Отец Павел

ОТЕЦ ПАВЕЛ

Зимним, длинным вечером, в маленькой холостяцкой комнатке, полной та­бачного дыма, сидело трое холостяков. Двое из них горячо спори­ли о религии, тре­тий слушал их спор, пуская колечки дыма и улы­бался.

-Я так ненавижу попов, что и выразить не могу. Пойми, все они имеют хоть и небольшое образование, это я говорю про деревенских попов, так-как я сам из деревни, а взять высшую епар­хию, так там люди окончившие духовную академию. Все они знают, что они обманывают народ и всё же обирают его во имя Бога, живут па­разитической жизнью. Ну, разве это не подло? Мне ненавистен ка­питалист, но я считаю, что он лучше попа. Этот хоть эксплуатирует людей ради прибыли - всё же даёт работу людям, тем самым участвует в развитии национального дохода, а эти ду­рачат людей, засоряют народу мозги разной чушью. Сами не верят и обирают народ за его простоту.

-Володя, ты отклонился от спора. Я же не говорю, что попы не обирают свою паству, что религия нам нужна, а я говорю, что христианство сыграло свою по­ложительную роль в истории челове­чества. Да и у нас в России церква сыграла поло­жительную роль в объединении страны. Во время татарского ига она помогала князьям деньгами. А знаешь ли, какую роль сыграла в своё время Троице-Сергиева лавра? Религия - переходящая ступень человечес­кого развития, чем образованней будет чело­веческое общество, тем меньше места для религии, и она сама отомрёт, без всякого на то гонения. И обратившись к третьему, не вступающему в спор, спросил:

-Прав я, Алексей Васильевич?

-Прав-то прав, да если не будем вскрывать её ложь среди молодёжи, то она долго продержится в умах юнцов. Бороться с этим надо культурно, выдержанно и без всяких заскоков. А в общем эти споры как-то надоедают, хороши они на дис­путе, а в такой обста­новке только отвлекают нас от преферанса. Давайте сыграем ещё пульку.

-Мне игра надоела, - возразил Володя, слесарь авторемонт­ной мастерской, - а идти домой рановато. Ты Алексей Васильевич рассказал нам что-нибудь из своей жизни. Ты постарше нас, побольше видал в жизни, а мы послушаем.

-Я и сам послушал бы, если б кто-нибудь из вас расска­зал о своих пере­живаниях, интересных днях на отрезке какого ни будь времени своей жизни.

-Что ж мы можем рассказать, - возразил Петро, токарь того же предпри­я­тия, - на фронте не были, в других городах тоже не побывали, нам и рассказать то не о чем. ­евич ты что-нибудь.

-Что ж вам рассказать…? Поскольку у вас был спор о попах, пожалуй, рас­скажу вам об одном попе бессребренике.

-Это что-нибудь из анекдота? - Спросил Володя.

-Нет. Это не анекдот, а быль. Я расскажу об одном очень мною уважае­мом священнике, к которому я, да не только я, но и весь приход относился с боль­шим уважением.

-Интересно. Заядлый атеист относится с уважением к попу.

-Подожди Володя, - перебил товарища Петро, - пусть он рас­скажет нам про этого попа, а мы послушаем. Расскажи Алексей Ва­сильевич.

-Говорить, надо начинать с моего детства, с ним связаны мои личные вспо­минания, а это долго и едва ль хватит у вас на это терпения.

-Ничего, - ответил с улыбкой Володя, - мы наберёмся терпе­ния и прослу­шаем сказку до конца.

-Это не сказка, а я уже сказал - быль. Сказки нужны малень­ким, а вы уже взрослые люди и я не собираюсь пичкать вас сказка­ми.

-Это я так в шутку. Ты уж извини Алексей Васильевич, я и надеюсь Петро, послушаем со вниманием.

-Если так, извольте! У нас в селе, где я родился, было два попа. Один ста­ренький, небольшого росту, с реденькими с проседью волосами, с глубокими морщи­нами на лице и лбу, звали его отец Павел. Вне церковной службы ходил он по селу в выцветшей потёртой ками­лавке такой же выцветшей и вытертой рясе. Разговор его был с выкриком, литургию он служил также с выкриком и как будто всегда торо­пился. Благодаря его небольшого росту прихожане прозвали - маленьким батюшкой.

Второй поп - выше среднего росту, с гордой осанкой, гордый в обра­щении с прихожанами, к тому же ужасный скряга. Звали его отец Николай, а за глаза, в про­тивоположность отцу Павлу - большой поп. Поскольку было два попа, то и приход был разделён на две сферы влияния, такие-то деревни обслуживает маленький поп, такие-то большой.

Наше село большое. Для попов самое доходное, а поэтому оно было разделено между священниками, от такого-то хозяйства до такого-то имел право обслуживать тот поп, за которыми оно числилось. Хоронить, крестить, венчать и вообще исправлять разные требы, крестьяне могли только у того попа за которым числилось, данное хозяйство.

Большой поп был бездетным и, казалось, на что ему так много нужно на пропитание. Жил он в большом, крытом железом, церковном доме, за квартиру не платил, дрова ему прихожане привозили бесплатно, имел около дома большой сад, имел корову, сена на неё ему накашивали на его угодьях прихожане бесплатно. Но, этому скряге всего этого было мало, ему нужны деньги и деньги.

Когда в день, какого либо праздника: Пасхи ли, Рождества ли, или во имя престола церковного, попы ходили по домам, (если можно так выразиться - свои вотчины) с молебном. У большого попа были такие прихожане, - запирали свой дом и уходили куда-нибудь, или же вешали замок на дверь, проходили в ворота и отсиживались дома пока не пройдёт мимо поп. Одних заставляло делать это бедность, дру­гих ненависть к попу.

За молебен на дому полагалось платить десять копеек, лично попу. Церковный староста ходит с попом, ему положено дать буханку хлеба (которая пойдёт у попа на корм скоту), у старосты кружка - надо сколько-нибудь копеек положить в неё на храм божий (на его расходы: покупка дров на отопление зимой, на свечи, на масло, на утварь и прочие расходы). Вторая кружка на обновление храма Господня. Третья - на всех святых и скорбящих радостей. Всё это подумаете вы, копейки. Надо перенестись мыслью в эконо­мику того времени. Картошка на рынке стоила пятьдесят копеек мешок, а точнее копейка килограмм, если сделать расчёт в теперешнем исчислении.

