Маргарита Александровна Каткова
(Маргарита Урчева)
Последнее пристанище
рассказ
Когда дед совсем состарился, родители забрали его из деревни в нашу квартиру. Ему отвели отдельную комнату, небольшую, но с добротной кроватью, тумбочкой и полированным шкафом, в который разложили всю его потрёпанную одежду, пропахшую кислым потом и крепким одеколоном. Первое время дед любил ходить по квартире, шаркая ногами, рассматривать наши владения. Он с опаской заглядывал в комнаты, пугливо ёжился, заходил в ванную, туалет, направлялся опять в комнаты и снова в ванную. Постукивал дверями, изучал все закоулки. Мы боялись его потревожить - пускай привыкает.
Дед рассказывал мне о деревне, в которой жил, соседях, заброшенных домах, о скотине и земле. От него я узнала, что рассаду нужно сажать не весной, а задолго до того, как сойдёт снег, на подоконнике, в горшочках, так она крепче будет и сразу в рост пойдёт. И картошку лучше копать поздней осенью, она и с сухой ботвой в земле растёт. Урожай тогда выше будет. Много рассказывал о своей юности, о войне. Как хотел вырваться на фронт, как пошёл учиться на артиллериста, но воевать так и не взяли – мал был, а когда дорос до совершеннолетия, всё закончилось - сорок пятый наступил. Отца его, моего прадеда, перед самой Победой убили. Сложный бой предстоял. Он в ночь перед этим написал родным: «Не знаю, вернусь ли завтра живым, но в любом случае, расти детей, заботься о них, одевай, корми. И запомни, как правильно валять валенки». И дальше целая страница про то, как стричь овец, как делать вязёнки (варежки, по-нашему), какая шерсть только на валку валенок идёт, а из какой можно шаль и носки вязать. И ни слова про любовь в том последнем письме не было. Зато по этим рекомендациям дед свалял ни одну пару валенок. И не только своей семье, слава быстро расползлась по деревне, все к нему обращались, обувку новую просили сделать. В благодарность несли деньги, продукты. Так они и выжили в сложные послевоенные годы.
Перед едой дед обязательно рассказывал одну - две истории из жизни, без этого трапеза не начиналась. Обедал он долго. Удивлял своими вкусовыми пристрастиями: яблоки щедро посыпал солью, жареное мясо макал в варенье. Обожал сардельки, всегда учил меня, как надо их готовить, чтобы не переварить, а то лопнут – «и уйдёт из их мясной дух». Как будто сардельки для деда были живыми существами. Конфеты он не ел целиком, распиливал каждую ножом на части, старательно заворачивал начатую в фантик и открывал следующую. Сосательные держал во рту, причмокивал и, жмурясь от удовольствия, запивал бледно-лимонным кипятком, а остаток конфеты приберегал для следующего раза. На ручках дивана, полочках, книжках – повсюду встречались цветные липкие пятнышки леденцов, которые дед выплюнул. У него была своя кружка, он её не позволял мыть и переставлять. В кружке хранились все необходимые столовые приборы – вилка, ложка, нож. Дед любил, чтобы всё было под рукой. Справа от кружки лежала салфетка, если дед вдруг чихнёт. Чихал он всегда от души - с голосом, рявканьем, по-богатырски. Потом долго кряхтел и утирался, как старый кот после еды.
К вечеру дед обычно выходил на улицу и пару часов бродил около дома. Просматривал барахолку, которую продавали в сквере за углом, иногда что-нибудь себе покупал, счастливый, восторженный приносил домой и складывал в своей комнате, равномерно заполняя её мусором. Мы не возражали, с готовностью принимали любые его странности, лишь бы ему нравилось у нас жить. После смерти бабушки он долго не мог прийти в себя, стал молчаливым, замкнутым. Мы хотели вернуть его к жизни, показать, что со смертью родного человека мир не рушится, и нужно искать в себе силы, чтобы достойно провести отмеренные тебе дни. Но живые его мало интересовали. Дед полюбил гулять по кладбищу. За нашим домом начиналась череда старых могил, заброшенных и жутких, без фотографий, дат, порою даже без крестов. Дед уходил гулять туда, топтался по дорожкам и всё думал, думал. О чём – бог его знает.
Перед сном всегда приговаривал: «Вот и день прошёл. И жизнь так пройдёт – ничего не успеешь». Что он хотел успеть? Пожалуй, и сам не знал.
Один раз дед сильно всех удивил. В квартире раздался настойчивый звонок. Открыли дверь. Два рослых мужика занесли в коридор гроб, необструганный, пахнущий сосной, с проступившей по краям смолой. Мама опешила. А дед вышел из комнаты, засуетился, губы его расплылись в улыбке, и он закурлыкал:
- Сюда, сюда, проносите, пожалуйста.
Мама покачала пальцем у виска:
- Видать, совсем крыша едет.
