Динамика человеческого капитала в трансформирующемся обществе

Н. Плискевич

Динамика человеческого капитала в трансформирующемся обществе

Одной из важнейших тем, обсуждаемых сегодня и лицами, принимающими политические решения, и в научном сообществе, является тема необходимости для России модернизационного рывка, перевода экономики страны на постиндустриальный уровень, создания передовой экономики ХХ1 века, «экономики знаний». Однако в обсуждении этой темы господствует инструментальный и институциональный подход, при котором идея модернизации, предполагающей глубокие преобразования всего общества, а не только ряда отраслей экономики в соответствии с постиндустриальными императивами, с подготовкой людей, способных решать принципиально новые технические, социально-экономические, культурные задачи, подменяется идеей мобилизации, нацеленной на успехи лишь на узком участке, выбранном государственным управленцем в соответствии с его представлениями о том, что сегодня необходимо государству. Причем акцент нередко делается лишь на проблеме рационального использования тех финансовых ресурсов, которые может сегодня выделить государство на эти цели, а также на возможностях привлечения частных инвестиций в одобряемые государством проекты. Такой подход имеет глубокие традиции в отечественной истории, начиная с петровской модернизации и заканчивая опытом как сталинской индустриализации, так и неудачным горбачевским «ускорением». По сути, в рамках инструментальной модернизации размышляют и Д. Медведев, начиная со знаменитой статьи «Россия, вперед!», и ведущие менеджеры ряда государственных инвестиционных проектов (см., например, [Чубайс, 2011]).

Однако, как показывает зарубежный опыт тех стран, которые дальше нас продвинулись по пути постиндустриального развития, важнейшим ограничителем модернизационных процессов оказывается состояние сложившегося в стране человеческого капитала, его структуры. Ибо только человек способен «оживить» новые технологии. А для этого он должен не только обладать соответствующей квалификацией, но и такими качествами, как способность к быстрой переквалификации, мобильность и т. п. Это проблема всех модернизирующихся стран. Например, Э. Тоффлер, занимающийся проблемами экономики будущего, замечает: «… создание даже пяти миллионов рабочих мест (новой экономики. – Н. П.) не решит проблему, если один миллион (имеющихся в настоящее время. – Н. П.) безработных не обладает специфическими знаниями и квалификацией, необходимыми на новом рынке труда… То же происходит и с переподготовкой, поскольку к тому времени, когда человек овладевает новыми умениями, требования экономики могут снова измениться. Короче говоря, безработица в наукоемких экономиках отличается от безработицы «конвейерных» экономик: она носит структурный характер» [Э. Тоффлер, Х. Тоффлер, 2008, с.548].

Таким образом, успехи постиндустриальной модернизации во многом зависят от того, найдут ли инноваторы на существующем в стране рынке труда в достаточном количестве рабочую силу требуемой квалификации. Этот тезис можно выразить и через другую экономическую категорию: достаточен ли накопленный в стране человеческий капитал для осуществления преобразований того масштаба, который позволит сделать отечественную экономику подлинно инновационной. Причем проблема массового человеческого капитала страны затрагивает и отдельных его носителей (смогут ли они получить с него адекватный доход), и инноваторов разного уровня, которым необходим квалифицированный работник, способный «оживить» своим трудом инвестиции, вкладываемые в самые современные разработки. То есть инструментальный (и институциональный) подход к модернизации экономики имеет своим ограничителем наличный человеческий капитал.

Такой подход, помимо прочего, также лежит в русле традиций отечественной экономической мысли. Достаточно вспомнить С. Булгакова, резко выступавшего против «экономического материализма», который, по его словам, «должен быть не отвергнут, но внутренне превзойден, разъяснен в своей ограниченности как философское и «отвлеченное начало» в котором одна сторона истины выдается за всю истину» [Булгаков, 1990, с.7]. Он подчеркивал, что «хозяйство, по существу, включает в себя человеческий труд во всех его проявлениях, от чернорабочего до Канта, от пахаря до звездочета. Признак хозяйства – трудовое воспроизведение или завоевание жизненных благ, материальных или духовных, в противоположность даровому их получению». Экономическая же теория «верно чувствует универсальное, космическое значение труда, хотя и не умеет его как следует выразить и до конца осмыслить» [Булгаков, 1990, с.43]. По сути, «человек есть микрокосм, распространяющий свое влияние в макрокосме. Этому микрокосму принадлежит центральная, единящая роль в макрокосме, образующем для нее периферию, а вместе с тем объект хозяйственного воздействия» [Булгаков, 1990, с.256].

То есть место человеческого капитала в модернизационных процессах обусловливает важность его анализа, причем с выделением особых групп его носителей. Такой анализ оказывается существенным при оценке модернизационных возможностей страны. Однако тут возникает вопрос: что есть сама категория «человеческий капитал» - строгая научная категория или метафора?