Если отец Николай приходил во время праздника в дом служить молебен и вы ему вместо десяти копеек дали восемь, он садился на лавку или на табурет и посылал хозяина дома достать, где ни-будь, хотя бы у соседа, недостающие две копейки и заплатить ему полностью. Если же у вас не оказалось подходящей мелочи, и вы да­ли ему вместо гривенника - пятиалтынный или двугривенный, то он клал в карман и, не давая сдачи вежливо говорил:

-Спасибо.

Отец Павел, или как его называли в народе - маленький батюшка, был противоположностью большому попу. Если у домохозяина нет денег, он и так даром отслужит. Иная вдова, как только переступит поп порог, говорит:

-Батюшка, у меня денег всего пять копеек, и платить-то нечем.

-Ладно, ладно, - называя её по имени, - я и так отслужу.

-Бог бедных любит. Помолимся всевышнему.

Начинает служить. Уходя он и пятачка не берёт. Если вы дали ему не гривенник, а пятиалтынный, он лезет в карман за сдачей. Ему говорят:

-Не надо батюшка, берите весь...

-Зачем же брать лишнее, - отвечает он.

-Вам деньги даром не достаются.

Кладёт на стол сдачу и уходит. Были иногда и такие случаи: крестьянин его прихода собирается женить сына, а за венчанье платить нечем. Идёт к попу на дом. Снимает свой головной убор, подходит к нему под благословенье, целует руку, мнёт свою фуражку, мнётся с ноги на ногу и говорит:

-Батюшка, сына женить хочу!

- Что ж, хорошее дело, в семье работница прибавится. , неплохо.

-Батюшка, сами знаем что неплохо. Во-первых-года подо­шли, не заболтался бы парень, да и работница действительно нужна. Нуждишка одолела, отец Павел, а свадьба дорого стоит. Гостей много, на всех надо приготовить. Напоить, накормить и винца купить, закус­ки приготовить. На всё это большой расход, а год-то нынешний, сами знаете - плохой овёс и картошка не в цене, а иначе и продать-то нечего. Есть лишний барашек, да и того оставил на закуску к свадь­бе, — заискивающе просит:

-Батюшка, подождите пожалуйста, брать за венчанье. Поправлюсь, отдам.

-Что беспокоишься, - отвечает отец Павел, - делайте своё дело, а о деньгах меньше всего беспокойся. Будут деньги, отдашь,- спасибо, а не отдашь - Христос с тобой.

До приезда в приход отца Николая, за венчанье, (по установке причта) брали два рубля, а с его приездом - три рубля. Отец Павел брал, смотря по состоянию, - и за рубль обвенчает. За это его ненавидел церковный причт и больше всего отец Николай, хотя отец Павел из его сектора никого не венчал, венчал отец Павел почти всегда без псаломщика. В большинстве случаев ему подпевал один из сель­ских парней, которому хозяин свадьбы давал на полбутылки водки двадцать копеек, или же подносил после венчания два стакана вина и тот выпивал их подряд залпом, закусывая коркой хлеба, а то и просто проведет по губам рукавом и, улыбнувшись, скажет: "Премного Вами благодарен".

Если в крестьянской семье народился ребёнок и глава семьи идёт к отцу Николаю с просьбой: окрестить. Тот сразу задаёт вопрос:

- А деньги есть?- иначе он ни крестить, ни хоронить не будет. К отцу Павлу не пойдёшь - хозяйство приписано к отцу Нико­лай, а поэтому покорись и никуда не ходи. Часто можно было слышать разговоры:

-Какое вам счастье, вы у маленького батюшки…! И почти всегда один и тот же ответ:

-Говорят, ваш собирается уезжать, ему не нравиться приход. Может быть, и у вас будет такой.

-Жди его долгогривого чёрта. Давно собирается да никак не уедет. Посмотришь на его харю, лопнуть хочет или кирпи­ча просит. И всё ему мало. Живут вдвоём с попадьей, детей нет, а всё жадничает. Наверно бездетностью его Бога наказал, а то бы он со своей жадностью сумасшедшим был.

По нашей местности каждое лето, в самую страдную пору, ходили мо­нахи из монастырей. Первая из Троице-Сергиевой лавры, с ликом преподобного Сергия Радонежского чудотворца, А через некоторое время выходила в путешествие другая икона из соседнего Кирилло-Мефодьевского мона­стыря с изображением святых Кирилла и Мефодия. Перед приходом иконы, предупреждённые жители села, бросали полевые работы, наряжались в свои лучшие платья и по звону колокола шли встречать её за деревню. Принесшие икону из соседней деревни останавливались около села, служили молебен, целовали её лик и уходили обратно. Наши брали и несли к себе.

В один из таких летних дней, вечером, к нам принесли икону Кирилло-Мефодиевского монастыря. Монахи, сопровождающие её, пели божест­венные псалмы, им подпевали все присутствующие: "Спаси Господи, люди твое и благослови достояние твоё…" Уныло, но стройно выделялись женские дисконты под монотонный равномерный звон большого колокола. От торжественно исполня­емых божественных песен, в мою детскую Душу вливалась благоговей­ная торжественность. Идя с ними, я тоже тянул, улавливая слова молитвы, которой я ещё не знал. Вся процессия направилась к церкви, чтоб в ней поставить на ночь икону. Церква была под замком.

С противоположной стороны церкви, сойдя с крыльца своего дома, вышел отец Николай. Неторопливой походкой, подойдя к церкви, объя­вил монахам, чтоб несли икону куда угодно, а в церкви её не поста­вят и в селе служить им он не разрешает.

Начался спор. Православные волновались. Пока происходили прере­кания с попом Николаем, кто-то успел сбегать к отцу Павлу. Я стоял с толпой мальчиков и наблюдал эту сцену. Сзади на мою голову легла рука. Я обернулся, то был сосед Иван.

-Алёшка, - сказал он мне внушительно, - сейчас же иди домой, уже роса ложиться, холодно, а ты разутый, без картуза, в одной ру­башке. Прозябнешь, будешь хворать. Я взял его руку обоими руками и, прижавшись к нему, спросил:

-Дядя Иван, что ж они не пускаю Бога в церкву?

-Слышишь, - ответил сосед, - этот долгогривый требует с монахов какие-то деньги, не отданные в прошлом году. Пришёл отец Павел со связкой ключей. Поп Николай стал упрекать его, требовать, чтоб тот не отпирал церкву.

-Брось отец Николай Бога гневить и людей смешить,- ответил ему отец Павел, отпирая церкву.

-Всё бы тебе деньги....

-Ах, Бог мой! До чего доводит алчность. Они в грехе, они и в ответе.