Я тогда испугалась до слёз, забежала к деду. А он так лукаво на меня посмотрел, будто ничего и не произошло:
- Ну чего ты рассопливилась? Я ж живой пока, не помер.
- Деда, но зачем тебе?
- А чё плохого, если гроб хочу увидеть, в чём меня похоронят.
Я попыталась его отговорить, убеждала, что не стоит спешить, что он может ещё лет тридцать прожить, вон, как горцы на Кавказе. Но если дед что-нибудь решил, его бесполезно разубеждать. Он с воодушевлением принялся за работу: стучал, подтачивал края, лакировал, гладил дерево своей большой жёлтой ладошкой. Наконец, купил полотно зелёного сатина и стал обшивать гроб.
Через пару недель полностью сошёл снег. Солнце отогревало стылую землю, отгоняло от себя дымные облака. В то время я заканчивала второй курс Литературного института, встречалась с Олегом, строила планы на жизнь. Так всё глупо и бесшабашно было той весной. Мне хотелось гулять, дико смеяться, бегать без шапки, чтобы молодой ветер раздувал волосы, чтобы на нас оборачивались люди. И я металась: посидеть с дедушкой или идти на улицу, а деда подождёт. Но всё-таки чувство долга, вины за собственную юность заставляло меня оставаться. Я была ему ближе, роднее.
Дед часто рассказывал про бабушку.
- Тода сенокос был. Сено косили всей деревней, вот я кошу, кошу и курёнка заметил около дерева. Ма-асенький такой, весь фиолетовый, в пупырышках. Дал ей. А он такой слабенький, ещё пёрышек нет. Пищит, заливается. Она взяла, к груди прижала и стоит, его греет. Дождик пошёл. Жалко так её стало. Саму всю колотит, холодно, платье развевается, а она птенчика держит. Забрала домой, стала его кормить. Клетки не было, прикрывала его тазиками, чтоб кот не утащил – в один положит, другим привалит, он там и жил. Потом воробьём окрасился, через неделю. Я ему всё яичек носил, мух наловлю, скормлю. Так с ней и задружили.
- А потом поженились?
- Неа, поженились не скоро, опосле арбуза поженились.
- Какого арбуза?
- Дык я арбуз как-то с бахчи принёс. Дай, думаю, удивлю. Килограмм на пятнадцать нёс. Тяжеленный! Уж пожалел, что взял. Бросить хотел. Нет, донёс из-за настырности своей. Расселись, значит, у неё за столом. Родня там, мамки, папки, сёстры – все сели. Разрезали, сняли арбузный чепчик, а он белоснежный внутри, как снег. Белесый. Ну, пробовали жевать, обидно же, а он даже не сладкий, как кабачок какой-то во рту переминаешь. Она аж до слёз расходилась. Сидит, хлюпает. Ну, думаю, вот она и жизнь такая, тяжёлая. Тащишь её, тащишь на себе. Всё думаешь, сейчас дотащу, и будет мне счастье, а как придёт конец, итог подводить – бац! - а жизнь-то и не такая окажется, ничего не сделал, что надо. И чего жил, чего радовался, всё в тартарары валится. Пожалел я её тогда, маленькую, наивную. Понял, каким-то внутренним чутьём понял, что должен её по жизни вести. Чтобы ни было, с ней быть. И женился тогда.
- Что – только из-за арбуза?
- А шут её знает, из-за него или нет. Теперь-то что рассуждать. Только почти пятьдесят годов с нею прожили, трёх дочек нажили. Мамка твоя первая народилась, ещё избы не было. Бросили её годовалую в солому, а там собака была, ну она и присматривала за ребёнкой, а мы пока всем селом избу ставили. За одно лето управились – во, как тогда работали. И изба до сих пор стоит. Закрыли её сейчас. А так – что ей сделается? – живи да живи. А где ж теперь моя Ксенюшка живёт... И черви её, наверное…
Дед боялся червяков, но при этом верил в душу.
- Надо уж до конца умереть, чтобы вся душа без остатка вышла, - говорил он, - потом и червяки пускай садятся, чмокают. А до этого, чтобы ни один. Поэтому и нужен гроб на совесть, качественный… - он хлопал по деревянным стенкам, прислушивался к звуку, как будто проверял на качество.
- Деда, а что будет после смерти?
- Опосле смерти? Жизнь, наверное, будет. Я сам не знаю. Только бабка рассказывала. Раньше думал, что там все беленькие, с крылышками, машут, радуются. А она сказала, там все, как здесь будут. С телами. Оживут, значит, черви, которые нас съели, выплюнут всё, и мясо-то налипнет опять на кости. Ну мы и встанем сразу из гробов. Только вот совсем не понял, если на моей могиле из меня лопух вырастет, а потом придёт какой-нибудь козёл и съест этот лопух, а из козла пельмень потом сделают, и другой человек потом пельмень тот съест. Так что же делать, если я буду и в лопухе, и в козле, и в пельмене? Кого тогда восстанавливать?
- Да разберутся там, наверное, - пожимала я плечами.