Анализировать совокупность знаний, умений, навыков, производственного опыта, наконец, общей культуры человека как разновидности человеческого капитала ученые стали со второй половины ХХ века, что не удивительно. Именно в этот период в наиболее развитых странах начался переход от индустриального к постиндустриальному обществу. Это переход и представляет собой магистральный путь модернизации во всем мире, знаменуя все большую и большую значимость и ценность «экономики знаний». В таких условиях успешность развития экономики не может ограничиться инвестициями в материальный фактор производства. Не менее важными становятся вложения в человека, оживляющего своим трудом все более сложные механизмы, обеспечивающего связи всей мировой экономики в единую глобальную сеть, создающего все новые и новые продукты, находящие спрос на модернизирующемся рынке.

При этом и сам человек в зависимости от того, сколь качественные и «правильные» (с точки зрения предвидения тенденций развития тех или иных областей деятельности) вложения в свое образование он произвел, способен далее их развить и применить на практике, может рассчитывать на получение повышенного дохода от этих вложений. Следовательно, затраты на обучение могут трактоваться как инвестиции, а сам работник становится носителем специфического человеческого капитала. Возрастающая роль высококвалифицированного труда становится не просто личным делом работников или работодателей, заинтересованных в использовании их особых навыков, но и всей страны, становится фактором развития экономики в целом. Вложения в человека начинают играть все большую роль в определении ВВП страны. Все это естественным образом также подталкивает исследователей к выделению особого, нематериального, неразрывно связанного с личностью человека капитала.

Однако такое исследование сразу же сталкивается с проблемой расплывчатости самого определения понятия «человеческий капитал». Во многом такие различия, на мой взгляд, обусловлены конкретными задачами каждого исследования: тем, делает ли ученый упор на качественных или количественных характеристиках человеческого капитала, либо на потребностях классификации разных типов капитала, участвующих в производстве, и т. п.

Здесь можно выделить две тенденции. Прежде всего, это попытки измерения человеческого капитала, опирающиеся на те или иные инструментальные схемы, положенные в основу построения разного рода индексов и т. п. Однако, как мне представляется, подобный подход при всей его важности и полезности при анализе отдельных конкретных аспектов темы, все же огрубляют анализ в качественном отношении. Отсюда и значительный разброс в оценках, а также возможности различных интерпретаций полученных данных. В частности, разделение культурного и человеческого капиталов позволяет упростить измерение человеческого капитала, ограничившись показателями уровня образования[1]. (Не говоря уж о том, что сами обобщенные показатели, характеризующие образование, также весьма грубо обрисовывают сложившуюся ситуацию в этой сфере.) Однако при этом за скобками остаются многие аспекты, относимые к культурному капиталу, по сути своей являющиеся базисом тех индикаторов, которые отражают качество человеческого капитала. Ведь в зависимости от того, на какую общекультурную базу «ложатся» знания, приобретаемые тем или иным индивидом либо в образовательных учреждениях, либо в форме самообразования, во многом зависит качество усвоения материала, способность свободно им оперировать, в том числе предлагать нетривиальные решения встающих перед ним проблем. То есть отдача от образования будет различной при разном уровне культурного капитала у получающих его лиц. То же можно сказать и о социальном, и о символическом, и о физическом капиталах.

Между тем современная модернизирующаяся экономика все больший акцент делает на неосязаемых активах, к которым относится и человеческий капитал. В мире «развернулась конкуренция за активы творческого капитала». Говорят даже о становлении «творческой цивилизации», к императивам которой «в первую очередь относится транспрофессионализм как источник ключевых конкурентных преимуществ»[Фетисов, 2010, с.52].

Подобные выказывания еще больше ведут к расплывчатости представлений о человеческом капитале. Эту расплывчатость не смягчают попытки разделения разных сфер «творческого капитала» в зависимости от областей творчества: индивидуальное творчество связывается с человеческим капиталом, социальное – с социальным капиталом, культурное – с культурным капиталом, моральное – с репутационным капиталом, духовное творчество – с интеллектуальным капиталом [Фетисов, 2010, с.52]. Нетрудно увидеть: такое разделение весьма условно, и все эти подвиды творческого капитала столь тесно переплетены, что выделение одного из них не может быть абсолютно чистым. Например, как отделить индивидуальное, культурное и духовное творчество, и как они могут быть реализованы в приемлемом для общества виде при отсутствии моральных установок?

Впрочем, эта расплывчатость в выделении человеческого капитала отмечалась уже родоначальниками самого этого понятия. Так, для Г. Беккера в человеческом капитале важны не только полученные индивидом знания и производственные навыки, но и мотивация. В качестве выгод, получаемых от человеческого капитала, он упоминает не только более высокие заработки, но и «культурные и прочие неденежные блага» [Беккер, 2003, с.592]. Более того, по Беккеру, «один из способов инвестирования в человеческий капитал – улучшение физического и эмоционального состояния человека», причем «эмоциональное состояние все больше начинает рассматриваться как важная детерминанта заработков» [Беккер, 2003, с.84]. Такие замечания основоположника теории человеческого капитала расширяют его рамки далеко за пределы образовательной и культурной сфер, вводя в анализ возможность воздействия столь зыбкой и расплывчатой сферы, как эмоции. Есть и более расширительные толкования. Например, Д. Норт определяет человеческий капитал как «объем имеющихся у людей знаний, их убеждения, а также институты, создаваемые ими на основе этих убеждений» [Норт, 2010, с.79].