-Дядя Иван, хорошо, что ключи были у маленького батюшки, а не у большого.

-Большой ни за чтобы не отпер, - проговорил я скороговоркой, обращаясь к соседу.

-У них ключи у обоих есть, но маленький поп старше по чину попа Николая, он протоиерей.

-А что такое протоиерей? - спросил а.

-Протоиерей, - немного подумав, ответил сосед. - Ну, вот вро­де как у нас староста. Но очевидно поняв, что ответ неудачный, сердито добавил, - будешь боль­шой, тогда узнаешь. Бывает ведь, легче с умным спорить, чем глупому отвечать. Дома я долго не мог заснуть, всё не мог никак разобраться в создавшемся положении... В моей голове один за другим вставали вопросы? как же так! Не пустить Бога в его же дом... странно. Мне представлялась церква - божий дом, где мы молимся ему, и где он нас лучше видит и слышит, Каким нехорошим представлялся большой поп. После обедни проповедует с амвона, чтоб мы боялись Бога, сам же его не боится.

Я рос среди набожных родителей. С детства мне мать внушала страх божий. Врать не надо - грешно, Бог этого не любит и может наказать. Я видел детей моего возраста, которые ходили под окнами и просили милостыню. Мне говорили: почитай старших, не будешь по­читать, Бог разгневается и накажет тебя, умрёт мать, и ты бу­дешь сирота. Будешь ходить под окнами просить милостыню, будешь мёрзнуть на холоде, пока кто-нибудь не сжалиться над тобой и не возьмёт к себе на ночь. Не будет у тебя тёплой одежонки и сапож­ков. Даст тебе кто-нибудь опорочки или лапоточки и будешь в них ходить зимой. Воровать нельзя - грешно, может рука отсохнуть. Попов я вообще боялся. Говорили: если попадёт навстречу поп, то это плохо. Не к добру, и а как увижу попа-бегу как угорелый: куда-нибудь скрыться.

Как не любил я попов, а знакомиться с отцом Павлом мне всё ж пришлось. Был канун Пасхи, от обжорной масленицы семь недель до Пасхи, у православных хри­стиан называется великим постом, в это время, почти ежедневно совершаются обедни, а по вечерам, большой колокол монотонно и уныло благовестит к вечерне. За эти семь недель, православным христианам не полагалось есть скоромного, т. е. мяса, молока, яиц. Рыба и та разрешалась в определённые дни. В эти дни поста ве­рующий люд шёл к попам на исповедь, выкладывай перед ними грехи, накопившиеся за год.

В один из таких великопостных дней, мать дала мне копеечную свечку и ска­зала: тебе уж семь лет и ты стал большой, так теперь сам от­вечай за свои грехи. Послала меня на исповедь к отцу Павлу, наказала строго на строго, чтоб он не спросил на исповеди отвечай: - грешен батюшка.

Войдя в церкву, я увидел две очереди. В левой стороне, на клиросе принимал своих прихожан отец Павел, на правой - отец Николай. Очередь была небольшая, человек двадцать, но и не привык подолгу стоять на одном месте, чувствовал усталость ног, а отойти боялся потерять очередь.

Когда подошла моя очередь, я направился на клирос, где принимал исповедующихся отец Павел. Подойди к священнику, подал ему свечку. Тот положил её на аналой, где лежал крест с распятием Христа.

-Как тебя зовут - спросил священник. Я приготовился отвечать: "гре­шен батюшка", здесь чувствую, такой от­вет не подходит, отвечаю.

-Алёшка! — Сколько тебе лет?

–Семь. Скоро будет восемь. Осенью в школу пойду.

-Чей ты?

Я сказал фамилию.

-А-а, - протяжно произнёс священник, - Авдотьин.

-Ну как Алёшка, слушаешься своих родителей? Догадываюсь, что мне надо говорить, как учила мать. Отвечаю:

-Грешен батюшка!

-Врёшь частенько?

-Грешен батюшка!

-А зачем же ты врёшь?

-Когда вру, а когда и правду говорю.

-Когда же ты врёшь и когда правду говоришь?

-Тогда вру, когда знаю, если скажу правду, меня побьют!

-Значит, ты правду говоришь, когда тебе нечего бояться?

—Да. Когда я знаю, что скажу правду, и меня не побьют.

-Кто ж тебя больше бьёт?

-Мамка.

-Отец бьёт?

-Нет. Тятька только обещает. Говорит: вот погоди сорванец, скоро в школу пойдёшь. Будешь плохо учиться, я велю учителю, чтоб он тебя почаще за уши драп, да на колени ставил. А если и это не поможет, то я тебе дома, как приеду, буду да­вать баню. Баловать - то горазд, как-то учиться будешь. Глаза отца Павла заулыба­лись.

-Учиться тебе хочется?

-Нет. Боюсь, мне от тятьки попадать будет. Здесь у отца Павла улыбка заиг­рала не только в глазах, но и на губах и щеках.

-Кляузничаешь про товарищей?

-Я мало кляузничаю. Вот сестра, так та всегда кляузничает про меня.

-Молитвы знаешь?

-Знаю.

-Какие?

-Отче наш и верую.

-Кто тебя учил?

-Мамка.

-А ну прочти!

Я так поспешно начал читать молитву, точно строчил из пулемёта, а вернее выразиться – взахлёб.

-Молодец! Молодец! - остановил меня отец Павел.— Нагнись, я тебя перекрещу. Теперь ступай!

Дома мена мать стала раскрашивать, как я исповедался. Я рассказал всё дословно, по порядку. Как подходил и как боялся попа. Рассказал, что он меня спрашивал и что я ему отвечал. Как под конец прочёл ему молитву "отче наш", поп похвалил. Сестра и мать переглянулись и засмеялись.

-Говоришь, попу пожаловался, что мать обижает тебя? Мать взяла меня ласково за ухо и, улыбаясь тихо потрепала, при­говаривая:

-А кляузничать нельзя, это тоже грех. Я тебя на про­шлой неделе скоромным накормила, а ты на меня жалуешься. Ах, ты, неблагодарный.

Неделю тому назад, мать сбивала из сметаны масло. Когда пахта отделилась и жиры превратились в ком масла, а стоял и с завистью смотрел на масло. Меня соблазнил не только вид его, но и запах.

-Что поесть хочешь? - спросила мать.

-Да, - тихо ответил а.

Мать колебалась, потом встала, взяла ломоть хлеба, густо намазала его маслом и подала мне.

-Грех, - говорю я, мотая головой,- великий пост.

