В сожженной деревне

В СОЖЖЕННОЙ ДЕРЕВНЕ

Под громкие крики ворон и грачей

Мы утром в деревню входили.

' Маячили остовы черных печей.

Руины устало чадили.

И в редком разбросе лежали тела

В тени колоколенки древней.

Как будто бы смерть неохотно брала

Ясак с белгородской деревни.

И в этом, еще не дотлевшем аду,

Где горе уже накричалось,

Под старой березой у всех на виду

Ременная люлька качалась.

Играла малиновой медью колец

С июньскою синью небесной.

И тихо сидел годовалый малец

В той зыбке, плывущей над бездной.

Нет, он не кричал, ни о чем не молил,

Ко рту подтянув кулачонки.

И ветер, пропахший бедой, шевелил

Седые его волосенки.

Как свечка, обугленный тополь горел,

И хлопья с него опадали.

А тихий мальчонка смотрел и смотрел

В какие-то дальние дали.

Поверх этой битвы и этой войны,

Поверх современности грозной

В далекие дали, что нам не видны,

Смотрел не по-детски серьезно.

Как будто дорогу свою примечал,

Забыв даже сглатывать слезы.

А зыбка, как лодка о старый причал,

Стучала о скосок березы...

Я знаю, и вера и правда живет

На нашей планете любезной,

Покуда та зыбка, та лодка плывет

Над гарью, над смертью, над бездной.

ФРОНТОВЫЕ ПОЭТЫ

Ветер рвет парусину палаток с наскока.

Высоченные вязы угрюмо гудят.

И зенитки, похожие на телескопы,

В небеса нашей юности строго глядят.

Плачет иволга в зарослях старого ильма.

Неостывшие угли мерцают в золе.

И, как будто коробки вчерашнего фильма,

Автоматные диски лежат на столе.

И антенны армейских чувствительных раций

На рыбацкие верши похожи слегка.

В мире наших метафор и ассоциаций

Для войны еще не было места пока.

Даже мина еще походила на грушу.

Даже кровь на снегу нам казалась цветком.

Но война все настойчивей бухала в душу

Стопудовым железным своим кулаком.

Разлетались со свистом цветные осколки

Наших юных иллюзий, мечтательных снов.

Уходили в тылы нашей памяти толпы

Непригодных для фронта речений и слов.

Только слово-солдат получало повестку,

Как стрелковый окоп обживало строку.

Голос музы звучал повелительно веско.

Ведь писатель приравнен был к политруку.

Нас большая война малословью учила:

Так скажи, чтобы ярость топила снега,

Чтобы строчка полынною правдой горчила,

Чтоб метафора пулей разила врага.

И в сегодняшней лирике снова и снова —

Если книги друзей принимаюсь читать —

Узнаю под гражданской одеждою слова

Фронтовую былую повадку и стать.

Узнаю эту строгую собранность фразы,

Эту слитость поэта с народной судьбой.

Узнаю эти грозные ямбы приказа,

Поднимавшего нас в наступательный бой.

ЗВЕЗДА КУНАКБАЯ

Была мимолетной, но яростной схватка, и дело едва не дошло до штыка.

Под утро вошли мы в село Ольховатку, под вечер хороним здесь политрука.

А день после боя доверчиво-мирен.

Морозная роспись цветет на стекле.

Последний покой обретает башкирин под сердцем России, на Курской земле.

Печаль, как дворнягу, сажаю я на цепь — комсоргу ли плакать у всех на виду.

Хотя не исполнилось мне восемнадцать, четвертого друга в могилу кладу.

Церквушка от пуль и осколков рябая.

Осинник.

Окраинных изб череда.

Песчаный пригорок.

Звезда Кунакбая.

Мне надо запомнить ее навсегда.

Запомнить и это февральское небо.

И стылые камни разбитой стены.

Поскольку нужнее насущного хлеба ты станешь, бессонная память войны.

В бою поседею, и выйду из боя,

и сотни дорог исхожу на земле.

Все будет светить над моею судьбою звезда Кунакбая в далеком селе.

ЧИСТАЯ БИОГРАФИЯ

Вот биография солдата,

Пускай в нее вглядятся те,

Кто сомневался хоть когда-то

В ее отменной чистоте.

Пусть бросят тешиться в придирках

И пятна всякие искать,

Когда увидят, в скольких стирках

Ей на войне пришлось бывать.

Не мылким мылом, по присловью,

Снабжал которым старшина,—

За Родину пролитой кровью

Ей возвращалась белизна.

Ядреный спирт солдатских чарок

Ее прочистил изнутри,

Ее хранили от помарок

Партийные секретари.

От ран смертельных угасала,

Как на крутом ветру костер.

И в медсанбатах воскресала

От милосердия сестер.

Ее на прочность испытали Фашисты в мёрзлых лагерях.

Ее заботливо латали

В прифронтовых госпиталях.

Солдатский долг исполнив свято,

Я утверждаю неспроста,

Что биография солдата,

Как слезы детские, чиста.

Отпусти мою память.

Столько лет ты в плену ее держишь.

По ночам я опять холодею в траншейном аду.

Нет, с годами не стала ни ровнее, ни тверже

Та тропа, по которой

Я на встречу с тобою иду.

Полыхает в огне

Белокрышая станция Лиски,

И донская вода

Наплывает на взорванный лед.

И встают предо мною

Не гранитные обелиски,

А живые ровесники —

Молодой синеглазый народ.

Задубелою варежкой

Слипшийся снег разгребая,

Я добрался уже

До колючей и клёклой земли,

Где ж вы, други мои,

Костя Лось,

Хусаин Кунакбаев?

Вы ведь только что рядом

В цепи атакующих шли.

Полминуты назад

Мы цигарку смоктали по разу,

Торопясь доконать,

До дол бить этот въедливый дот.

Хусаин, Хусаин,

Ведь остался тобой недосказан

Довоенный, веселый,

С перчинкою анекдот.

И в подсумке письмо,

Ты его не успел распечатать,

Перед самой атакой тебе его дал почтальон.

Но солдаты молчат

И отводят глаза виновато.

Бой кипит на высотах,

Уходит вперед батальон.

Я кричу, я зову,

И дробится тревожное эхо...

