семантика Дома в автобиографической повести Ю. Нагибина «Дафнис и Хлоя эпохи культа личности, волюнтаризма и застоя»
(г. Саратов)
В подзаголовке повести Ю. Нагибина значится « история одной любви», что вместе с заглавием тематически отсылает читателя к пасторальному древнегреческому роману Лонга «Дафнис и Хлоя», повествующему о первой любви пастуха и пастушки. Временные же рамки –«эпоха культа личности, волюнтаризма и застоя» - вписывают известный сюжет в новый исторический контекст, весьма далекий от идиллии. В пасторальном романе фактически изъят противостоящий герою жизненный фон, в повести же Ю. Нагибина жизненный фон играет чрезвычайно важную роль. Излюбленный автором прием контраста, вынесенный в сильную позицию текста – заглавие, задает перспективу всему повествованию, в том числе и его образной структуре. Немаловажную роль в этом играет и образ дома, функциональная семантика которого и стала объектом анализа в данной статье.
Фоном описываемых событий выступают Коктебельские дома – дом отдыха писателей (место начала романа главных героев) и «святая святых – покой Волошина». Основная функция этих «домов» - привязка к месту и времени: воспроизведение атмосферы предвоенного Коктебеля, где и начинается «история одной любви». Даже безусловная достопримечательность этих мест – дом Волошина, запоминается герою только двумя деталями – «вмонтированной в стену головой египетской богини Таниах и обломком весла с Одиссеева корабля» [1, с.292]. Неповторимая аура Коктебеля не во вполне тривиальных для мест отдыха постройках, а в его обитателях, поэтому кроме антуражных функций особой смысловой нагрузки «дом» в значении «чего или какой» (по МАСу), как нам кажется, не несет.
Совершенно иная смысловая нагрузка у «дома» в двух других, наиболее частотных значениях: «жилое помещение» и «семья».
Показательно, что все жилые «дома», важные для авторского повествования, имеют четкую географическую привязку: Дом Даши на Зубовском бульваре, квартира героя на улице Фурманова, квартира его отчима «в Подколокольном переулке, между Яузским бульваром и Соляной» – место встреч влюбленных. Именно эта, нейтральная территория представляется своеобразным «срединным миром», перекрестком «горизонтальной» и «вертикальной» осей, мостом, переходом из бытового пространства тесной жилплощади в безграничное пространство любви, ее «убежище» и «пристанище».
««Квартира», пожалуй, слишком пышно сказано: она состояла из крошечной прихожей, где имелись умывальник и газовая плитка на две конфорки, и странной формы комнаты в четырнадцать квадратных метров. Впивающийся в комнату угол, образованный соседним помещением, отделял тахту от письменного стола, придвинутого к окну. За окном находился очень деятельный, сугубо деловой двор, дальше старый сад с высоченными деревьями, который исчезал, когда вы оказывались на улице. Все мои попытки обнаружить этот сад и с Подколокольного переулка, и с Покровского, и с Яузского бульвара ни к чему не привели. Он исчезал, как город Китеж» [1,с.352] «Дом с коридорной системой» и «закут» в нем превращаются в часы ожидания любимой в окно в таинственный мир, где «сад-призрак неизбежно купал верхушки своих деревьев в небесной лазури», не смотря на истинную погоду за окном. «Я знаю, что так не может быть, - замечает рассказчик, – но когда мы встречались у отчима – чаще всего по воскресеньям, - всегда были солнце и синь». «Мы встречались у отчима без малого два года в любой из месяцев, кроме летних, когда уезжали из Москвы, да и то, наверное, прихватывали один-другой июньский день, но во мне живет воспоминание только о сверкающих, морозных, чистых днях какой-то вечной сказочной зимы, осиянной серебряной рождественской звездой…»[1,353].
И как же резко, контрастно меняется картина, когда любимая решает порвать отношения! «…А вот и наш дом. Он рассекречен: жилой дом крепкой стройки с большим продуктовым магазином и пошивочной на первом этаже и многочисленными хозяйственными учреждениями во дворе, - но все же рассекречен не до конца. Легкая тень моей тайны еще витает над ним, остальные дома в переулке кажутся тусклыми, бездушными, серыми от скуки….Раньше я всегда приходил первым, но комната не казалась пустой, она уже была населена Дашей, которая явится через пятнадцать-двадцать минут. Сейчас комната пуста, неприютна и уродлива въехавшим в нее углом чужой стены»[1,с.371].