Все это свидетельствует о сложности категории «человеческий капитал», о недостаточности для оценки кроящегося за ней явления сугубо инструментальных, количественных характеристик, например сводящимся к тем или иным индикаторам образовательного уровня населения страны. Такой подход чреват и нестыковками разных способов измерения человеческого капитала, и несовпадением ряда результатов с реальностью. Так, вряд ли сегодня для постиндустриального мира может быть признан содержательным такой индикатор, как уровень грамотности населения. Россия, будучи по этому компоненту Индекса развития человеческого потенциала на 10-м месте, да и на вполне приличном 31-м месте по уровню охвата образованием, тем не менее ощущает острую нужду в кадрах новой квалификации, способных адекватно ответить на вызовы новой экономики. Индикаторы же, включенные в данный индекс, совсем не отражают этой острой проблемы.

Как справедливо отмечает И. Соболева, «в количественном аспекте изначально неоклассическая категория «человеческий капитал» столь же неуловима, как и марксистское понятие «стоимость». Любой из подходов к его измерению обязательно упускает из виду те или иные важные аспекты, а потому ведет к существенным искажениям» [Соболева, 2009, с.43]. Это справедливо и для упоминавшегося Индекса развития человеческого потенциала, а для более усовершенствованной его разновидности – Индекса сбалансированности человеческого потенциала, и для Индекса инновационности, и т. д. Возникает вопрос: способны ли разного рода количественные индикаторы, как правило, в той или иной степени отражающие образовательный, квалификационный уровень населения, быть достаточными для строгого выделения и четкой интерпретации понятия «человеческий капитал?

Утвердительно нанего отвечают Р. Капелюшников и А. Лукьянова, заявляя, что: «Словосочетание «человеческий капитал» - не метафора, а строгое научное понятие, которое полностью подпадает под стандартное определение капитала, выработанное экономической наукой. (В этом его отличие от таких преимущественно метафорических выражений, как социальный или культурный капитал.)… вложения в человека представляют собой одну из форм распределения ресурсов во времени, когда настоящие блага в той или иной степени обмениваются на будущие» [Капелюшников, Лукьянова, 2010, с.9].

Признавая, что неотделимость человеческого капитала от личности своего носителя затрудняет его стоимостную оценку, тем не менее авторы полагают, что в остальном человеческий капитал подобен капиталу материальному и для его оценки существуют такие «натуральные» измерители, как число накопленных лет обучения и доля работников, имеющих образование определенного уровня [Капелюшников, Лукьянова, 2010, с.10]. С этих позиций они и подходят к анализу количественных данных, взятых из Российского мониторинга экономического положения и здоровья населения (РМЭЗ).

Однако упор на количественный анализ и стремление к максимальной количественной четкости понятия «человеческий капитал», на мой взгляд, приводит к ошибочной интерпретации данных и, соответственно, неверным выводам о его современном состоянии. Приведу лишь один, но весьма показательный пример. Опираясь на данные об изменениях в образовательной структуре российского населения и сожалея, что «универсальных измерителей качества человеческого капитала не существует» [Капелюшников, Лукьянова, 2010, с.36], авторы приходят к выводу об ошибочности предположения о том, что унаследованный от советского периода высокий образовательный уровень российской рабочей силы – кратковременный феномен. Они сами подчеркивают, что опираются на формальные данные об изменении образовательного уровня в российской структуре населения, согласно которым в этой структуре уменьшается доля лиц с неполным средним образованием и, наоборот, растет доля тех, кто имеет высшее образование. Но эти данные невозможно трактовать вне их качественного анализа. И тогда получается, что, опираясь на них, можно получить чисто формальную картину, по сути искажающую общие тенденции.

Прежде всего тенденция снижения доли лиц с неполным средним образованием (и особенно с образованием ниже неполного среднего) - чисто возрастной эффект, связанный с постепенным уходом поколений, получавших начальное и неполное среднее образование до конца 1960-х годов, когда было принято положение об обязательном полном среднем образовании. Эта тенденция была ярко выражена уже в 1980-е годы. Тот факт, что с переходом в конце 1960-х гг. к обязательному полному среднему образованию пропорция между работниками с неполным и полным средним образованием стала быстро изменяться в пользу последних, подтверждают данные исследования, проведенного в середине 1980-х гг. под руководством О. Шкаратана в Казани. Этот город был выбран для исследования как крупный индустриальный центр, репрезентативный с точки зрения анализа социальной структуры. Так, по данным обследования 1983 г. неполное среднее образование имели 19,9% респондентов, тогда как среди их родителей неполным средним образованием ограничились 69,0% отцов и 73,5% матерей [Шкаратан, Ястребов, 2011, с.10-11]. Разумеется, при анализе этих процессов нельзя сбрасывать со счетов общую тенденцию к повышению квалификационного уровня работников, прежде всего занятых в индустриальном производстве. Однако и чисто формальный момент, как раз фиксируемый статистикой) – обязательность полного среднего образования для вступающей в трудовую деятельность молодежи, – также играет свою роль при оценке статистических данных. Ведь многие из тех, кто в предшествующие годы получали квалификационные навыки непосредственно на производстве и являлись высококвалифицированными рабочими, наставниками молодежи, передающими ей навыки мастерства, формально не имели аттестата зрелости. И наоборот, этот аттестат школы были вынуждены давать и тем, кто de facto крайне плохо усвоил школьную программу, но требование «обязательности» среднего образования предполагало выдачу соответствующего документа о прохождении полного курса обучения. Попытки противодействовать данной тенденции пресекались руководством системы образования, ибо трактовались исключительно как «брак» самих учителей. Аттестат зрелости получаль не только окончившие школу, но и ПТУ, хотя уровень общеобразовательных знаний последних был явно недостаточен.