Просыпаюсь в поту.

А за синим окном — тишина.

Ровный шорох дождя.

Колокольчик девичьего смеха.

Начинает светать...

Отпусти мою память, война!

Притерпелись мы к цифрам и выкладкам этим.

Округляем потерю привычно и грубо.

Но порою пронзит ее острое жало.

Поколенье родившихся в двадцать третьем —

словно роща после сплошного поруба,

поколенье родившихся в двадцать третьем —

словно город после большого пожара.

Нет в Европе такого местечка, наверно,

где б гранит обелисков не выравнял строй.

Кто сочтет пирамидки стандартные эти,

на которых фамилии полустерты

и видны только даты —

бесстрастные даты —

пограничные вехи

жизни простой:

«Имярек (1923—1941-й)»,

«имярек (1923—1942-й)»,

«имярек (1923—1943-й)»,

«имярек—1944-й)»...

«имярек—1945-й)»...

«имярек—1946-й)»...

Я живу средь живых,

а душа моя ропщет и как

будто торопит:

«К своим-то скоро ты?»

Ведь я из этой порубленной рощи,

ведь я из этого сожженного города.

Суди их мягче ли,

суди их строже ли.

Перед грядущим стоят они смелые.

Меньше всех они в жизни прожили,

больше всех они в жизни сделали.

Все пришлось испытать на войне:

Счастье боя и тяготы плена.

Как по беглой мишени, по мне

Конвоиры стреляли с колена.

В память врезаны ночь и гроза,

Просверк молний, тревожен и ярок,

И слепые от злобы глаза

Караульных немецких овчарок.

Нет, из сердца не вытравить мне:

Как терял я последние силы,

Как река на высокой волне

От погони меня уносила.

Плавня скрыла меня в камышах,

От ищеек надежно упрятав.

До сих пор еще стынет в ушах

Та смертельная дробь автоматов.

Как звереныш в таежном долу,

С листьев слизывал капли росы я;

Сквозь ночей непроглядную мглу

Продирался к тебе я, Россия.

Синим стеклышком вспыхнул Донец.

Здравствуй, родина!

Снова мы вместе.

Он вернулся, твой русый юнец,

Твой солдат, пропадавший без вести.

Тень тревоги легла меж бровей,

Горький шрам прочертил переносье.

Он не жалости просит твоей —

Твоего он оружия просит.

Кружит над домом воронье в рассветной дымке стылой.

Три сына было у нее.

Где нынче их могилы?

Три сына было.

Три орла.

Всех трех давно взяла война.

Три моряка на трех флотах, три командира в трех фортах.

Взяла и не вернула.

Морской волной слизнула...

Раскрыла, старая, окно, читает Библию негромко,

в которую она давно все три вложила похоронки.

Все ищет слово о сынах.
А ей твердят пророки, что мир стоит на трех слонах,

а те слоны на трех китах,

а те киты плывут в морях глубоких да широких.

В страницы ветхие глядит, бубнит невнятно, глухо,

а про себя одно твердит, свое твердит старуха.

Что мир стоит не на слонах,

а на ее на трех сынах,

а те сыны на трех флотах,

а те флоты при трех фортах,

а те форты на скалах, от крови темно-алых.

И вера новая ее дает ей в жизни силы...

Кружит над домом воронье в рассветной дымке стылой.

СОБИРАТЕЛЬНИЦЫ МАЛИНЫ

Приоткинув платки за спины

И корзины уставив в ряд,

Собирательницы малины

Под ветлой в холодке сидят.

Под разлатой ветлой приречной,

Где шмели изредка гудут,

И о жизни простой и вечной

Разговор не спеша ведут.

И одна говорит устало,

Поправляя седую прядь:

- Что-то, бабы, я редко стала

Ныне мужа-то вспоминать.

А в недавние дни, бывало,

Только вспомню — займусь огнем.

С первой мыслью о нем вставала

И ложилась с мыслью о нем.

Посмотрела другая строго,

Брови дымчатые свела:

- Не гневи, Параскева, бога,

Ты же год со своим жлла.

И поплакала, и попела,

И понежилась до утра.

И Гришатку родить успела,

И меньшого зачать — Петра.

Пусть недолгое счастье, злое,—

Ты успела вкусить его.

А вот я загляну в былое —

И не видно там ничего.

Словно нету ни тьмы, ни света,

Словно в пропасть куда гляжу.

Тридцать лет я уже во сне-то

Замуж, бабоньки, выхожу.

И пока не протает зорька

За надпечным моим окном,

Все мне слышится: - Горько! Горько!—

Все стаканы горят вином.

Ну, а третья все щурит очи,

За полетом шмеля следит.

Ничего-то сказать не хочет.

Замечталась. В себя глядит.

Влажный вечер течет в долину,

Конь на дальнем стоит бугре.

И в корзинах горит малина,

Словно угли в ночном костре.

ХЛЕБ ВОЙНЫ

Колючая выцветь морозного дня.

Январь сорок третьего года.

На «тридцатьчетверке», в разводах огня,

В Оскол привели мы свободу.

В стремительной сшибке отброшен был враг.

Утихло неистовство грома.

И старый, истыканный пулями флаг

Взметнулся над зданьем райкома.

Продрогшие пленные жались к стенам,

Проход очищая для танков.

И старая женщина вынесла нам

С поклоном ржаную буханку.

И всех нас, любви материнской полна,

Дрожащей рукой осеняла.

На черный свой хлеб вместо соли она

Счастливые слезы роняла.

Бессонною памятью жив человек.

Былое — как минное поле.

Я хлеба того не наемся вовек

С кристаллами жгучими соли.

Уж если мы случайно уцелели

На той войне, что стольких унесла,

Давайте жить не ради малой цели —

Квартирных благ да сытого стола.

К лицу ли нам ловчиться-мелочиться,

Когда такой штормище пережит.

Когда еще прошедшее дымится.

И тень беды на будущем лежит.

Давайте жить, и в нежности и в яри

Не зная середины никогда,

Не мельтеша, как цыган на базаре,

Не метусясь, как квочка у пруда.

Чтоб не в одной Юрге да Юрюзани —

На всей земле порядок и уют.

Чтоб там они, бессмертные, сказали: -

А наши-то позиций не сдают!