«В Подколокольном меня – не знаю Дашиного ощущения – окружали призраки не людей, а вещей. С тех пор как эта квартиренка перестала быть нашим с Дашей приютом, я был тут лишь однажды, во время войны, по сугубо житейскому делу. Никакой магии: убогое холостяцкое жилье – лежак, обшарпанный письменный стол, бедная книжная полка, пыльное окно, глядящее в скучный деловой двор» [1,с.493].
Проходит время, и герои, пережив многое, но не изжив своей тяги друг к другу, снова оказываются в квартире в Подколокольном. «Но когда мы с Дашей вошли, я сразу уловил, как приосанились вещи, словно вспомнив о своей важной тайне. Окно населилось вязом и небом, письменный стол помнил, как Даша ударилась о него лбом, когда услышала, что меня не убьют на финской войне, тощая тахта напустила на себя томность, а пружины, когда мы опустились на нее, взныли первыми тактами бетховенской оды «К радости» [1,с.493]. «Так же важны и насыщены были памятью все мелкие вещицы в доме: водопроводный кран с подвязанной к нему тряпицей, по которой стекала в умывальник вода, конфорка, дарящая после яркой пожарной вспышки слабый фиолетовый венчик пламени, алюминиевый чайник с обгорелым днищем, щербатая чашка, граненый стакан, непарные ложки, пиленый сахар в синей обертке и сушки, судя по твердости, сохранившиеся с довоенных дней. – весь спартанский обиход очень бедной жизни» [1,с.494]. Очевидно, что чудесные метаморфозы происходят или не происходят с квартирой в зависимости от наличия/ отсутствия в ней Даши. Нечто сходное случается с мировосприятием героя в мало примечательной в целом комнате Даши в квартире ее родителей. «Для меня не мир ссохся до размеров Дашиной комнаты, а эта комната стала огромна, как мир» [1, c.383].
В повествовании есть еще одна пространственная точка возврата, замыкающая круг отношений героев на одном витке и размыкающая их на другом – дом Даши на Зубовском бульваре. Если квартира в Подколокольном важна в повествовании взглядом «изнутри», то дом на Зубовском бульваре – явно взглядом «снаружи» как незыблемый столп, символ действительного существования любимой в пору их любви: «Если дом на месте, то не все пропало»[1, c.431]. В пору же расставания с Дашей –глиняным колоссом -«огромной унылой коробкой».
Через призму пространственного олицетворения вполне типичная городская застройка на пути к дому любимой у Нагибина также выполняет символическую роль своеобразных терний на пути к звездам. «Трамвай трясся по длинной Кропоткинской улице, обстроенной старыми особняками. Одни здания несли в себе надежду, другие вещали о беде. Дом ученых, вечером хорошо освещенный, закручивающий вокруг себя малый людской водоворот, был добрым знаком, каланча же пожарной части своей угрюмостью и настороженностью обрывала сердце дурным предчувствием, но если успеть поймать вторым зрением Музей западной живописи по другую сторону улицы, то угроза смягчалась, чтобы начать новое стремительное нарастание в обставе высоких безобразных домов близ Зубовской площади. Он соскакивал на остановке, темное ущелье Кропоткинской оставалось позади, впереди открывался широкий просвет от площади к Хамовникам, возвращая надежду….» [1, c.431]. И после разлуки с любимой, «повторяя ритуальный свой, теперь уже бесцельный маршрут (по-прежнему только на трамвае), он испытывал все те же чувства: волнение, ожидание беды, нежность к Дому ученых, страх перед пожарной каланчой, подавленность от высоких безобразных домов с приближением к Зубовской площади, подъем духа в виду просвета Хамовников и все усиливающуюся веру в удачу от становища айсора (война не сдвинула его с места) до подъезда, но, не дойдя двух-трех метров, он расшибался о пустоту, как птица о стекло витрины, с ощущением не воображаемого, а физического удара» [1, c.432]. Герой мысленно тысячи раз проделывает этот путь в надежде изжить свое чувство. От дома предавшей его женщины он ждал «не чуда возвращения к ней, а чуда расставания» [1, c.432].
Дом, его восприятие главным героем, становится, таким образом, исходной точкой, индикатором, своеобразным зеркалом развития отношений героев, а олицетворяясь, и их живым свидетелем – дарителем чуда желанной встречи.
