавняя выставка рисунков Абакумова прекрасно иллюстрируют его живой интерес к рисунку и достигнутое и здесь высокое мастерство.

Вообще, в каких бы техниках он ни работал, он непременно достигал выдающихся результатов, прекрасно владея маслом, подняв на небывалую высоту представление об изобразительных возможностях темперы (которой написана едва ли не треть его работ, особенно в последнее время), придавши отношению к ней как полноправной живописной технике новый импульс, следующий, наверно, после Головина, да еще в сугубо станковой, реалистической манере, не прикладной, не декоративной (как тут не вспомнить Жилинского, сказавшего как-то, что темпера непригодна для решения пленерных задач!), интересно, ни на кого не похоже работая в акварели. Во всяком случае, его акварели, явно не укладывающиеся в устоявшиеся исполнительские эстетические каноны, написанные как-бы наперекор им, «как бог на душу положит, нередко очень выразительны и технически сильны.

«Меня еще мало знают!»- огорчался он в ответ на какие-то мои комплименты, и мне стоило немалых сил уверять его в обратном.. «Понимающие люди знают,»- говорил я. Если не ошибаюсь, по-прежнему практически нет его работ и в Третьяковке, и, думается, это уже трудно восполнимая потеря, масса первоклассных холстов («Рай земной», например) разошлись по частным коллекциям. И это при том, что, думаю, галерея полна приобретенным за последнее время всяким художественным барахлом, а вот подлинного, первостатейного художника в ней, увы, почти не представлено.

Наверно, Коломне надо открыть постоянный музей Абакумова, попытавшись заполучить целый ряд самых заветных работ, которые он не «отпускал» из своей мастерской, оставляя себе. Наверно, сейчас их стоит сделать постоянно общедоступными..

Любопытно, что Абакумов мгновенно вспомнил ту нашу встречу, когда я полтора года назад, после долгого перерыва в общении напомнил ему о ней. После той поездки я уже не отваживался посягать на время столь дорогого моему сердцу человека, художника, лишь кланяясь ему низко, когда пересекались на выставках.

Эти крупинки личных встреч я благоговейно храню в своей памяти, бесконечно дорожа тем, что жил в эпоху, когда творил этот неповторимо замечательный мастер.

Я много думаю, какое место занимает Абакумов в истории русского искусства. На мой взгляд, это художник уровня Левитана, вполне сопоставимого калибра по вкладу в пейзажную живопись. Я пытаюсь их сравнивать, и думаю, что если Абакумов и не дотягивает немножко до Левитана, то только потому, что тот в большей степени создал образ Родины. Абакумов же, напротив, больше мастер мотива, он создал, пользуясь известной цитатой, энциклопедию состояний природы – тут ему нет равных: все эти типы облаков, ничем не менее универсально схваченные, чем волны Айвазовского или ветви Шишкина. Просто, создав эту энциклопедию состояний (прямо Вивальди, «Времена года»!), он не успел подняться до такого уровня обобщения, чтобы создать синтетический, по-левитановски емкий образ Родины в одной конкретной картине («Озеро. Русь»). Суммарно они, конечно, складываются в этот образ, а вот по отдельности больше служат все же гимном природе, именно природе, пусть и национальной, ее невольным «художественным календарем» (майская сирень, летние дожди, осенние листопады и т. д.) Возможно, со сказанным, не все согласятся, сочтя это слишком субъективным впечатлением, либо теоретизированием, игрой слов, но мне кажется, все же, что это так. Просто Абакумов иной, чем Левитан. «Я – декоративный художник,»- к моему удивлению говорил мне Михаил Георгиевич. Меня это ставило в тупик: в моем сознании «декоративный», все-таки, зачастую синоним некоторой поверхностности искусства, что к Абакумову явно не применимо. То, что он продолжает генеральную, сквозную линию русского пейзажа – от Саврасова, через Левитана и до наших дней – я никогда не сомневался.

И это не говоря о самоценно значимой «кухне» его живописи, где каждый мазок как драгоценные камни цветовой мозаики, где каждый этюд как откровение, как повод для смакования живописи на уровне подлинного гурманства!

Сколько раз ловил себя на мысли, что мне, вроде тоже художнику, нестерпимо хочется купить ту или иную его вещь, пусть вешать некуда (вещь слишком крупного размера, или все завешано, заставлено собственными работами), пусть на ее приобретение заведомо нет достаточных средств., Это чувство преследовало меня всегда.

Думаю, что художники такого уровня появляются на небосклоне искусства раз во много-много лет: в тридцать, в пятьдесят или сто. Последней заметной вехой был, наверное, Стожаров. До него Пластов, где-то в промежутке – Ромадин. Были в свое время и другие замечательные пейзажисты: Жуковский, например. Думаю, все же, что они все проигрывают Абакумову, редкостно соединившему в себе тонкость восприятия природы с уникальным живописным даром. Рискну предположить, что в современное Абакумову время – сейчас уже так приходится говорить! – не было в России и равного ему колориста (каким, по суриковской квалификации, должен быть живописец), независимо от жанра, в котором работает художник, что его колористические достижения – неповторимый вклад в копилку лучшего в этой сфере – коровинского, фешинского. Интересно, понимают ли в полной мере это его дети, те его близкие, которые имели счастье повседневного общения с великим человеком и за бытовой стороной этой повседневности и, не будучи специалистами, воспринимали ли они это как счастье, как подарок судьбы? Да и все ли коллеги, окружавшие Абакумова, понимают подлинный масштаб его творческой личности? Что он не «первый среди равных», а что он просто первый? С огромным, кстати, отрывом от остальных?

Вот эти слова, безусловно окрашенные личным, субъективным отношением к искусству Михаила Абакумова, пусть послужат моей скромной данью его светлой памяти.

У подлинного художника в чем-то завидная судьба. В каком-то смысле, художник действительно не умирает. Для всех, кто не знает его лично, он все равно существует только своим искусством, которое затем переживает поколения и столетия. Он просто перестает удивлять и радовать нас новыми откровениями. И вот это непоправимо. За то, что Абакумов успел подарить нам так много, почти исчерпывающе много – огромное ему спасибо!