ОТКРЫТИЕ

Нас именем России

В атаки поднимали.

Но если б нас спросили:

Что про нее мы знали!

Две-три ее деревни,

Да городок поглуше,

Да сказку о царевне,

Да песню о Катюше.

Сведенные в дивизии Крестьянские парнишки,

Мы всю Россию видели

Покуда только в книжке.

Там на одной странице

Сумели уместиться

И все ее столицы,

И все ее границы.

Россия ж настоящая

Лежала за окопами —

С неведомыми чащами, -

С нехожеными тропами.

С московским многолюдьем,

С уральским многотрубьем,

С Полесьем и тайгою,

С весельем и тоскою.

Сначала мы спасли ее,

В бою отвоевали,

И только после этого Россию открывали.

ОТЦОВСКОЕ НАСЛЕДСТВО

Сорок лет он горел на работе,

За двоих управлялся вполне...

Пулеметчиком в маршевой роте

За неделю сгорел на войне.

Три строки о пропаже без вести —

Вот и весь его жизни итог.

От него нам остались в наследство

Плоскогубцы, пила, молоток.

Был он мастер — счастливые руки,

В ста ремеслах секреты знавал.

Ах, как весело сыпал он звуки,

Когда мельничный камень ковал.

Птицей пели сверло и фуганок

В его смуглой и сильной руке,

Когда он начинал спозаранок

Мастерить на своем верстаке.

Как живой он стоит пред глазами,

На строительных шатких лесах,

В старой кепке, в коротком азяме,

С белой стружкой в обвислых усах.

Нам сиротство судьбу не сломало.

Ни один не сошел с колеи.

Нас Россия сама поднимала

На высокие плечи свои.

По-отцовски твердила: «Осилишь!»,

На большак выводя сиромах.

Открывала нам двери училищ,

В реактивных купала громах.

Я горжусь вашей славою, братья.

Нет, дорога у вас нелегка.

Но порою хотел бы достать я

Молоток тот со дна сундука.

Словно оспой, гвоздями изрыт он.

На боку — несмываемый шрам.

Ах, как жаль, что давно не стучит он,

Соловьем не поет по утрам.

Влажны луговины башкирского Ика1, приречные ветлы еще зелены.

Давно не слыхал журавлиного крика, осеннего гимна родной стороны.

Давно я не ведал врачующей боли при виде размытой дымком синевы.

Давно не дышал этим запахом поля, лежалой соломы и поздней травы.

О камни и старые пни спотыкаясь, иду сквозь колючий чапыжник — рему. Здесь чудом остался один только кауз, прогнивший, не нужный теперь никому.

Как все изменилось, как все незнакомо.

Исчезли приметы далекой поры.

Ни мельницы старой, ни старого дома,

ни старых дубов у подножья горы.

И только высокие рыжие ветлы

все там же кольцуют приземистый вал

и словно лепечут настойчиво:

«Вот мы, неужто ты старых друзей не узнал».

Узнал, дорогие, узнал, дорогие,

Хоть время проредило ваши ряды и вас заслоняют теперь молодые, толпясь у закраины малой воды.

Узнал этот каменный шлем Нарыш-Тау, и ключ под горой, и лещины кусты. Как будто старинную книгу листаю, в которой повырваны кем-то листы.

Белеют камней обомшелые груды, обвит повиликой остаток стены.

Жизнь вытекла вся, как вода из запруды.

Но в этом ничьей я не вижу вины.

Я знаю, у нови есть властное право

и строить, и формить, и рушить дотла...

А солнце застыло над темной дубравой.

А тень от горы на заречье легла.

Ах юность, всего мы с тобой повидали.

Но бури утихли и годы прошли.

Осеннею мглою подернуло дали,

и с криком над Иком летят журавли.

ДЕНЬ ПОБЕДЫ В МИХАЛЕВЕ

Браги ковчежец да хлеба поболе краюхи.

Горка яичек да сгибень-пирог на столе.

Старую песню поют в Михалеве старухи.

Праздник Победы справляют в заволжском селе.

Как же светло под старинную песню грустится,

как она сердце во властные руки взяла.

«К шизому шелезню ой, выплывала утица,

к милому шелезню утица тихо плыла».

Чарки пригубят, и снова ведет запевала,

с тихой печалью в раскрытое глядя окно.

«Любовь отлюбила, и горюшко отгоревало,

и шизым туманом

растаяла юность давно».

Голос хозяйки,

звучавший вначале несмело,

вдруг зазвенел, как натянутая тетива.

Столько в нем горя,

что, кажется, вмиг почернела

на всех — до Берлина —

солдатских могилах трава.

Притих инвалид.

Видно, крепкая брага сморила.

На припечек влезла

и молча сидит ребятня.

«Ой, никогда не вернешься ты, мой шизокрылый,

ой, никогда на заре не окликнешь меня».

А за окном присмирела вечерняя роща.

Красною медью

пролился закат на кору.

Горе России —нигде обнаженней и проще

не открывалось, чем здесь, на крестьянском пиру.

Мглистые дали и поймы заречные глухи.

Легкий туманец прижался кутенком к ветле.

Старую песню поют в Михалеве старухи.

Праздник Победы справляют в заволжском селе.

В ДЕНЬ ПОБЕДЫ

Всяко жил — и горестно и весело.

Правил челн в широкий мах весла.

Жизнь меня и счастьем не обвесила,

И печалями не обнесла.

Но за всеми памятными датами

Видится главнейшая, одна —

День, когда нас делала солдатами

В смертный бой идущая страна.

Воевали хорошо ли, плохо ли —

Пусть потомки спорят горячо.

Но какую силищу разгрохали,

Развернувшись в полное плечо.

Отдымили старые пожарища.

Отстреляли старые форты.

И давным-давно мои товарищи

В благородной бронзе отлиты.

Смотрят вдаль с тревогою и верою

С городских и сельских площадей.

И летят над ними тучи серые Рериховской стаей лебедей...

Всяко жил — и горестно и весело —

Ветеран стрелкового полка.

Жизнь не очень густо занавесила

Орденами лацкан пиджака.

Но когда немалый путь итожится,

Я твержу, как заповедь, слова: Русь жива,

Все прочее приложится! Главное, солдаты, Русь жива!

