Письмо крестьянки о железной дороге // Олонецкая неделя. 1916. № 11. С. 9 – 10.
С. 9 |
Дорогой дядюшка
Силантій Филимоновичъ!
Я тоже вамъ низко кланяюсь и всему вашему семейству, которому, какъ и вамъ самимъ, желаю здоровья и всего, чего у Господа Бога молите. А я, соскучась жить въ Петроградѣ, и узнавъ изъ газетъ, что въ наши края проведена скорая чугунка, дай, думаю, поѣду: 9 часовъ туда, столько-же обратно; погощу у своихъ, да денька черезъ 3 и опять сюда, къ господамъ на мѣсто прiѣду. Такъ ихъ обнадеживши, я и выѣхала, благо близко, скоро и, навѣрное, недорого.
Извозчикъ спросилъ полтора цѣлковыхъ! Ну, думаю, это здѣсь дерутъ; у насъ тамъ народъ съ совѣстью… Прiѣхали на вокзалъ, пошла за билетомъ, такъ гдѣ тебѣ: народъ то валомъ валитъ, да все другъ за дружкой становятся, хвостомъ, значитъ, какъ въ Питерѣ за мясомъ, или за булками у Филипова. Кое-какъ билетъ выпрасила[i], только до Званки. Пошли къ вагону. Народу – видимо невидимо; всѣ лѣзутъ въ вагоны, толкаются, давятъ, кричатъ, нигдѣ никакого начальства: кто сильнѣе, тотъ и впереди. Наконецъ кто то втолкнулъ на площадку, корзину забросила раньше, узелъ въ рукахъ, поѣхали.
Не шевельнись… Оглядѣлась. «Неушто тутъ наше мѣсто. На площадкѣ то? Вѣдь мы деньги платили»… Говорятъ: еще благодари Бога, что ѣдешь, другіе и такъ остались. Поблагодарила я Бога и давай также толкаться: врешь, думаю, не тутъ за мои деньги мѣсто. Продвинула корзину, да – черезъ народъ и впередъ. Меня толкаютъ, а я – пуще; они слово, а я – пять… такъ и продвинулась внутрь вагона. Продвинулась, да и не обрадовалась, и хоть назадъ готова… Повѣришь-ли, дядюшка: тамъ, на площадкѣ то, хоть воздухъ былъ, а тутъ: темнота, запахъ не переносный, духота, корзины, ящики, узлы, мѣшки и между ними толкутся вездѣ люди: и на скамьяхъ и межъ скамьями и на полкахъ и подъ полками, и въ проходахъ: кто сидимъ, кто лежитъ, кто стоитъ… всѣ сердитые, толкаются, ругаются… Ну, думаю, не долго: всего три часа съ половиной, до Званки-то, сказываютъ, а тамъ пересядемъ на родную чугунку и поѣдемъ въ спокоѣ. Такъ и стою: присѣсть негдѣ, а ноги поминутно давятъ… Такъ и ѣдемъ. Ночь. Спать охота, темно… Прошло три часа, четыре, пять, шесть и только черезъ 8 часовъ прiѣхали къ Званкѣ. Всѣ обрадовались. Кто могъ, похватали свои пожитки и выскочили, а кто съ грузомъ – ждутъ помощи. Нигдѣ ни одного носильщика. Смотрю – барыни: одна, другая, третья – много ихъ… Бѣгутъ по вагонамъ, выскакиваютъ на землю, кричатъ, зовутъ носильщиковъ, а морозъ, надо вамъ сказать, градусовъ 15. Такъ никого и не дозвались. Сами другъ другу помогли, повыкидывали вещи прямо на площадку, да и время: поѣздъ нашъ запыхтѣлъ, закряхтѣлъ, свистнулъ, да и былъ таковъ… Вотъ мы и стоимъ, и много насъ, всякій надъ своимъ добромъ; бережемъ, значитъ, отъ лихого человѣка; на этакомъ то морозѣ, а въ вагонѣ то, какъ баня была… Тутъ же стоятъ и барыни хорошiя и барина – въ аполетахъ. Ничего, значитъ, не подѣлаешь: тащить вещи не кому и некуда, потому, одна избушка стоитъ и – полнымъ она полна… Сунулась на минуту погрѣться, шибко замерзла: такъ куда тебѣ: и не влѣзешь… А скоро, говорятъ,
С. 10 |