Таким образом, снижение доли лиц с неполным средним образованием в последние десятилетия закономерен как по чисто бюрократическим (обязательность среднего образования), так и по возрастным причинам. Хотя в данном случае целесообразно проследить дальнейшее развитие этой тенденции, так как сегодня, по некоторым данным, более миллиона детей не посещают школу, а значит, доля лиц с неполным средним образованием (и даже без такового) может возрасти.

При оценке структуры российского человеческого капитала вряд ли стоит опираться исключительно на формальные данные как о приблизительной стабильности числа лиц со средним образованием, так и о росте лиц с вузовским дипломом. Рост последних во многом связан с ростом в х годах числа вузов, дающих своим студентам некачественное образование. Кроме того, от 30 до 50% современных выпускников вузов не идут работать по избранной специальности, то есть накопленный ими в годы учебы человеческий капитал сразу начинает обесцениваться. Также можно привести много свидетельств общей деградации в последние годы среднего образования. Например, согласно опросам Левада-Центра, в 2000-е годы выросло число тех, кто считает, что сейчас детей в школе учат хуже, чем раньше (см. табл.1).

Таблица 1

Ответы на вопрос: «Сейчас в школе детей учат лучше, чем в то время, когда вы сами учились в школе?» (в %)

Варианты ответа	2000 г.	2006 г.	2010 г.
Сейчас учат лучше	23	18	17
Учат примерно так же	25	31	30
Сейчас учат хуже	33	43	41
Затруднились ответить	19	8	11

Источник: [Общественное…2011, с.98].

Впечатляющая картина снижения качества среднего образования в России предстает в данных опроса ВЦИОМ, обнародованных 8 февраля 2011 г. в связи с Днем Российской науки. Оказалось, что значительная доля опрошенных дает ответы, трудно совместимые с представлениями о среднем образовании. Причем доля таких экзотических ответов в 2010 г. по сравнению с данными, полученными в ходе предшествующего опроса 2007 г., как правило, растет. Так, согласны с тем, что Солнце вращается вокруг земли 32% опрошенных (в 2007 г. – 28%); не считают, что кислород вырабатывается растениями, 14% (в 2007 г. – 11%); утверждают, что электроны меньше атомов, 18% (в 2007 г. – 20%), а первые люди жили в эпоху диназавров, 29% (в 2007 г. – 30%). Признали, что лазер фиксирует звуковые волны, по 26% в ходе обоих опросов, а с тем, что Земля совершает оборот вокруг Солнца за один месяц, согласились 20% опрошенных в 2010 г. и 14% в 2007 г. (www. *****, пресс выпуск № 000).

Таким образом, оперирование формальными данными об образовании (а именно они лежат в основе количественных оценок человеческого капитала) дает крайне приблизительную картину ситуации в данной сфере. Тем более, что в современном развитом мире «трудно найти более дисфункциональную и устаревшую институцию, чем образование, даже в странах с передовой экономикой» [ ТоффлерХ., 2008, с.285]. Поэтому, как ни расплывчаты качественные критерии, без опоры на них характеристика человеческого капитала может быть не только неполной, но иногда даже ошибочной, Представляется, что в данном случае более точной, как ни парадоксально, может стать оценка, опирающаяся прежде всего на качественный анализ. Пусть даже этот анализ и выводит категорию «человеческий капитал» в область метафоры, как и культурный капитал, учитывая при этом тесную взаимосвязь этих двух типов капитала. Такой анализ может дать более обоснованную базу для последующей интерпретации количественных показателей.

Есть еще одна проблема, обычно не затрагиваемая в исследованиях, посвященных человеческому капиталу. Используемые в отечественной и зарубежной литературе измерители человеческого капитала подразумевают, что его развитие, равно как и развитие всего общества, шло плавно, постепенно, эволюционно. Однако история России ХХ века не вписывается в эти рамки.

На протяжении столетия наша страна пережила два глубоких насильственных и быстрых слома - 1917 и 1991 годов. В эти периоды ««нормальная» (институциональная) передача норм, ценностей и групповых представлений от одной социальной группы к другой становилась невозможной. Имели место отрывы или разрывы культурного и социального воспроизводства, дефициты регуляции, что влекло за собой и нарастающую девальвацию культивируемых ранее форм социального поведения, «варваризацию» высших уровней нового общества»[Гудков, 2009, с.10]. Резкие разрывы социальной и культурной ткани вели к скачкам в процессе накопления человеческого капитала.