КОСТЕР

Родная, снова я кочую.

Как цыгане вдоль Днестре.

Под звездным пологой ночую

У полусонного костра

Его огонь то вдруг затихнет.

Упрячется под угольки.

То на мгновенье сном вспыхнет.

Раскрыв пугливые зрачки.

Прохладный ветер налетает.

Как ястреб машет в два крыла.

Костер горит, и мне хватает

Его веселого тепла.

Речные поймы мглой набухли.

Поры бы спать. Но я не сплю

Как остывающие угли.

Воспоминанья шевелю.

Все дни. все памятные сроки

Хочу вторично пережить

И о любви простые строки

Здесь, в тишине степной, сложить.

Который час. тая волненье,

В густой чащобе слов брожу

Но подходящего сравненья

Никак пока не нахожу.

Вот тихо скрипнули колеса.

Послышалось глухое «тпру».

И человек на мглы белесой

Шагнул решительно к костру.

Достал кисет.

К огню нагнулся

Погрелся. Покурил. Ушел.

И вдруг и сразу встрепенулся:

Сравненье… я его нашел

Пускай оно не ново, может.

Зато другие оно верней.

У нас с любовь с тобой похожа

На чуткий свет степных огней.

Она то полнилась и крепчала.

То — были жни — ив убыль шла

То чуть светилась из-под пепла.

То, набираясь силы, жгла.

Но даже в дни большой разлуки.

Надолго покидали кров.

Не грели зябнувшие руки

Мы на огне чужих костров.

ИЮЛЬ 41-го ГОДА

Нет, вовсе не из уст всеведа-мудреца,

она из уст солдат — та истина звучала:

Чтоб знать, кто победит, не надо ждать конца,

умеющий судить поймет и по началу».

Пылающий июль. Тридцатый день войны.

Все глубже, все наглей фашист вбивает клинья.

В руинах хуторок на берегу Десны.

Просторные дворы, пропахшие полынью.

Разрывы редких мин. Ружейная пальба.

Надсадный плач детей. Тоскливый рев скотины.

На сотни верст горят созревшие хлеба, — ни горше,

ни страшней не видел я картины.

Не утихает бой за лесом в стороне,

густеет черный дым над поймою приречной.

И мечется фашист в бушующем огне,

на факел стал похож мешок его заплечный.

Закрыта жаркой мглой последняя изба,

и солнце в этой мгле едва-едва мигает.

На сотни верст горят созревшие хлеба —

последний страх в себе Россия выжигает.

И плавятся в ночи как свечи тополя,

и слышен орлий крик над потрясенной далью,

от Буга до Десны пропитана земля

и кровью, и бедой, и горькой хлебной палью.

Все впереди еще. Смертельная борьба —

Москва, и Сталинград, и Курск, и штурм Берлина.

Но тот, кто видел их — горящие хлеба,

тот понимал, что Русь вовек необорима.

ДЕРЕВНЯ ЛЮБИЛКИ

Ни дома, ни древа, ни былки.

Лишь черные гнезда костров.

А было в деревне Любилки

без малого двести дворов.

Ах, как здесь когда-то любили,

как ночи здесь песней цвели...

Неделю Любилки бомбили,

покамест дотла не сожгли.

Ах, как здесь гремели когда-то

черниговские соловьи!

Стоим мы, четыре солдата,

и слушаем поскрип бадьи.

Кричу: отзовитесь, Любилки,

стряхните покров немоты,

хоть стон бы услышать бобылки.

споткнуться о взгляд сироты.

Хотя бы дворняжки ворчанье

заставило вздрогнуть на миг...

Но грозное это молчанье

еще не родило свой крик.

Проулок, извилист и пылен,

курится остывшей золой,

да ухает горестно филин

из леса, закрытого мглой.

Еще молчаливо-безлики

летучие толпы теней. И только зрачок повилики

глядит из-под груды камней.

СТАРУХА

ИЗ СЁЛА ВЛАДИМИРСКОГО

Только засветится мглистая хмара,

только петух прокричит в хуторке,

на крутовую тропу Светлояра

бабка выходит со свечкой в руке.

Перекрестит предрассветную рамень,

фартук наденет — мешок из холста.

Робкую свечку пристроит на камень

и поползет от куста до куста.

Сломаны болью бровей полукружья,

черные губы тревожно-сухи.

Требует яростный бог Заветлужья

не отмолить, а отползать грехи.

Ропщут березы столетние глухо.

Им ли чужую беду отвести?

Плача, твердит в исступленье старуха: —

Бог милосердный, прими и прости.

В чем, ты скажи, перед кем согрешила?

Чем и когда прогневила его?

Лишнюю кофту к Успенью пошила,

лишний пирог испекла в Рождество?

В чем же вина твоя, матерь седая?

Разве не ты семерых родила,

недосыпая и недоедая,

в вечных трудах и заботах жила?

Разве не ты на войну провожала

всех семерых со своим стариком?

Разве не ты за вагоном бежала,

черным вослед им махала платком?

Разве не в доме твоем за божницей,

разом полученных в сорок втором,

семь фронтовых похоронок хранится,

схожих по цвету с орлиным пером?

Сорок годов безотзывных минуло,

кануло стаей вороньей во мглу.

Разве ты в чем-то его упрекнула,

разве ты счет предъявила ему?

Кто бы другой не потребовал мщенья,

кто бы другой это вынести смог?

Пусть у тебя, сердобольной, прощенья

просит он, твой несговорчивый бог.

Он, а не ты пусть согнется в поклоне,

белые руки заломит в тоске,

пусть он ползет, обдирая ладони,

след проминая на мокром песке.

Что ты на мир отрешенно-убого

смотришь сквозь жгучие слезы вины?

Волей твоей, а не волею бога

жизнь и надежды всему здесь даны.

Вслушайся в тихие шорохи трав ты,

в песню, что девки ведут на селе.

Выше твоей исстрадавшейся правды

нет и не будет на этой земле.

Не павшим — был я без вести пропавшим.

Нас под Мерсфой немец прищемил.

В сыром бараке, известью пропахшем,

арийских вшей три месяца кормил.

А за бараком зеленело поле,

прохладой и свободою маня...