Дома же семей главных героев лишены магического ореола любви и интересны художественными деталями как средством характеристики персонажей, что особенно ярко проступает в совокупности с реализацией другого значения слова «дом» – «семья». Дашин дом – дом Гербетов, и дом Юры внешне имеют очень мало общего. Квартира Гербетов «очень большая, воистину барская», «жилищное изобилие, где гармонично сочетались музыка с наукой, семейный уют с пиршественным роскошеством» и «наше убожество» - «крошечная квартиренка» главного героя, в которой «Даша не помещалась». Семьи главных героев столь же контрастно выглядят.
Дом Гербетов – это «семейный аромат чистого, здорового тела, хорошего мыла, тонкого одеколона» [1, c.345]. Это, прежде всего мать Даши, Анна Михайловна, «крупнотелая, величественная особа с пугающей улыбкой, широкой, белозубой и, как погреб, холодной», с «серебристо-льдисто холодным смехом». Она «любила полежать с томиком Горация или Платона на забалдахиненном двуспальном ложе». «Советская жизнь с вечными страхами, неуверенностью в завтрашнем дне, хамством и низостью затоптала в ней царицу». Ее первый муж, отец Даши, расстрелян. Но она царствует в своем доме, «ведет дом». Отчим Даши, успешный советский философ Август Теодорович Гербет, обласканный властью, имеющий подаренный самим Молотовым телескоп, в семейной же жизни «подкаблучник» с прилипшим прозвищем Дявуся, не играет заметной роли во внутренней жизни дома. Он – залог внешнего благополучия семьи. «Робкий, трусливый, дрожащий Гербет оказался прочен, как утес, в советском море»[1, c.461]. Всю жизнь Анна Михайловна крепкой рукой ведет «на помочах» и Гербета, и дочь Дашу, любя ее «какой-то свирепой любовью» и пытаясь устроить ей выгодный брак, создать надежный тыл. Не случайно до смертельной болезни Анны Михайловны дом Гербетов кажется главному герою «монолитом». Анна Михайловна и центр светской жизни семьи, она хозяйка приемов, создающих незабываемую литературную ауру дома, где главенствует Пастернак, бывают Сельвинский, Нейгауз.
Дом Юры – это его «мятежная мать» Ксения Алексеевна, отчим Рыкачев, старая няня Вероня. В тесной квартирке все время еще кто-то ночует: то какая-то родственница, то иногородний сокурсник главного героя. «У матери все хорошо началось, но с двадцать восьмого года ее жизнь стала неотделима от таких слов, как «передача», «свидание», «тюрьма», «пересылка», «этап», «лагерь», «ссылка». Вечным узником стал мой приемный отец и умер в ссылке, сел в тридцать седьмом отчим. По характеристике главного героя, «семья небогатая, не взысканная советским успехом и привилегиями, но крепкая и надежная, выдержавшая немало бурь и уцелевшая» [1, c.449].
При всей видимой несхожести семей их роднит «эпоха культа личности». Судьба Анны Михайловны в чем-то схожа с судьбой моей матери, а моя – с Дашиной», - отмечает главный герой. Нам обоим с появлением на свет было отказано в отцовской защите, и вся ответственность за нашу хрупкую жизнь легла на матерей» [1, c.461]. Всю свою жизнь, борясь с чувством дочери к нищему студенту и «уводя» ее всеми способами от главного героя, в преддверии близкой смерти мать пытается вернуть дочь ему, уже женатому человеку. Именно в доме Юры видит умирающая Анна Михайловна опору Дашиного благополучия после своей смерти. «Самым притягательным в этой семье был не я, хотя она уже поняла, что я крепкий орешек, не умный, интересный ей Рыкачев, а несгибаемый характер моей матери. Вот кому она могла доверить Дашу»[1, c.449].
Итак, «дом» в значении «семья» в Нагибинской интерпретации ассоциируется, на наш взгляд, с сильным женским, материнским началом. И не случайно, как представляется, мечущаяся между любовью к властной матери и любовью к Юре Даша в конечном итоге выбирает материнское крыло и теряет свою любовь.
Таким образом, дом во всех рассмотренных значениях играет важную роль для понимания идеи произведения. Дома своей любви ни в прямом, ни в переносном смысле герои не построили. «С приходом эпохи застоя расстались Дафнис и Хлоя» [1, c.483].
Так традиционная охранная, защитная функция дома, реализуемая обычно со знаком «+», в повести Ю. Нагибина выступает и со знаком «=».
Литература
1. Любовь вождей: Сб./ Ю. Нагибин. – М.: АСТ»: , 2004.