-Что ж с тобой поделаешь, уж я за тебя отвечу перед Богом.

-Не надо, - произнёс я тихо, - Бог в огонь посадит.

-Бери, бери. Я скоро пойду на исповедь, расскажу маленькому батюшке, и он меня простит.

Я взял ломоть хлеба и съел. Когда мать напомнила мне это, я запла­кал и с выкриком стал оправдываться:

-А как же мне отвечать! Значит и попу надо врать!

Летом меня записали в школу, в один из августовских воскресных дней, мы подрались у церкви с ребятами другой школы нашего цер­ковного прихода, где преподавал отец Николай. Кто-то из родителей, пожаловались отцу Павлу, что его школьники дерутся, а по этому ребятам бунятинской школы нельзя посещать по праздникам церкву. С первого сентября ст./ст. начались школьные занятие, а через неделю учитель сообщил нам, что в понедельник и пятницу, два раза в неделю, к нам будет приходить отец Павел, будем с ним с утра и до обеда заниматься законом божьим. Завтра пятница и он придёт к девяти часам, мы при входе его в класс должны встать и поздо­роваться с ним.

На другой день, как только вошёл священник, мы все вскочили со своих мест и закричали вразнобой:

-Здравствуйте батюшка! здравствуйте! Здравствуйте батюшка!

-Здравствуйте дети, - ответил он. - Хватит шуметь! Сади­тесь.

Пододвинул ближе к столу стоявший у классной доске стул, стал развязывать красный кушак, которым была подпоясана его ряса. Сел на стул, вынул из кармана записку, начал читать её и спра­шивать.

-Чернов есть?

-Есть! - Кричали мы всей школой. - Соболев?

-Есть! Есть! – Кричали мы, надрываясь радостными детски­ми голосами. Никто не знал, зачем это он вычитывает. Последним выкликнул и мою фамилию.

-Есть! Есть!- отвечали школьники. Я притих и насторожился. Что-то недоброе предвещала эта запись на бумажке. Старшие, может и догадывались, а мы новички бессмысленно кричали больше всех. Чернов, как наиболее старший третьеклассник, был первым вызван священником. Отец Павел заставил держать кушак: стал вить из кушака верёвку. В это время допрашивал, из-за чего подрались во время обедни у церкви со школьниками Бунятинской школы. Как только кушак был превращен в верёвку, велел Чернову лечь спи­ной к верху, и началась очередная экзекуция. Выкликнутые подходили, ложились, получали причитающиеся удары, уходили на свои места. Для школьников, и в особенности для новичков, это было интересно. Шум, радостные выкрики доносились с парт. Наконец очередь дошла и до меня, я был единственный первоклассник участник драки. Когда подошёл к отцу Павлу, тот спросил:

-И ты Алёшка дрался?

-Да, - ответил я с дрожью в голосе.

-Ложись! - скомандовал священник. Получив причитающуюся мзду, я встал и пошёл на своё место, отец Павел стал развязывать кушак. Проходя мимо передних парт, где си­дели девочки, я услышал, как некоторые из них злорадно выкрикивали:

-Здорово попало! Так тебе и надо!

- А мне и не больно! - ответил я.

-Батюшка, батюшка, - закричали на разные голоса девоч­ки, - он говорит ему не больно!

-Говорит не больно? - Спросил священник, - а ну вернись, я добавлю.

Я уцепился за парту и плача говорил:

-Батюшка, мне больно!

Несколько доброжелательных рук, в кавычках, оттаскивали меня от парты и никак не могли оторвать.

-Пустите, пустите его, он сам подойдет! - произнёс священник. Мои доброжелатели оставили меня. Я перестал плакать и пошёл

к отцу Павлу.

-Я только что развязал кушак, придётся снова вить.

-Держи! - Протянул мне кушак. Я стал держать, а он вить.

-Говоришь не больно?

-Нет больно, - ответил я. Отец Павел и сам знал, что не больно. Бил он меня с жалостью.

-А как же ты сказал, что не больно?

-Я так, соврал.

-Зачем соврал?

-Просто похвалиться.

-Батюшка, батюшка, побольней ему, он нас колотит! - закри­чали девочки.

Я признаться девочек не любил и дрался с ними.

-Слышишь, на тебя жалуются.

-Как же батюшка их не колотить. Зачем они кляузничают. Ведь это тоже грех!- С жаром ответил я. Отец Павел улыбнулся.

-Вот, например, - продолжал я,- позавчера я нечаянно оп­рокинул ведро с помоями и меня учитель за это оставил без обеда, а мне дали кусок хлеба, я и съел, а они пожаловались. Ну как их не колотить.

-Кто тебе дал хлеба? - Спросил священник. Я покраснел. Понял, что выдаю товарища и неуклюже ответил.

-Я сам взял.

Отец Павел понял, что я вывёртываюсь, лишь бы не выдать товарища, с улыбкой спросил.

-Где ты взял? - У себя в кармане. - Что ж ты знал, что тебя оставят без обеда.

-Нет. Я всегда беру на всякий случай.

-Батюшка, батюшка, он врёт, ему Васька Хазиков дал, - загал­дели девочки.

-Ну как же батюшка их не колотить, - говорил я плача,- ей-бо­гу отколочу.

Священник ласково посмотрел на меня и как бы угрожающе заговорил.

-Ах ты, Аника воин, придётся тебе ещё раз лишний добавить!- И обратившись к классу сказал:

-Не шумите! он прав. Кляузничать нехорошо! Разве можно кляузничать про товарищей! Это подло! Учтите дети, я кляузников не люблю и буду их наказывать. В классе притихли.

-А ты, Аника воин, - обратился он ко мне, - ложись, а тебя поучу.

Я лёг. Священник начал наносить мне удары, отсчитывая

-Раз, два, три, - бил тихо, нарочно прикрякивая, как будто стегает изо всех сил, - четыре, пять. Ну, хватит. Ступай на место! Когда я проходил мимо девочек, те злорадствовали и шипели:

-Здорово попало! Так тебе и надо! Я не вытерпел и назло им ответил. - А мне и не больно!

-Батюшка, батюшка, - загалдели девчонки, - а он опять гово­рит ему не больно!

-Что же с ним поделаешь, - ответил священник, - коли у него спина деревянная, хватит! Пора заниматься! И так начались наши занятия.

В этот день, после школьных занятий, я шёл домой в угнетённом настроении. Войдя в дом, забросил сумку с книжками в угол под лавку и полез на печку.

-Что опять с кем-нибудь подрался? - спросила сестра. Я ни­чего не ответил. Вошла мать.