Среди живых не числился я боле,

и в списках мертвых не было меня.

Я был из тех — в пословице — иголок,

что в стоге не сыскать и семерым.

Ефрейтор из Мангсйма Отто Полак

был дьяволом-хранителем моим.

Я раздружился с человечьей речью,

собачий лай меня сопровождал.

Лишь пятизначный номер на предплечье

мою неповторимость подтверждал.

Как будто жизнь, что билась и гремела

железом на двенадцати фронтах,

меня уже в расчете не имела,

как ржавый штуцер, брошенный в кустах.

Как жаждал я окопной муки прежней.

Как понял я, исхлестанный войной, —

нет ничего страшней и безнадежней

безликости вот этой номерной.

Бежав из плена, встретясь со своими,

я возвратился из небытия.

И первое, что я услышал — «Имя?» —

вновь человеком становился я.

ПРИ ПОСЕЩЕНИИ ВОИНСКОГО КЛАДБИЩА

Надгробий каменные стелы

да трепет Вечного огня_.

Душа от боли онемела,

о Родина, прости меня.

Прости меня, прости, Россия,

что я не пал на той войне,

хоть ветры Дона голосили

в январский полдень и по мне.

А я лежал на поле брани,

на рыхлом мартовском снегу,

от огнестрельной корчась раны,

лицом к врагу, лицом к врагу.

Вблизи донской деревни Лиски

Я был поземкой заметен.

И в убывающие списки

был старшиною занесен.

На склоне берега покатом

лежал, впадая в забытье,

И немец тыкал автоматом

в лицо обмерзлое мое.

Потом по лагерям мотался,

судьбу горчайшую кляня.

Но уцелел, но жить остался.

О Родина, прости меня.

Прости меня, прости, Отчизна,

что я сошел на полпути.

Что только кровью, а не жизнью

я за победу заплатил.

И вот иду, при звуках мерных

седую голову клоня,

средь смертных, а не средь бессмертных.

О Родина, прости меня.

ОДНОПОЛЧАНАМ

Из когорты спасавших.

не из племени богоспасаемых,

ми в ответе за все,

мы с себя не снимаем вины.

И медали звенят —

колокольчики неприкасаемых,

И седины дымят-

остывающий пепел войны.

Нас крестили огнем

в каменистых траншеях над Волгою.

Над могилами сверстников

ломкий шуршит чернобыл.

Мы Победу ковали.

но Победа сегодня оболгана.

Мы державу спасали,

но держава идет на распыл.

Современность беспамятна,

словно сын позабывший родителей.

Рубежи фронтовые

успело песком замести.

Побежденные ныне

обучают как жить победителей.

Офицеры не в моде.

Менеджеры сегодня в чести.

Но у Времени есть

исключений не знавшее правило.

И в сегодняшних бедах

оно подтвержденье нашло:

исчезает бесследно,

что хитрость в наследство оставила,

сохраняется вечно,

что мужество в дом принесло.

Сколько б в эти полвека

нас жизнь не мотало, не маяла.

мы готовы к ответу,

мы с себя не снимаем вины.

И железной травою

на склонах кургана Мамаева

пробивается снова

великая правда войны.

АЛМАЗНЫЙ ФОНД

Редеют ветеранские полки

Их эти годы яростно косили

Все меньше вас, друзья - фронтовики,

алмазный фонд скудеющей России.

Отваге ныне прежней нот цены

Теперь пронырство — главная валюта

Все несуны и грызуны страны

сживают вас и ненавидят люто.

Но если Честь не бросят на торги,

(«проценты выколачивай, родная"),

еще не раз поежатся враги,

былые пораженья вспоминая.

Ведь не боится мужество преград,

еще в пути мы столько их осилим.

Пока светить нам будет Сталинград —

алмазный орден на груди России.

Покуда будет честь у нас в чести,

нам нечего бояться неустойки.

Нас никуда не смогут завести

лукавые прорабы перестройки.

Не лесть льстеца, ни хитрость хитреца

в плен не возьмут вас и но обессилят,

пока мы не растратим до конца

наследственный алмазный фонд России.

ПЯТАЯ ВОЙНА МАРШАЛА ЖУКОВА

Четыре звезды на груди

И слава сто повсеместна,

Четыре войны позади,

А что впереди - неизвестно.

Сидит он за дачным столом

На стуле с чехольцем холщовым,

В лесном Подмосковье гнилом

Упрятан баскаком Хрущевым.

Метель за окошком кружит,

И слепнет окно, промерзая.

А рядом на лавке лежит

И преданно смотрит борзая.

От всех должностей отстранен.

Отставлен от номенклатуры.

С крестьянской серьезностью он

Вычитывает корректуры.

«Москва», «Ленинград», «Сталинград».

Сражается память-воитель.

В шкафу от железных наград

Провис его маршальский китель.

Средь папок, нависших грядой,

Тревогами мира теснимый.

Сидит он, как беркут седой.

Склоняемый, но не склонимый.

ВСПОМИНАЙТЕ!

Россияне, соотчич и,

скорее себя вспоминайте.

Все победы и белы

далеких и близких веков.

Есть нам что вспоминать.

Мы отечество строили, знаете,

больше тысячи лет

до пришествия большевиков.

Вспоминайте себя,

богатырские сказы и были.

Согревайте сознание

памятью отчей земли.

Ведь не все еще корни

садовники счастья срубили.

ведь не все еще храмы

строители счастья снесли.

Пусть живое былое

оплетет омертвевшие души.

как седые руины

оплетает живая лоза.

Прочищайте скорее

пустословьем забитые уши,

разувайте смелее глаза.

Годы мирные вспоминайте

и годы лихие,

когда горе стояло,

как нищенка у дверей.

Мы без нашего прошлого

стали игрушкой стихии,

бурей сорванные с якорей.

Есть в запасе у жизни

и надежда, и вера, и сила.

Только надо очнуться

и снова себя обрести.

Безответность российская,

ты уже башмаки износила,

вспоминайте себя,

чтоб в грядущее смело идти.

Не вес еще предано, не все еще продано.

Не все нажитое пошло с молотка.

Еще остается история Родины,

ее золотой и железный века.