Типичными в условиях резкой революционной смены общественной системы были ситуации, в которых при востребованности ранее накопленного человеческого капитала оказывались разрушенными старые институты, благодаря которым он мог реализовываться, конвертироваться в другие (прежде всего денежный) виды капитала, а новые институты еще не были созданы. В такой ситуации носители человеческого капитала оказывались в условиях, когда их знания и умения, с одной стороны, остаются нужными обществу, а с другой – институты, с помощью которых эти знания и умения могут получить общественное признание, разрушены. И им приходится искать средства к существованию в видах деятельности, не связанных с реализацией накопленного в предшествующий период человеческого капитала.

Думается, при анализе современной ситуации важно учитывать влияние событий не только конца, но и начала ХХ века. Эти, казалось бы, исторически отдаленные от современности моменты, воспроизводясь и через общественные, и через индивидуальные механизмы, накладывают свой отпечаток на качество человеческого капитала современного общества. Однако при анализе современности воздействие обусловленных историческими катаклизмами специфических черт человеческого капитала обычно игнорируется. В лучшем случае учитываются лишь последствия последнего слома.

Разумеется, и эволюционный ход социально-экономического развития общества сопровождается периодами резких изменений, связанных с революциями в технологической сфере. Такие изменения больно отражаются на носителях человеческого капитала достаточно высокого качества, деятельность которых неразрывна с отмирающими типами производств и технологий. В ситуации технологического переворота такой человеческий капитал быстро обесценивается. Эта ситуация, в частности, характерна для современного этапа перехода развитых стран от индустриального к постиндустриальному обществу и находит свое отражение в фиксируемых социологами подвижках в структуре среднего класса. Одни, ранее успешные его отряды, все более теряют свои позиции с переходом к «экономике знаний» и, наоборот, вперед вырываются новые группы, связанные с технологиями будущего. А это значит, что происходит постоянная переоценка ранее накопленного человеческого капитала.

Однако эти сотрясения при всей их болезненности все же вписываются в рамки эволюционного развития. Их нельзя сопоставлять с теми потрясениями, которыми сопровождаются революционные разрывы социальной ткани общества. Эволюционные подвижки экономики и общества обусловлены прежде всего отбраковкой устаревающих технологий и институтов, расчисткой пространства для побеждающих в институциональном и технологическом соревновании новых форм. При всей болезненности этого процесса для лиц, связанных со старыми формами, такое движение – свидетельство прогрессивного развития. При революционных же сломах происходят крушения и вполне жизнеспособных общественных институтов, преследование связанных с сокрушенным общественным строем целых слоев населения, нередко являющихся носителями человеческого капитала более высокого уровня. В результате все общество в социальном и культурном смысле несет потери, которые затем необходимо восполнять. А для этого может потребоваться не одно десятилетие. Особенно болезненным может оказаться такой революционный разрыв, если он совпадает во времени с потребностями перехода к новому этапу технологической революции. В случае России так получилось и в начале, и в конце ХХ века.

С моей точки зрения, процессы, характерные для развития человеческого капитала в современной России, нельзя адекватно оценить, игнорируя два аспекта проблемы. Во-первых, необходимо учитывать воздействие двух исторических сломов ХХ века на современное состояние человеческого капитала. Для кратости изложения приведу лишь два примера воздействия первого революционного разрыва на современное состояние человеческого капитала. Прежде всего это проблема знания иностранных языков, включаемая в анализ инновационных форм человеческого капитала (наряду со знанием компьютера и Интернета).

В данной сфере у нас картина по-прежнему безрадостна. Так, по данным Российского мониторинга экономического положения и здоровья населения, в 2008 г. доля владеющих иностранными языками составляла лишь 19% населения. И хотя среди молодежи, у которой сильнее мотивация к овладению иностранным языком, таковых больше (в группе 15-19-летних она приближается к 40%), эти данные нельзя признать соответствующими требованиям современной экономики. Кроме того, дополнительные данные о качестве знания иностранных языков (причем, полученные на основе самооценки, а не объективного тестирования) свидетельствуют о серьезной проблеме в этой сфере. Из знающих иностранные языки о своем свободном владении ими сообщили лишь 7,5%, о полусвободном – 19,3%, о слабом – 73,2%. При пересчете этих данных на все население оказывается, что свободно владеют иностранными языками у нас всего 1,4% населения, полусвободно –3,7%, а слабо, «на туристском уровне» - 14,0%. Причем среди молодежи доля свободно владеющих иностранными языками почти столь же низка, как среди старших поколений: в группе 20-29-летних таковых всего 2,0%, в более старших группах – от 0,8 до 1,5%. Как отмечают Р. Капелюшников и А. Лукьянова, проводившие данный анализ, «это означает, что заметного сдвига в направлении более продвинутого в языковом отношении общества в 1990 – 2000-е гг. так и не произошло» [Капелюшников, Лукьянова, 2010, с.35].