-А нашему-то наверно попало, пришёл угрюмый и чуть не плачет, - сказала сестра. Мать забеспокоилась.

-Алёшка, что с тобой? Кто тебя побил? - Спросила она.

-Меня никто не побил, - ответил я плача.

-Что, заболел? Голова болит?

-Нет.

-А что же с тобой произошло?

-Учиться я больше не пойду!

-Вот оно что! - Мать и сестра рассмеялись.

-Скоро надоела тебе школа. Неделю не проучился и стру­сил. То всё время приставал: когда пойду в школу, а теперь на по­пятную.

-Тогда хотел, а теперь не хочу! - ответил я.

-Учитель наверно наказал?

-Нет. Поп!

-Значит за дело. Так за здорово живёшь не наказывают! А учиться ты будешь. Лоботрясничать я тебе не дам.

-Он наверно знал, что ему будет наказание, - заговорила сестра, - смотрю, кладет в сумку хлеб, я спрашиваю: зачем тебе хлеб, ты же завтракал, а в обеденный перерыв прибежишь домой обедать. Он отвечает: на всякий случай.

-Надо каждый день просматривать у него сумку, - произнесла мать, - и не давать ему с собой хлеба, а то бояться учителя не будет. Ишь, какой сорванец растёт.

Лёжа на печке, я долго рассуждал: "Как плоха моя жизнь. Сколько мне попадать будет? То от учителя, то от попа, а учиться ещё долго - три года. Скорей бы стать большим, уехать в Москву работать, тогда меня никто наказывать не будет".

От ужина я отказался. Утром мать разбудила меня, чтоб я вставал завтракать, пора идти в школу. На печке так было тепло, идти в школу не было желания. Кошка, мурлыкая и ласкаясь ко мне, как-бы подсказывала: не ходи. Хотел притвориться больным, да понимал - все равно ничего не получиться. Только лишний раз попадёт от Матери. Позавтракав, улучив минутку, когда мать загладиться или выйдет куда-нибудь, положил в сумку ломоть хлеба, с горечью в ду­ше направился в школу. Так потекли первые дни моей учёбы. Так началась моя школьная трудовая жизнь. Священник не был таким, каким он мне показался в первый раз. Отец Павел любил детей и редко когда-либо наказывал. Мы привык­ли к нему и полюбили его. Когда он входил в класс, мы все вскакивали со своих мест, иногда даже позабыв поздороваться, кричали:

-Батюшка пришёл, Батюшка пришёл. Я до сих пор не могу понять причины в то время нашей экзекуции. Хотел ли доказать нам, что он очень строг, или же нельзя было оставить безнаказанно жалобу о нашей драке у церкви. За три года учёбы, я ни разу потом не был наказан им. Если иногда попа­дало, то только от учителя или от учительницы, но я к этому, как-то привык и не особенно обижался.

Прошли года, Я давно окончил земскую школу. Жил в Москве. Девочки, с которыми я дрался, стали уже интересными девицами, а иные из них даже красавицами. Да и я был уже не мальчишкой-мне было семнадцать лет, как говорят - вышел из детского возраста и как подобает моему возрасту, считался парнем, или как называют в иных местах - молодцом, водил хороводы, ходил на поседки. В общем, вёл себя так, как подобает парню в моём возрасте. В Москве я поступил в типографию, и жизнь моя сложилась лучше, чем у многих моих сверстников. Моим товарищам по школьной скамье за то чтоб научиться той или иной специальности приходилось года три или четыре, а иным и пять, работать бесплатно на своих хозяев. Быть на побегушках, мыть полы, посуду, качать хозяйских ребятишек и за это получать лишь пинки, подзатыльники да упрёки, пока хозя­ин не вводил его в курс дела, ради чего отдавали ему на истяза­ние своё дитя родители.

В типографии такого ученичества не было. Мальчик здесь, как и все рабочие, работал девать часов и за это получал обусловленное вознаграждение.

Считаю нужным оговориться: мы печатники были в более приви­легированном положении, чем рабочие других профессий. У нас был свой профсоюз печатников, поэтому, защищать наши интересы было есть кому.

По вечерам я стал посещать рабочую вечернюю школу, окончивший её имел право держать экзамен на аттестат зрелости. Выдержавший экзамен мог быть народным учителем или учиться дальше в Универ­ситете имени Шанявского. Окончить вечернюю школу мне не пришлось, помешала Первая империалистическая война.

В Великий пост 1915 году, я получил по болезни бюллетень за счёт страхкассы союза печатников и для экономии средств решил поехать на бесплатное питание в деревню.

-Вот хорошо, - обрадовавшись, заговорила мать, как толь­ко я переступил порог родительского дома, - завтра сходишь на исповедь. В Москве, я знаю, в церкву не ходишь. Исповедоваться ты давно не исповедывался. Как это тебя Бог вразумил явиться в такое время.

Это меня не очень обрадовало. Как я ни отговаривался, но отгово­риться от матери не было никакой возможности, отказаться наотрез, это значило обидеть её, а этого я не хотел. Сестра ещё сунулась, поддакнула:

-Что тебе там по затылку, что ль попадёт. Сходил, да и всё, и никто к тебе приставать не будет, и съязвила,- мать тебя женить хочет, а без исповеди попы не венчают.

-Значит, мне можно не ходить, так как я жениться не думаю.

Мать от уговора перешла к упрёкам. Я согласился.

На следующий день, под унылый звон вечернего колокола, нарядившись в лучшую свою одежду, с большой неохотой поплёлся в церкву. С левой стороны, у входа в церковь, староста бойко торговал свеч­ками, и гора медиков росла перед ним, звон их нарушал тишину хра­ма. Я подошёл и купил не копеечную свечку, что прежде давала мне мать, а за пятачок, как бы этим давая знать, что, мол, и я не из бед­ных, не за гроши в Москве работаю. Встал в очередь. Как только дошла до меня очередь, направился на исповедь. Вежливо поклонился священнику и отдал ему свечку.

-Что Алёшка исповедоваться пришёл? - как бы обрадовавшись, спросил отец Павел.

-Да батюшка, - ответил я.

-Какой ты стал большой, больше меня.

-Растём батюшка, - с улыбкой ответил я.

- Я порой гляжу на тебя и не нарадуюсь, ходишь при гал­стучке. Летом вижу тебя в шляпе.

-Батюшка, я печатник, а не сапожник. Надо уважать свою профессию.

-Это правда. Молодец. Вино-то пьёшь?

-Если б было оно в продаже, может быть и пил. (Во время войны продажа водки и вин была запрещена).