Еще остаются победы Суворова,

походы Олега и распри князей.

Еще не продали орудья авроровы

заморскому спонсору в яичный музей.

Еще полыхают рассветные марена

над солнечным храмом на речке Нерли.

Еще существуют курганы Мамаевы –

твердыни святой, непродажной земли.

Еще не сжигают в Хороге и Нальчике

на сборищах шумных отечества стяг.

Еще охраняют упрямые мальчики

знамена Победы в гвардейских частях.

Еще никакой новоявленный медиум

стереть не сумеет, чем жили вчера.

Еще остаются нетленным наследием

крутые и гордые годы Петра.

Еще отзывается в ночи

осенние старинная песнь на заулках села.

Еще не заглохла дорога к Есенину

дорога к Некрасову не заросла.

Еще не забыты объятия братские,

еще не угасли святые мечты.

Еще но весне на могилы солдатские

кладут полевые живые цветы.

По бросовым ценам не все еще спущено.

Листаем пока не чужой календарь.

За легкой крылаткой бессмертного Пушкина

еще открывается русская даль.

ТАТАРСКИМ ПОЭТАМ

Весна в этом крае такая,

что вес мы пьяны без вина.

Березы, березы Тукая

всю ночь шелестят у окна.

Всю ночь на пустынном причале

сквозь сумеречь гибких ветвей

весеннюю песню печали

свияжский пост соловей.

Поэты просторной Казани.

товарищи, не господа,

нам выпал нелегкий экзамен

в лукавые эти года.

Давайте помянем былое.

столетьям в глаза поглядим,

и доброе вспомним, и злое,

и давнему дань отдадим.

Мы жили, страстям потакая,

и платим за это сполна.

Березы, березы Тукая

всю ночь шелестят у окна.

Кому ж нас хотелось рассорить.

арканом вражды оплести,

навеки Казанку и Сороть

от нашей души отвести?

Четыре столетия длится

история обшей судьбы.

И надо ль нам нынче делиться,

удельные ставить столбы?

Одна у нас память и слава,

и горечь былого одна,

одна у нас с вами Держава,

и Волга одна мам дана.

Казанка журчит, обтекая

крутое плечо валуна.

Березы, березы Тукая

\всю ночь шелестят у окна.

ПРОЩАНЬЕ С ВОЛГОЙ

Вес получается проще простого,

годы сгорели, как сучья в огне.

Дай твоего мне напиться простора

и на твоей покачаться волне.

Дай в луговых балахоновских росах

мне ознобить застарелую жаль.

С нижегородского глянуть откоса

на богатырскую русскую даль.

Рядом раскинулись плесы родные.

Много ль осталось до них мне грести?

Сын твой пути завершает земные,

матушка-Волга, прощай и прости.

Помню я первую встречу с тобою,

день тот июльский под сердцем храню –

небо от залпов зениток рябое,

степь, полыхающую на корню.

И среди этого жгучего ада,

возле взметенной снарядом воды

юные яблони дачного сада

держат свои золотые плоды.

Старый окоп на прибрежье песчаном

белой полынью успел зарасти.

Вот и вернулся я к однополчанам,

матушка-Волга, прощай и прости.

Все, что могли, мы свершили в те годы,

горькую чашу испили до дна.

Нынешних дней роковые невзгоды –

наша беда, но не наша вина.

Здесь мы когда-то суглинок копали.

Вот она, старых могилок гряда,

да, отступать мы порой отступали,

но на измену не шли никогда.

Мы не меняли свои упованья,

были в чести и остались в чести.

Вот к настала пора расставанья.

Матушка-Вол га, иронии и прости!

СЛОВО О РОДИНЕ

О Русь моя! Рассвет над полем

и лет звезды над головой.

И шпили мертвых колоколен

в бетонной заросли живой.

И ветлы старого погоста,

и вихри доменных огней.

Любить тебя. Россия, просто,

но постигать куда трудней.

Сама себе ты приказала

в пути дневать и ночевать.

Не продохнуть твои вокзалы

и сухари не прожевать.

Живешь размашисто и броско,

легко расходуя года,

как будто в возрасте подростка

ты задержалась навсегда.

Всегда вперед, вперед - и только –

ни отступить, ни повернуть.

Во всем дойти до крайней точки

и в темень бездны заглянуть.

И все внови и все впервые.

порыв порыва горячей.

И вес вопросы - мировые,

нам не до местных мелочей.

И вся история - до Рима –

врывается в семейный спор.

О этот русский, несмиримый,

непригнетаемый вихор!

Ни в чем середины ты не знаешь.

и путь не мыслишь ты иным

ты головы не припишешь

под ветром века ледяным.

О Русь моя! Снежок подталый

на землю сеется давно.

В закамском хуторе устало

вприщурку светится окно.

И кони дрогнут у порога.

И в сосняке стучит желна.

Ой, нелегка твоя дорога,

но мне другая не нужна.

НАД СТРАНИЦАМИ ИСТОРИИ

Сколько в ней всего: беды и удали!

Сколько раз лавиной шли враги!

Но хранят и ныне камни Суздаля

Легкий шаг владимирских княгинь.

И поныне плачет песня: «Выдюжи.

Одолей проклятых половчан».

Колокол невидимого Китежа.

По кому звонишь ты по ночам?

Кружит коршун над остылой пригарью.

Степь черна до самой до Суды,

И глазами горестными Игоря

Смотрит Русь из порубежной мглы.

Словно кость, белеет в разнотравий

Черен Чингизханова копья.

Знала ты и славу и бесславие.

Русская история моя!

Все в тебе - и суд и милосердие,

Беспристрастье и страстей игра.

Псы Малюты и ягнята Сергия,

Меч Осляби и верстак Петра.

Жизни не щадили, если стоило.

Шли сквозь ветер огненный и злой.

Сколько раз ты, русская история.

Яростно работала метлой...

Сколько незаметных ты заметила.

Право на бессмертье им дала.

Скольких претендентов на бессмертие

ТЫ в своих архивах погребла.

Дни и годы вымеряла маршами.

Воздавая мертвым и живым.

Рядового возносила в маршалы.

Маршала равняла с рядовым.

Источились плиты древней паперти.

Мертвый прах осел на лопухи.