придетъ и нашъ поѣздъ, надо билетъ брать. Попросила сосѣдку за вещами посмотрѣть, сама побѣжала за билетомъ. Такъ, куда тебѣ: тамъ, въ комнатѣ то, народъ колосомъ стоитъ, во много рядовъ хвостъ то кружится, не одна, тысяча народу то, говорятъ, потому, рабочихъ много, на новую дорогу ѣдутъ, а касса то, говорятъ, заперта, потому, г. кассиръ еще не выспался… Что тутъ дѣлать?! Взмолилась я одному мужику знакомому: «не погуби, родимый! Вотъ тебѣ мои кровныя денежки, возьми ты мнѣ билетикъ». Мужичекъ то меня пожалѣлъ, а я и опять мерзнуть. Такъ мы промучились часа полтора. Пришелъ поѣздъ и всѣ, какъ оглашенные, бросились на него: того и гляди, угодятъ прямо подъ колеса… Да и зѣвать нельзя… Облѣпили вагоны то, какъ мухи! Откуда то появились носильщики… Давка, бѣготня, крики, ругань – хуже прежняго… Для рабочихъ то теплушки, видишь-ли, прицѣплены: безъ оконъ и безъ дверей, значитъ… Втащили кое-какъ свои пожитки, да что горя то привидѣли… Мы то мы, да и господа-то – не меньше: такъ же маялись, сердешные: второго-то класса, всего одинъ вагонъ былъ, а охотниковъ то туда набралось больше нашего: говорятъ, человѣкъ объ человѣка стояли, потому, какъ распорядку нѣтъ и билеты продавали зря: дорога то, видишь-ли – частная: бери, значитъ билетовъ сколько хочешь; денежки плати, а о мѣстѣ не спрашивай… А народъ все валитъ… въ вагонахъ и яблоку упасть негдѣ… что крику, шуму, давки… Наконецъ поѣхали; − тихо, тихо… Ну, думаю, дорога вновѣ, не смѣютъ, потомъ разойдется… да такъ, потихоньку и доѣхали до станціи. Выбѣжали съ вагоновъ то съ чайниками, кипяточку раздобыть. Такъ гдѣ тебѣ: такъ ни съ чѣмъ и вернулись: кипятку то почти никому не хватило… Ѣдемъ дальше: часъ ѣдемъ, да два стоимъ: все, вишь ты, не можетъ, чугунка то разойтись, вновѣ, значитъ. Доѣхали до второй станціи: опять тоже: кто успѣлъ, захватить кипятокъ, а остальные и такъ… стаканы съ налитымъ чаемъ похватали однимъ духомъ, да куда ихъ хватитъ… Что дальше, то хуже; терпѣть безъ воды тяжело, жарко, душно, закусываютъ то все больше соленое, а воды и холодной то на станціяхъ не разыщешь… Такъ мы, не то ѣхали, не то ползли, и все больше стояли: и на станціяхъ, и въ лѣсу, и въ чистомъ полѣ… Стояли по часу, по 2 и по 3 – бывало… Тяжко людямъ, особливо на стоянкахъ… кажется все бы отдалъ за ложку воды, а гдѣ ее взять?!. Никто не позаботился… Почему, спрашиваемъ, стоимъ? А кто отвѣтитъ?!. Во всю дорогу, а ѣхали безъ мала двое сутокъ, видѣли кондуктора раза два, да начальство для билетовъ прошло столько же; нигдѣ никого, пожаловаться некому, случись хоть что… Промежь себя узнали, что воду въ машину чуть ни ведеркомъ наливаютъ. Дрова то сырыя, еловыя, жару не даютъ и силъ у машины не стало; а силы надо ей не мало: 27 вагоновъ тянетъ сердешная! Такъ мы добрались до родимой р. Свири. Тутъ, сказываютъ, какая-то ошибка вышла съ мостомъ… простояли цѣлыхъ пять часовъ! Потихоньку и поѣхали. Дѣло то – ночью: темно, жутко… Чуть движется… Какъ опять остановились, говорятъ, что мостъ ужъ проѣхали. Дальше все ѣхали также, только къ концу второго дня, когда мы ужъ совсѣмъ обтерпѣлись отъ муки и сидѣли чуть не рты разиня безъ воды, начальство видно насъ пожалѣло (главный то начальникъ, слышь, ѣхалъ съ нами же, въ отдѣльномъ вагонѣ: ихъ ѣхало тамъ всего 4 человѣка). Слышимъ, поѣздъ больше не стоитъ, идетъ шибко, верстъ 25 въ часъ и – ужъ огни родные мы скоро завидѣли… Такъ мы и проѣхали вмѣсто 9 то часовъ, какъ сказывали въ Петроградѣ – почти двое сутокъ!.. Тутъ новая бѣда, да, слава Богу, послѣдняя: извозчики то наши оказались чище Петроградскихъ: довезти до дому, меньше 3-хъ цѣлковыхъ не взяли!..
Такъ я и доѣхала до родимой стороны, жива здорова, чего и вамъ желаю.
Остаюсь отъ сего письма въ полномъ благополучіи, ваша родная племянница Прасковья Ермошкина.
А за безграмотствомъ, по личной просьбѣ, написала А. К.
________
[i] Так в подлиннике – ред.