-Кто к чему пристрастился, тот найдёт. Денатурат пьют.

-До этого батюшка я не дорос.

-Молодец, молодец. Как жизнь в Москве нравиться?

-Если б был здесь приличный заработок, то дома жить было бы куда лучше, слишком дороги квартиры. Мы снимаем втроём небольшую комнату, еле уставились три койки, платим двенадцать рублей в месяц.

-А получаешь сколько?

-Семнадцать рублей.

-А мастера сколько?

-Смотря по стажу и его квалификации. От тридцати до восьмидесяти пяти.

-Это неплохо.

На эту реплику я ему ничего не ответил.

-Давай Алёшка поговорим с тобой по душам.

-Пожалуйста.

-Скажи мне Алёшка, веришь ли ты в Бога?

Такого вопроса признаться, я не ожидал и если можно так выразиться, задан был прямо в лоб. Я почувствовал, как у меня загорелись щёки и по телу прошёл озноб, тихо ответил:

-Грешен батюшка.

-Значит, не веришь?

-Нет.

-Почему?

-Я считаю всё что отжило, подвергается гниению и распаду на свои основные частицы.

-А душа-то в человеке есть?

-Нет, батюшка, в это не верю. Шейный мускул отца Павла дрогнул, и лицо приняло бледный оттенок.

-Зачем же ты пришёл сюда? От этого вопроса я растерялся и не сразу мог ответить.

-Батюшка, вы сами меня учили заповедям. В пятой заповеди говорится: чти отца своего и матерь свою, да благо ти будет и долголетен будешь на земле. Меня мать упросила и я пошёл.

-Мать упросила, - как бы передразнивая, произнёс свя­щенник, - это хорошо, что ты слушаешься матери. Начитался ты Алёшка еретических книг, вот и всё!

Интонация, с какой сказал отец Павел: "мать упросила", меня обиде­ла. Я, признаться, от природы очень обидчив. После ошеломляющих вопросов, я стал отвечать хоть и не громко, но грубовато.

-Я батюшка еретических книг не читал, а пришёл к убеждению при помощи мышление о несуразности православной веры.

-А ну расскажи, как дошёл ты до этой ереси?

-Я дошёл до этого тогда, когда Вы учили нас ветхому и Ново­му заветам, вы и сами знаете, о чём там говорится. Я уверен, что и сами над этими заветами не раз задумывались. Например: Моисей вёл евреев в обетованную Богом землю. Шли долго. У них вышли все продукты. Моисей обратился с молитвой к Богу и вдруг с неба по­сыпалась манная, что ж у Бога за облаками склады круп. Второе, - евреям надо было переходить глубокую и широкую реку Нил. Моисей ударил жезлом по воде, и она расступилась, пропустив несколько тысяч народу, тогда только сомкнулась, это что-то похоже на сказки для маленьких детей, а мы же взрослые люди. А накормить пять тысяч человек пятью хлебами. Какие же тогда были хлебы и что это были за пекарь. Сочинители религии даже не подумали, что могут и не поверить этому абсурду. Очевидно, они предполагали, что вера должна быть абсолютна-как догма и должна быть принята без всяких рассуж­дений. В этом их большая ошибка. Теперь двадцатый век и никакие докт­рины на веру не принимаются, всему должны быть доказательства. Немецкий философ Кант говорит: "религия-продукт разума", это зна­чит, когда человек находился на низшей ступени развития, то он создал себе Бога в виде истукана и приносил ему в жертву живот­ных, а иногда и человека. Когда человек поднялся в своём развитии, он стал создавать себе религию согласно времени, относить все сложные вопросы на небо. Теперь наука обогнала религию. Религия стала являться тормозом в умственном развитии человека, отец Павел о чём-то задумался.

-Ты немецкий язык знаешь?

-Нет, я немецкий язык не знаю. Мне пришлось как-то зайти к букинисту, и я увидал эту книжонку в переводе на русский язык. Заинтересовался ей и купил.

-Вот, а говоришь, не читал еретических книг!

-Было время, когда слишком правоверные монахи считали химию и физику еретическими науками, а теперь мы только удивля­емся их бескультурью.

Священник пристально посмотрел на меня и со вздохом тихо заго­ворил:

-Видно много ты читал, а евангелие наверно читать не удосужился.

-Я его батюшка плохо понимаю, не для меня, вероятно, написано, язык скучный.

Священник глубоко вздохнул и снова спросил:

-Ты наверно много читаешь?

-Как Вам оказать, в большинстве, свободное время стараюсь заполнить книгой.

-Ты наверно не веришь, что был Иисус Христос?

-Что был в своё время Иисус Христос, я верю. Мне пришлось разговориться с магометанином, и он говорит, что в их Коране есть упоминание про Иисуса Христа - был такой. Но я не верю в него как в сына божия. Этот человек, очевидно очень умный и хороший оратор, в противовес еврейской религии выдвинул свою проповедь, свои взгляды о Боге, за что и поплатился.

-А скажи Алёшка, веришь ты в суеверные признаки. Например: идёшь по какому либо делу и священник навстречу попа­дается, заяц или кошка дорогу перебежит, что это нехорошая примета?

Я вспыхнул точно мальчишка, уличённый в краже, от этих пережитков я не избавился. Эти приметы как-то у меня всегда совпа­дает.

- Это я верю.

-Вот видишь, - как бы обрадовавшись, заговорил священник.

-В какие-то сверхъестественные силы веришь, а в Бога нет. Вот именно ты веришь, но сам отгоняешь веру в него разными ерети­ческими помыслами. Бог выше человеческого понимания и в него надо верить без всяких доказательств. Бог непостижим, он недоступен человеческому разуму. Без божьей воли даже волос не упадёт с головы человека. Пути господни неисповедимы, человеческий ум ограничен, он не постигает божественных тайн. Много говорил он о Боге. Но я всего не запомнил. После страстной своей речи он о чём-то глубоко задумался. Наступила напряженная тишина. Я насторожился, ожидая, что сейчас он преподнесёт какой - либо вопрос, на который я не сумею ответить. После минутного молчания, этой напряженной для меня тишины, отец Павел глубоко вздохнул и с горечью ответил:

-Да-а, Алёшка, хороший ты парень. Знаю я тебя с твоего детства. Благодаря еретическим книгам, ты заблудился, причастие дать тебе-не имею права, это будет насмешка над телом христовым.