Но и ныне на валдайской скатерти

Молодо дерутся петухи.

Сквозь окно с плетеною решеткою.

На губах лукавинку гая.

Ты глядишь рязанскою молодкою.

Русская история моя.

С нами дни и светлые и черные,

С нами наши долгие века.

Ни одна страница не зачеркнута.

Ни одна не вырвана строка.

МОИМ РОВЕСНИКАМ

Ровесники,

Фронтовики,

Солдаты!

Великой эпохи последний улов.

Вы ни в чем

Перед

Родиной не виноваты.

Не хмурьте бровей, не вешайте,

други голов.

Ваша связь со временем

Глубже любых Байкалов.

За вашими судьбами

Не годы стоят, а века.

За всех нынешних

Сладкоголосых радикалов

И одного бы нс дал фронтовика.

Пусть изощряются в ловких речах.

Пусть наживают

Политкапиталец.

Мир, как стоял на ваших плечах.

Так и стоит.

Поседевший страдалец.

Все меньше числом фронтовая семья.

Былое дымится,

Как рана сквозная.

Как вы постарели.

Фронтовые друзья.

Но подвиги ваши

Старенья не знают.

Рассказы о ваших делах на воине

Будут читаться как новые веды.

На четыре столетья хватит стране

Золотого запаса Победы.

Вы теперь вроде тех оренбургских орлов.

Что записаны

В книгу скудеющей жизни.

Не хмурьте бровей, не вешайте, други. голов.

Вы не старость державы.

Вы - гордость Отчизны.

Две вдовушки спорят в лесной стороне:

- Мой в сорок четвертом погиб на войне

- А мой в сорок пятом в якутской тайге

в бараке замерз, в семидневной пурге.

Две матери спорт в лесной стороне:

- Мой старший убит на афганской воине

- А мой с чернобыльским сражался огнем.

ни слуху ни послуху больше о нем.

Две бабушки спорят в лесной стороне:

- Moй внучек-десантник убит в Фергане

- А мой морячок - ой как время бежит,

уж год, как на дне океана лежит.

О Русь вековая, звезда нал вербой.

и кто наградил тебя этой судьбой,

кто отдал тебя этим жгучим страстям.

что время свое узнаешь по смертям?

МАТЕРИНСКОЕ ОКНО

Истомила душу нехоть.

Не плуг слова с пера,

Значит, к матери поехали.

Подошла опять пора.

Собирай, жена, в дорогу.

Не ропщи, не на войну.

К материнскому порогу.

В материнскую страну.

До свиданья, домочадцы!

Мне пока ее дано

Это счастье - постучаться

В материнское окно.

Это счастье - постучаться

И предвечерний добрый час.

Это счастье - облучаться

Светом, льющимся из глаз.

Вот они. темны и тихи.

Приозерные леса.

Поле белое гречихи,

Поле желтое овса.

Изволок крутой дороги.

Две березы на бугре.

Догнивающие дрот

На запушенном дворе.

Вот метнулся кто-то в доме.

Кто-то охнул: «Отвори!»

Вот стоит она в проеме

Робко скрипнувшей двери.

Ожиданьем этой встречи

Столько лет она жила.

Тяжело легли на плечи

Черной шали два крыла.

Два крыла валдайской шали

Чуть колышутся в тиши

Все тревоги и печали

Отлетают от души.

Холодок течет в низины.

Голубь стонет под стрехой

Мать сыновние седины

Глади сухонькой рукой.

Будем слушать рокот речки,

Звуки птичьей суеты,

На березовом крылечке

Посидим до темноты.

Посидим да помечтаем

Под шуршание ветвей.

Осторожно полистаем

Книгу памяти своей.

Не коснемся старой боли.

Чтоб покоя не зорить.

Только небо, только поле

Будут с нами говорить.

Только веток колыханье.

Ветром пригнутых к земле.

Только Родины дыханье

Будет слышаться во мгле.

Вес пришлось испытать на войне:

счастье боя и тяготы плена.

Как по беглой мишени, по мне

Конвоиры стреляли с колена.

В намять врезаны ночь и гроза,

просверк молнии, тревожен и ярок,

и слепые от злобы глаза

караульных немецких овчарок.

Нет, из сердца не вытравить мне.

Как терял я последние силы,

как река на высокой волне

от погони меня уносила.

Плавни скрыли меня в камышах.

от ищеек надежно упрятав.

До сих пор еще стынет в ушах

та смертельная дробь автоматов.

Как звереныш в таежном долу,

с листьев слизывал капли росы я;

сквозь ночей непроглядную мглу

продирался к тебе я, Россия.

Синим стеклышком вспыхнул Донец.

Здравствуй, Родина! Снова мы вместе.

Он вернулся, твой русый юнец,

твой солдат, пропадавший без вести.

Тень тревоги легла меж бровей,

горький шрам прочертил переносье.

Он не жалости просит твоей –

твоего он Оружия просит.

ВОЗВРАЩЕНИЕ С ВОЙНЫ

С войны я в июле вернулся домой,

в места моих подвигов детских.

Не с полным баулом, а с тошен сумой,

без всяких трофеев немецких.

За речкой Усенкой цвели клевера,

но выгону козы бродили

Меньшие братишки и Райка-сестра

с опаской ко мне подходили.

Умыл я лицо родниковой водой,

пригладил вихор запыленный.

-Витянька, сыночек, да ты же седой! –

воскликнула мать удивленно.

И вот уже гости сидят за столом.

С калиной пирог уминают.

И все, как один, о недавнем былом

с веселой слезой вспоминают.

И кто-то кому-то твердит: «Помолчи!».

И спор уже вспыхнул скандальный.

И солнце кладет золотые лучи

на китель на мой безмедальный.

Клянет «распроклятую эту войну»

Хмельной инвалид одноногий.

А мать догадалась, что был я в плену.

и смотрит на сына с тревогой.

Сосед-украинец кричит мне: «Герой!

Почто, лейтенант, зажурился?»

А шел мне в ту пору лишь двадцать второй.

и я еще даже не брился.

Вживаясь в забытый домашний уют.

скрестил я усталые руки

и слушал, как женщины тихо поют

старинный романс о разлуке.