Другая качественная характеристика человеческого капитала, вытекающая из проблем обусловленных революционными событиями начала ХХ века, - качество массовой деловой культуры российского работника. Революция начала ХХ века пришлась на период, когда переход страны на путь индустриального развития был в разгаре. Формирование рабочего класса шло интенсивными темпами, но к 1914 г. кадровые рабочие в его составе занимали лишь половину (см. [Миронов, 2000, т.1, с.343]), другую половину составляли вчерашние крестьяне – носители традиционного крестьянского менталитета. Но для работы в сфере индустрии требуется иная деловая культура, предполагающая, в частности, большую точность и четкость в исполнении своих функций. Обретение таких качеств людьми, вчера пришедшими из деревни и, скорее всего, не преуспевших и в аграрном производстве, а потому ушедших в город в поисках лучшей доли, требовало серьезных усилий.

Как известно, одним из основных лозунгов дореволюционных выступлений рабочих было требование отмены штрафов за те или иные упущения в работе. В традициях отечественной науки была трактовка этих требований исключительно как одного из признаков жесткой эксплуатации наемного труда. Однако, думается, на данное явление можно взглянуть и по-иному. Наложение штрафов за разного рода нарушения производственного процесса является способом воспитания у работников деловой культуры, соответствующей требованиям индустриальной экономики. После 1917 г. этот процесс был оборван, а с учетом того, что в ходе революции и гражданской войны слой кадровых рабочих и, тем более, квалифицированных инженеров истончился, для выработки качеств, необходимых индустриальным рабочим не было создано необходимых условий, Результат не замедлил сказаться на качестве массовой отечественной продукции, ибо большинству работников была свойственна приблизительность в исполнении своих обязанностей, будь то точное соблюдение технологии, трудовая дисциплина и т. п. По сути, с этим бороться стали только тогда, когда в стране стало развиваться производство типов вооружения, требующих высокой точности, авиастроение, ракетостроение и т. п. Не случайно именно в ведущих отраслях ВПК концентрировались наиболее квалифицированные работники, и для того, чтобы удержаться в этой системе, самим рабочим требовалось прилагать усилия, чтобы их деловая культура соответствовала поставленным перед ними производственным задачам.

Сказанное относится и к инженерно-техническому руководству, отнюдь не все представители которого в силу своего образования, навыков, деловой культуры оказывались достойными того положения, на которое их вознес «социальный лифт» революции. А недостаточная четкость и инженерно-техническая подготовка руководства (особенно под прикрытием идеологического щита), по сути, лишь усугубляла тенденции приблизительности в отечественной деловой культуре.

Во-вторых, в условиях, когда в стране продолжает господствовать система «власти-собственности», пусть в измененном институциональном виде, требуется особо акцентировать внимание на том, как специфика этой системы сказывается на человеческом капитале. В системе «власть-собственность» государство, монополизировав функции, не только имманентные ему самому, но и те, которые логично было бы исполнять негосударственным институтам, монополизировало и инструменты воздействия как на научно-технический прогресс в целом, так и на призванный оживлять, одухотворять его человеческий капитал. Отсюда – сужение сферы этого воздействия прежде всего на необходимые самому государству нужды, в первую очередь военно-технические, стремление действовать по мобилизационным образцам, лишающим средств для нормального развития иные сферы, особенно социальную. Это сказывается и на производстве, и на воспроизводстве человеческого капитала: усилия концентрируются в области подготовки кадров для избранных государством приоритетов.

Исходя из этих соображений, я в одноименной работе, опубликованной в иньернеь-эурнале «Капитал страны», попыталась проследить развитие отечественного человеческого капитала как в советский, так и в постсоветский период, выделив в нем 3 большие группы: элитный человеческий капитал, массовый человеческий капитал специалистов с высшим и средним специальным образованием, необходимых для функционирования индустриального общества, и носителей человеческого капитала, связанных с физическим трудом разной степени квалификации. На мой взгляд, такой подход к качественному анализу наличного человеческого капитала позволяет более точно оценить ситуацию с количественными индикаторами состояния человеческого капитала, а также выделить некоторые социальные проблемы, встающие перед государством в связи с идущими в обществе процессами в группах – носителях разного типа человеческого капитала.

Будучи ограниченной рамками доклада, остановлюсь на освещении лишь одной группы, со стороны которой, по-моему, возникают наиболее сложные проблемы в связи с модернизацией страны. Это группа, образуемая лицами – носителями человеческого капитала, связанного прежде всего с физическим трудом разной степени квалификации. Здесь прежде всего хотелось бы обратить внимание на слом в отношении власти к разным группам работников, произошедший во второй половине 1960-х гг. и отразившийся в государственной политике заработных плат (см. табл.2).

Таблица 1

Соотношение отраслевых уровней заработной платы со средней по народному хозяйству (в %; средняя по народному хозяйству каждого года – 100%)

Отрасль	1940 г.	1960 г.	1987 г.
Промышленность	103	114	109
В том числе рабочие	93	109	108
Служащие	161	145	115
Сельское хозяйство	70	68	98
Строительство	110	115	127
Транспорт	105	110	118
Торговля	78	73	72
ЖКХ, непроизводственные виды бытового обслуживания	79	72	76
Здравоохранение, физкультура и социальное обеспечение	77	73	71
Образование	100	90	82
Культура	67	61	60
Искусство	118	79	74
Наука и научное обслуживание	142	137	107
Аппарат органов государственного управления	118	107	93

Рассчитано по: [Народное… 1988, с.390-391].