Такого оборота я никак не ожидал. Это меня ошеломило. Я мысленно представил, какой удар нанёс матери. Сколько разговору будет в селе, да и во всём приходе: такому-то еретику отказано в причастии. Как зло будут высмеивать её злые люди, ругать за глаза и в глаза, дай мне дадут кличку "еретик". Дёрнула меня нелёгкая пойти на исповедь. Да и зачем я с ним откровенничал, соврал, да и концы в воду, а теперь расхлёбывайся - неприятность в доме. Я решил не уходить, а продолжать разговор.

-Батюшка, я вам чистосердечно признался, что я не верю, так научите меня верить, Вы сами говорите, что я заблудился. Вы как пастырь обязаны поставить меня на правильный путь. Не помню где-то сказано: "пастырь добрый, душу свою полагает за овцы свои."

-Где мне тебя Алёшка направить на истинный путь, ты так начитался еретических книг, что меня старика можешь сбить с толку.

-Вот видите батюшка, в какое я ложное попал положение. Не ходить к вам на исповедь - нагрубишь матери, это Вы сочли бы нехорошо, за себя я не беспокоюсь, меня это меньше всего бес­покоит. Поговорят обо мне недельку-другую, уеду в Москву и не появлюсь сюда годика два, и все забудется. Но каково будет положение матери, которой я благодаря нашему откровенному разговору нанёс горе и насмешки соседей.

-Да, в этом ты прав, - ответил отец Павел. Авдотья женщина набожная и слышать насмешки ей будет нелегко, народ у нас грубый. В отношении лганья ты прав, - лгать нехорошо, но тебя знаю с детства и за это уважал. У тебя хорошая черта, ты не умеешь лгать, вернее не любишь врать, ты всегда говоришь искренне. Здесь он задумался, упёрся взором в распятие Христа.

-Что ж с тобой поделаешь, - с глубоким вздохом произнёс священник,-дай слово Алёшка, что ты прочтёшь десять глав из еван­гелия.

-Из какого послания? - спросил я.

-Из любого, нагнись, я тебя благословлю.

Я нагнулся, священник накрыл меня своим подрясником, прочитал какую-то надо мной молитву, перекрестив, отпустил. Я поклонился ему и направился к выходу.

Стоявшие в очереди, кто со злостью, кто с улыбкой смотрели на меня, кто-то даже схватил за рукав и спросил:

-Что-то он тебя долго исповедал. Наверно насчёт дево­чек допрашивал?

Я не ответил и вышел из церкви.

Вечер был весенний тёплый, но я озяб. Придя домой разделся, разулся и полез на печку. Кончилось богослужение. В дом вошла мать. Увидев моё пальто спро­сила:

-А где Алёшка?

-На печке! - ответила сестра.

-Что тебя так долго исповедовал отец Павел? - спросила мать. Я не отвечал.

- Он наверно спит, - сказала сестра.

-Надо его будить ужинать!

Я притворился спящим и немного похрапывал. Сестра стала будить. От ужина я отказался.

-Он решил говеть до причастия, чтоб невесту хорошую Бог послал, - съязвила сестра.

Долго я не мог заснуть в эту ночь. Мысли одна противоречивей другой лезли мне в голову. А что если перед причастием священ­ник объявит: "За кощунские слова такому то отказано в причастии". Вот скандал будет для меня. Нет, - говорил мне другой внутренний голос, - отец Павел этого не сделает. Он не любит нечестных поступков, значит и сам того не сделает. Заснул я лишь под утро. Как только заблаговестили к обедне, мать разбудила меня. Я прит­ворился больным.

-У меня болит голова, и я не пойду в церкву.

-Что ты! - возразила мать, - так люди могут подумать, Бог знает на что! В селе многие видели, что ты исповедался, разговору не оберёшься. К заутрени я тебя не стала будить, - спал ты крепко, а к обедне ступай обязательно. Если исповедался, то надо и причаститься.

-Она права, - подумал я, слез с печки и стал собираться.

Церква была полна народу. Перед концом обедни отец Павел вышел из алтаря с чашей и, крестя ею публику, произнёс певуче:

-Тело христово примите, источника бессмертнаго вкусите! Хор певчих на клиросе повторил эти слова.

-С верою и страхом божьим приступите! - Пропел священ­ник.

-Слава тебе Господи, слава тебе! - ответил хор. К священнику подошёл дьякон. Начался обряд причастия. Перед причастием дьякон спрашивал:

-Как звать?

-Иван, - отвечал причащающийся. Священник, держа чашу с причастием в левой руке произносил:

-Причащается раб божий Иоанн! - После чего клал ему в рот, с чайной ложечки, причастие. Дьякон тут же вытирал губы причащавшегося, тряпкой похожей на полотенце, очевидно не бывшее в стирке несколько лет.

Когда подошла мая очередь на вопрос: как звать? ответил:

-Алексей! Священник произнёс:

-Причащается раб божий Алексей!- И крупные слёзы по­катились по морщинистым щекам отца Павла. Я растерялся. Проглотив причастие, круто повернулся к выходу. Перекрестившись, из-за приличия, два раза на распятие, вышел из церквы.

Около ограды и у коновязи мужички дымили махоркой, делились новостями, рассуждали о прошлом, делали прогнозы, какая погода была в такое-то и такое-то время, какой предвидится урожай зерновых и картофеля, какие цены существуют сейчас на рынке.

Мальчишки, как галчата, спорили между собой. Их шум напомнил мне моё детство. Мальчишки, в большинстве, непоседливый народ. Место стоянки их в церкви близ амвона, сзади мальчиков стоит степенные мужики. Бывало, надоест стоять, возьмёшь да толканёшь соседа, не успеешь оглянуться, а какой ни будь мужичек, уж тебя за ухо дёргает. Больше всего нам доставалось от Степана Трясучки. На нервной почве у него всегда тряслись руки. Пошепчется с соседом, а он тебя уже трясёт за ухо, да так больно, что вскрикнуть хочешь, да кричать боишься - ребята засмеют. Сморщившись и молчишь, а ухо горит вплоть до окончания обедни.

Звонари ударили в колокола, возвещая, что обедня кончается. Время было около девяти часов. С утра погода стояла пасмурная. Когда я шёл в церкву, хлопья рыхлого снега падали на землю, при возвращении с богослужения солнце высоко подралось над горизонтом и растопило выпавший снег. Грачи важно расхаживались по дороге. Куры разгребали лапками землю на завалинке, ища червяков. Петухи, воинственно хлопая крыльями, горланили, вызывая на бой соперников.