СОЛДАТСКОЕ СЧАСТЬЕ

Солдатское счастье?

А что это такое'.

Друзья обо мне говорят:

«Человек со счастливой судьбой».

А почему бы и нет!

Тысячи пуль мимо меня просвистели,

II только одна обожгла мне предплечье.

И сто городов я въезжал туристом и гостем.

II только в десять городов с боями входил солдатом.

Шестьдесят зим я прозимовал в благоустроенной

квартире,

И только три зимы промерз в окопной землянке.

Девяносто раз я был под весенним ливнем

И только девять раз под немецкими бомбами.

В сорока реках я омыл свое грешное тело

И только четыре реки форсировал с боем.

Девятьсот дней я провел в санаториях и домах творчества.

И только девяносто дней - в лагере военнопленных.

Четыреста раз я бывал на пирах и банкетах,

И только четырнадцать раз на допросах в СМЕРШе.

Пятьсот раз меня водили на экскурсии и демонстрации,

И только одни раз водили меня на расстрел.

Пятнадцать лет я просидел в номенклатурных кабинетах,

И только пятнадцать дней - в лагерной одиночке.

Шесть раз меня принимали в партию,

И только один раз исключали, да и то по ошибке.

Сколько раз друзья величали меня известным,

И только один раз я был назван пропавшим без вести.

Миллион шансов был у меня погибнуть на фронте.

И только один шанс - выжить и победить.

И я выжил.,

И я победил...

Человек со счастливой судьбой.

ВНУК ПОЛИТРУКА

Приехал он ко мне издалека.

малец, видать, решительный и хваткий,

внук друга моего - политрука,

погибшего в бою под Ольховаткой.

Берет быка он сразу за рога,

летит он к цели яростным наметом: -

А правда, роту целую врага

под Харьковом скосил он пулеметом?

Для паренька те давние года

лишь пьедестал загадочному деду.

Он родился в тот самый год,

когда в тридцатый раз отметили Победу.

Он распаляет юные мечты,

он все плюсует к той победной дате.

угадывая дедовы черты

едва ль не в каждом бронзовом солдате.

Зачем ему подробности войны,

суровый быт задымленной землянки,

связного храп, ворчанье старшины,

болотный запах сохнущей портянки.

Что для него какой-то третий взвод,

в гнилой трясине дрогнущий ночами.

Великое не в частностях живет

Бессмертное красно не мелочами.

Ты. реализм, сегодня помолчи,

на время я тебя лишаю слова.

Романтики высокие ключи

пусть бьют из рощи каменной былого.

Пусть встанут вновь окопные друзья,

изваяны из ярости и муки.

такие, чтоб немели сыновья,

такие, чтоб завидовали внуки.

ОТКРЫТИЕ

Нас именем России

В атаки поднимали.

Но если б нас спросили:

Что про нее мы знали?

Две-три ее деревни.

Да городок поглуше,

Да сказку о царевне.

Да песню о Катюше.

Сведенные в ливший

Крестьянские парнишки.

Мы всю Россию видели

Покуда только в книжке.

Там на одной странице

Сумели уместиться

И вес ее столицы.

И все се границы.

Россия ж настоящая

Лежала за окопами –

С неведомыми чашами,

С нехожеными тропами.

С московским многолюдьем,

С уральским многотрубьем,

С Полесьем и тайгою,

С весельем и тоскою.

Сначала мы спасли ее,

В бою отвоевали.

И только после этого Россию открывали.

ПРОПАВШИЕ БЕЗ ВЕСТИ -

Недолго побыли они на войне.

Их подвиг в одном умещается дне.

На тихой реке у песчаных плесов

врага задержали на восемь часов.

Зарыли их в era от окопа шагах.

Лубок в изголовье. Березка в ногах.

Живые клялись возвратиться сюда.

когда от России отхлынет беда.

Но скоро следы их метель замела.

«Пропали без вести». — отписка пришла.

В тех яростных годах, в тех днях боевых

Их нет среди мертвых и нет средь живых.

Их хочет отныне на все времена

без вести пропавшими числить война...

Безвестье, закрой свою хищную пасть,

отвага и стойкость не могут пропасть.

Их подвиг солдатский ничем не замеси..

Победа — их слава, их вечная весть.

Притерпелись мы к цифрам

и выкладкам этим.

Округляем потери

привычно и грубо.

Но порою пронзит

ее острое жало.

Поколенье родившихся

в двадцать третьем

словно роща

после сплошною поруби.

поколенье родившихся

в двадцать третьем –

словно город

после большого пожара.

Нет в Европе

такого местечка, наверно,

где б гранит обелисков

не выровнял строй.

Кто сочтет пирамидки

стандартные эти,

на которых фамилии полустерты

и видны только даты -

бесстрастные даты -

пограничные вехи

ЖИЗНИ простой:

«Имярек(й)».

«имярек(й)».

«имярек (й)»,

«имярекй)»,

«имярекй)»,

«имярекй)»...

Я живу средь живых.

а душа моя ропщет

и как будто торопит:

«К своим-то скоро ты?»

Ведь я из этой

порубленной рощи.

ведь я из этого

сожженного города.

Суди их

мяте ли,

суди их строже ли,

перед грядущим

стоят они

смелые.

Меньше всех

они в жизни прожили,

больше всех

они в жизни сделали.

ЧИСТАЯ БИОГРАФИЯ

Вот биография солдата,

Пускай в нее вглядятся те.

Кто сомневался хоть когда-то

В ее отменной чистоте.

Пусть бросят тешиться в придирках

И пятна всякие искать.

Когда увидят, в скольких стирках

Ей на войне пришлось бывать.

Не мылким мылом, но присловью.

Снабжал которым старшина, -

За Родину пролитой кровью

Ей возвращалась белизна.

Ядреный спирт солдатских чарок

Не прочистил изнутри.

Ее хранили от помарок

Партийные секретари.

От ран смертельных угасала.

Как на крутом ветру костер.

И в медсанбатах воскресала

От милосердия сестер.

Ее на прочность испытали

Фашисты в кельнских лагерях.

Ее заботливо латали

В прифронтовых госпиталях.

Солдатский долг исполнив свято.

Я утверждаю неспроста,

Что биография солдата.

Как слезы детские, чиста.