Почему-то мне никогда не приходили в голову такие вопросы. Казалось, я ещё не доросла до этого, только-только закончилось детство. Впереди вся жизнь. И совсем не верилось, что передо мной сидит родной человечек, мой любимый дедушка, у которого уже всё было в прошлом.
- А что потом будет, после оживления?
- Потом соберут нас всех и судить будут. И коли плохой ты был, то пошлют тебя мучиться. А коли хороший, останешься радоваться в саду, яблоки лопать да огрызками кидаться. Только как вот радоваться, ежели разлучат опосле суда? Так вот надеешься, надеешься на встречу, а вас в разные места пошлют, - дед сморщился и потёр глаза сухими тяжёлыми кулаками.
- Ну, может, там память сотрут, и ты не вспомнишь родных?
- А на кой мне тогда жизнь, если без памяти я буду?.. – помолчали с минуту, а потом дед говорит. - Бабка стала ко мне ночью приходить. Появляется в углу и смотрит, смотрит. Грустно так.
Я вздрогнула, а дед продолжал:
- Лежу, бывало, никого нет. О ней подумаю, открываю глаза – в углу она стоит. Сама прозрачная, и так колышется слегка.
- И тебе не страшно?
- Да чё её бояться… - дед махнул рукой.
- Деда, ну ты зови, если что. Мы придём.
Я смутилась от собственного предложения, ведь была уверена - даже если бы позвал, ни за что не пришла бы, испугалась.
Иногда мы разговаривали с дедом о моих друзьях. Помню, как он пытливо, въедливо допрашивал меня об Олеге, кто он, где учится, из какой семьи, знают ли родители. Мне и самой это было интересно – знают ли… Я никогда не просила, сходить к нему в гости, да и своим про него не рассказывала.
- Мы пока только встречаемся. Просто так.
- Надо так встречаться, чтобы потом жениться, - говорил дед нравоучительно. - И нечего проверять полжизни, подходит – не подходит. Так и детей рожать некогда будет.
Приближалась Пасха, мы готовились, красили яйца. Дед старательно заскорузлыми пальцами наматывал ниточки на листики петрушки и прикладывал к яйцам, чтобы получился красивый узор. Долго делал. Мама не стала его ждать.
- Ладно, во вторую порцию сварю.
И варила просто в луковой шелухе.
На Пасху дед слёг. Мы принесли ему кулич в кровать, он размачивал его в чае и жамкал беззубым ртом.
За окном совсем потеплело, и я ничего не могла с собой поделать – тянуло на улицу. Дома появлялась совсем поздно, родители уже спали, чистила зубы и виновато пробиралась в комнату деда. Он полулежал на большой подушке, в свете ночника лицо его было желтоватого цвета. Рядом с кроватью стоял зелёный гроб, как будто бугорок, заросший свежей травой.
- Хорошо, до весны дожил, - шептал мне дед. – Увижу её лицо, какое оно в этом году. Тогда уж и помереть смогу спокойно.
Он смотрел куда-то в сторону, сквозь меня.
- Вот сидим здесь с тобой, и она с нами…
- Кто она, деда?
- Ксенюшка моя здеся… - и дед куксился, словно собирался плакать.
Я оборачивалась назад, но никого не видела.
К концу недели ему стало совсем плохо. Мама вызвала знакомого священника, дед был не против. Они долго разговаривали в закрытой комнате. После причастия дед наполнился каким-то осветлённым блеском. Он уже почти ничего не говорил, только тяжело дышал.
Я заходила к нему в комнату, просто посидеть рядом.
Дед умер, когда меня не было дома. Мы с Олегом гуляли всю ночь по набережной. Кидали во взъерошенных уток кусками батона, заставляли их проснуться. В тот решающий момент меня не было рядом, и я ничего не почувствовала – у меня не кольнуло в сердце, не потемнело в глазах, я ни о чём таком не думала. А дедушка ушёл от нас…
Похоронили мы его в родной деревне, в зелёном гробу. Он хотел лежать рядом с бабушкой, но кто-то нас опередил, на том месте была уже свежая могила. Мы опустили его в ногах у бабушки. Так они и остались вдвоём на продолговатом холмике, открытом солнцу.
Кладбище было красивое, обцелованное цветами и раскидистыми деревьями. За ним открывалось поле, искорёженное траншеями. Где-то вдалеке работал экскаватор, торопился, поднимал жёлто-коричневую глину. Я поняла, что это новые могилы, вырытые заранее. Сейчас по деревне и по городу ходят люди и ни о чём не подозревают, беспечно смеются, утопают в повседневной суете, а ведь для многих из них уже приготовлено последнее пристанище. И, возможно, они даже бывали когда-то на этом кладбище, случайно или по делам, и видели эти ямы, но даже тогда ни одна мысль не закралась в их головы. А пройдёт два-три месяца, и застучат лопаты, и засыплется земля на обтянутые красным сатином крышки…