В некоторых дворах слышно несмолкаемое кудахтанье кур. Скворцы посвистывали у своих скворечен, приветствуя благодатный весенний день. Я не замечал весенней красы природы. Сбиваясь с натренной тропинки, часто попадал то той, то другой ногой в лужи.

-Неужели, - думал я, - этот священник считает меня заблудившейся овцой и сожалеет обо мне. Удивительный фанатизм.

У меня отец и мать, глубоко верующие люди, но я это приписываю лишь тем обстоятельством, что отец малограмотный, а мать так совсем неграмотная, отец Павел учился в семинарии и неужели он не мог в процессе учёбы вникнуть в несуразность учения православной веры.

Погостив в деревне положенный срок, вернулся в типографию. Через год, восемнадцатилетним я юношей был уже солдатом. Около двух лет пришлось мне побывать в солдатской шинели, войне конец. Я снова на Родине.

ххх

С толпой парней мы проходили мимо дома священника. Отец Павел стоял у своего палисадника и дымил папироской. Я снял головней убор, поклонился ему и произнес:

-!

Глаза священника засветились приятной улыбкой.

-Алёшка! Ты ли это? Поди ко мне, поговорим.

Я отделился от толпы ребят и направился к нему. Идя к священнику, я подумал: «Как же мне подойти? Сложить ли руки под благословенье, как делают все православные миряне или просто подойти и поздороваться, но он сам мена вывел из неловкого положения, протянув руку, как равного с равным.»

-Какой ты стал большой! возмужал.

-Растём отец Павел.

-А я как был старенький, а теперь всё больше к земле клонит. Захватившись смачно папироской, закашлялся, продолжал расспрашивать.

-Говорят, ты на фронте побывал?

-Был, отец Павел, был. Полтора месяца поучили и на фронт отправили. Более года побыл на передовой. В Ваш день ангела. В день Петра и Павла, по приказу военного командования пошли в наступле­ние

-Много было жертв?

-Много.

-Убивал, кого ни будь?

-Всё было. На то и ружьё в руках солдата чтоб стрелять, а стрелять значит убивать. Ещё хуже, когда идёшь в наступле­ние в штыки - тут обязательно кто-то должен умереть, ты иди он.

-Был в штыковом бою?

-Был во время наступления.

- И вот видишь бег тебя спас.

-Если б война продолжалась, то может быть и не спас. Большевики мир заключили, вот и уцелел.

-Большевики правы, - со вздохом произнёс отец Павел,- в заповеди сказано: не убий. В писании говорится: возлюби врага своего.

-Батюшка, как же тогда понимать, когда священник благо­словляет нас на бой? В каждом полку есть свой священник, и каждый благословляет солдат на битву.

-Эти фарисеи служат золотому тельцу. Убивать грешно даже птицу.

"У него какая-то смесь толстовства с христианством" - подумал я и спросил:

-А как же батюшка, преподобный отец Сергий благословил Дмитрия Донского на битву и даже дал ему двоих иноков?

-То другое дело. Те времена были иные. Русь стонала под пятою татар. Татары не только брали дань, которую возили им князья, но и делали набеги на наши земли, жгли города и деревни, забирали скот, уводили в плен жителей и продавали их в рабство. Надо было защитить народ, а также православную веру, сбросить иго, что и сделал Дмитрий Донской. То была война священная, борьба за независимость, борьба за православную веру. Я слушай давно известные мне истины и не задавал больше вопро­сов. После его речи наступила пауза, как будто нам стало не о чём говорить, молчание нарушил отец Павел.

-А что делают во время наступлений священники, идут с крестом вместе с солдатами?

-Когда мы наступаем, то следуют за нами на расстоянии двадцати вёрст, чтоб пуля не ушибла, а когда отступаем, бегут впереди вёрст за тридцать вместе с генералами. Отец Павел рассмеялся своим старческим смехом до слёз. Высморкавшись в носовой платок, снова задал мне вопрос:

-Галиция, это владение Австро-Венгрии. Как там живут хлебопашцы?

-Плохо, отец Павел. Хуже как там, я ещё нигде не видел. Галичане, это те же украинцы. Земли у них мало. Сеют кукурузу. Во-первых, климат там позволяет, её сеять, там она вызревает. Во-вторых, по урожайности она выше нашей ржи. Кукурузный хлеб не вкусен, скоро черствеет. Каждый крестьянин имеет ручные жернова. Не в войну им и молоть-то нечего, всё потоптано, выжжено. Лесу там мало, а постройки все деревянные, не как у нас на Украине мазанки. Население живёт бедно. Кроме нищеты, в Галицию войной занесены заразные болезни. Не знаю, поправится ли Галиция за пятьде­сят лет, мне кажется, не поправится.

Разговаривая с отцом Павлом, я думал, а что вдруг он спросит: прочитал ли я десять глав из евангелия, обещанные во время исповеди или нет. Сказать правду, обидишь старика. Солгу, читал, но ничего не понял. На крыльце показалась попадья.

-Долго мы будем ждать тебя? Авдотья второй раз подогревает самовар.

-Сейчас иду. Разговорились мы здесь с Алёшкой, я и забыл про самовар. Алёшка, пойдём, выпьем по чашечке, у меня с ма­линовым вареньем, в этом году малины очень много было. Ели много, наварили варенья два ведра, а насушили еще больше.

-Очевидно, удобрили хорошо.

-Это правда. Навоз из-под коровы некуда девать было, вот и перетаскали в малину.

От чая я отказался, ссылаясь, что в чайной много жидкости выпил, пора идти домой.

Распростился я с отцом Павлом и больше его не видал. Уехал в Москву, а летом меня снова мобилизовали в армию, шла гражданская война. Бывал я после гражданки в родных краях, но встречаться с отцом Павлом не пришлось.

Как-то мне снова пришлось заглянуть в родное село, мать сообщила мне:

-Нет у нас теперь маленького батюшки. Помер. Умер во время церковной службы, отслужил обедню, стал благословлять народ крестом, упал и душу Богу отдал. Пожелал при смерти, чтоб схоронили не церковной ограде, где хоронят всех попов, а на мирском кладбище. Народу на похоронах было очень много. Хоронить его приезжали откуда-то попы. Хоронили с большими почестями.

Приезжая иногда в село, я хожу на кладбище посетить могилы: матери, сестры, брата, захожу и на его могилу, снимая шляпу в знак уважения покоящемуся под сим крестом человеку.

-Да-а,- произнёс Володя, после небольшой паузы, - та­кие священники из сотни один и это не показательно.

-Хотя бы из тысячи один, и это значит нельзя гово­рить, что все они негодяи.

27.03.1973