Из данных таблицы, в частности, видно, что отрасли, призванные обслуживать человека, либо непосредственно, либо косвенно – через создание комфортных условий жизни, воздействуя на формирование человеческого капитала, оказываются отнюдь не в лидерах по оплате труда. И в довоенный, и во все последующие периоды работники таких сфер, как культура, здравоохранение, физкультура и социальное обеспечение, ЖКХ, непроизводствнные виды бытового обслуживания получали на 20-40% меньше средней заработной платы соответствующих периодов (то есть это – проблема отнюдь не 1990-х гг.).

Но особо важно отметить тенденцию к сокращению в относительном выражении зарплат в таких важнейших для развития человеческого капитала отраслях, как образование, наука и научное обслуживание и особенно искусство. Если в 1940 г. оплата труда в этих отраслях может быть более-менее соответствующей их роли в формировании человеческого капитала (в образовании она соответствовала средним показателям, а в искусстве и науке даже превышала их, соответственно, на 18 и 42%), то в послевоенный период ситуация меняется. Особенно резко – в сфере искусства, где к 1960 г. зарплата была уже на 21% ниже средней по народному хозяйству в целом, а в 1987 г. – ниже на 26%. Ниже средних значений она стала и в сфере образования: в 1960 г. на 10%, а в 1987 г. – на 18%. Ситуация в сфере науки и научного обслуживания также все послевоенные годы ухудшалась. Хотя заработки здесь и оставались выше средних, но превышение это сократилось с 42% в 1940 и 37% в 1960 г. до 7% в 1987 г.

По этим данным нельзя, разумеется, непосредственно судить о ситуации с формированием человеческого капитала в стране, но косвенно они свидетельствуют как о смене приоритетов государства, так и о возможном изменении мотивации людей, посвящающих себя труду в той или иной сфере. Если говорить о мотивах государства, проявляющихся через систему оплаты труда, то тут просматривается некий слом приоритетов, произошедший в послевоенные годы и углубляющийся вплоть до конца 1980-х гг. Оказывается, что оплата труда в сферах, отвечающих за формирование человеческого капитала, становится все менее приоритетной.

Думается, здесь следует иметь в виду два фактора. Прежде всего то, что к 1960-м гг. была решена задача формирования новой интеллигенции, необходимой для построения индустриальной экономики в ситуации, когда требовалось заполнять лакуны, образовавшиеся из-за физического уничтожения или исхода из страны существенной части старой интеллигенции. Естественно в период, когда решалась эта задача, было велико значение образования, как среднего и среднего специального, так и высшего. Причем потребностям индустриализации соответствовал новый по сравнению с дореволюционной Россией уровень массовости этого образования. Поэтому и в иерархии отраслевых зарплатных приоритетов сфера образования устойчиво занимала средние позиции, уступая, как в целом более приоритетным областям, инженерно-техническому руководству промышленности и строительства, а также идеологически приоритетной сфере государственного управления. К идеологическим приоритетам того периода можно отнести и сферу искусства, к 1930-м гг уже институционально организованную как сфера, призванная воспитывать массового «строителя нового общества», а на деле – работника массового производства, вооруженного нужным власти комплексом идеологических стереотипов, способных одухотворить общее стремление к индустриальному подъему. В этой атмосфере поддерживалось стремление талантливых людей к развитию, к получению образования, совершенствованию своего человеческого капитала. Причем стремление это поддерживалось не только идеологически, но и материально – более высоким общим уровнем зарплат за более квалифицированный, прежде всего умственный, труд.

Однако ставка на экстенсивное развитие индустриальной мощи страны уже к 1960-м гг. вошла в противоречие с возможностями ресурсного обеспечения такого развития. Это выражалось и в нарастающем дефиците материальных ресурсов. Но тяжелее всего по своим последствиям политика экстенсивного развития страны отразилась на ее человеческом ресурсе. Растущие потребности промышленности не только в квалифицированной рабочей силе, связанной с умственным трудом, но и в физическом труде разного уровня квалификации вошли в противоречие с возможностями по «всасыванию» промышленностью все новых и новых работников из других сфер, прежде всего из аграрной. Возможности деревни как массового поставщика рабочей силы для промышленности, широко используемые в годы первых пятилеток, были исчерпаны. Кроме того, сказались и огромные людские потери, которые понесла страна как в годы революции и войн, так и в результате массовых репрессий в мирное время. В результате «зарплатный тренд» начиная с 1960-х гг. стал смещаться от сфер, требующих в массе более высококвалифицированного, умственного труда к сферам труда физического, тяжелого, нередко вредного, разной степени квалификации. Такая политика подкреплялась идеологией существующего строя, согласно которой именно рабочий класс являл собой передовую часть общества. Так, согласно данным таблицы 2, относительно выросли заработки в строительстве, на транспорте, у рабочих промышленности при относительном понижении их доли у инженерно-технического руководства в промышленности, в сферах науки и научного обслуживания, образования, искусства. А в таких областях, как здравоохранение, образование, культура, они по-прежнему оставались на достаточно низком уровне.

Эти изменения, на мой взгляд, не могли не сказаться на мотивации вступающих в жизнь молодых людей, особенно живущих во вновь создаваемых рядом с новыми индустриальными объектами населенных пунктах (от крупных городов до поселков городского типа). Ситуация, когда физический труд в массе своей начинает цениться выше умственного, когда молодой инженер получает зарплату ниже, чем рабочий, приводит к тому, что ориентирующиеся на нее дети теряют мотивацию к учебе, строя в массе своей будущие жизненные стратегии из расчета на занятие трудом, пусть более тяжелым и даже вредным, но не требующим глубоких общеобразовательных знаний.

Данный процесс, к сожалению, попадал в резонанс и с процессами, идущими внутри системы среднего образования. Профессия учителя, став массовой, тем не менее не была подкреплена высоким зарплатным статусом. В результате в педагогические институты шли отнюдь не самые талантливые выпускники школ, а из закончивших эти институты далеко не все посвящали себя тяжелому труду педагога. Разумеется, в школах по-прежнему работали многие педагоги-подвижники, избравшие эту профессию по призванию. Но их число не соответствовало потребностям массовой системы среднего образования.

Эта наиболее массовая, и с 1960-х гг. привыкшая к приоритетности своего положения часть нашего общества в процессе нового революционного слома социальной ткани общества столкнулась с серьезными проблемами. Причем от ее самочувствия в значительной степени зависят и стабильность общества, и возможности его модернизации. Ее представители исходили из высокой востребованности своего труда в экстенсивно развивающейся экономике индустриального типа, с его относительно более высокой ценой, особенно на предприятиях ВПК. В результате и носители такого рода человеческого капитала, и многие их дети десятилетиями ориентировались на экстраполяцию ситуации, связанной не с необходимостью поучения полноценного среднего, а затем и высшего образования, а с совершенствованием профессиональных навыков, приобретаемых непосредственно на производстве.

Однако переход к рыночной экономике продемонстрировал неконкурентоспособность значительного числа предприятий старой индустрии в новых условиях. Производства стали сокращаться либо вообще прекращали свое существование. В результате огромные массы людей – носителей специфического человеческого капитала, ориентированного на преимущественно физический труд разной квалификации, оказались лишенными и привычных, достаточно высоких для уровня их квалификации и общего уровня оплаты труда в стране заработков, и устоявшихся общих перспектив трудовой деятельности. От того, как сложится их судьба, во многом зависит социальное спокойствие общества, ибо они составляют значительную часть населения страны. Причем тут надо учитывать не только тех, кто до реформ был занят описываемыми видами труда, но и большую часть их детей и даже внуков. Они полагали, что глубокие знания им не нужны, ибо рассчитывали пойти по стопам своих родителей и сосредоточиться на обретении навыков и квалификации непосредственно на производстве. Но входившие в трудовую жизнь в 1990-е годы представители этой категории работников оказались в ситуации, когда традиционно востребовавшие их труд индустриальные производства находились в глубоком кризисе и либо вообще не предъявляли спрос на него, либо предлагали за него крайне низкую оплату, не удовлетворявшую молодых людей.

В результате это поколение работников не смогло получить соответствующую квалификацию на производстве, завершить формирование человеческого капитала того качества, на которое оно изначально ориентировалось. Это сказалось уже в 2000-е годы, когда с оживлением производства спрос на труд соответствующих профессий вырос, но предложение ограничивалось, как правило, работниками предшествующих поколений, успевших получить соответствующие трудовые навыки до начала реформ. И хотя в данном случае речь идет о человеческом капитале, применяемом не в экономике знаний, а в традиционных отраслях индустриального типа, массовость работников, готовившихся к этой деятельности, а потому не получивших достаточно качественной базы в среднеобразовательной школе, требует особого внимания.

Адаптация к новым условиям этой категории работников – обладателей специфического человеческого капитала, у которых в соответствии с практикой предшествующих лет сложились завышенные по отношению к уровню их квалификации запросы в отношении оплаты их труда, в годы реформ стала серьезной социальной проблемой. Дополнительно она обострялась тем, что специфика размещения производств, особенности социалистической урбанизации, низкая мобильность населения ставят свои серьезные преграды на пути переквалификации таких работников. Часть из них, прежде всего проживающих в крупных городах с диверсифицированной занятостью, была поглощена быстро развивающейся сферой услуг. Свой потенциал имелся у малого бизнеса, занятие которым (в первую очередь «челночным») многим помогало выжить в первые годы реформ. Однако процессы новой институционализации системы «власти-собственности» с ее жестким коррупционным прессом блокирует развитие малого бизнеса в нашей стране. В 2000-е гг. этот способ адаптации практически утратил свое значение.

Правда, в связи с восстановительным ростом 2000-х гг. возобновилось производство на многих ранее практически остановленных предприятиях, хотя зарплата там все менее удовлетворяет описываемую категорию работников. Да и сами попытки ограничения «восстановительным ростом» с привлечением материальных и человеческих ресурсов старого типа в условиях, когда стране необходим модернизационный рывок, на деле лишь имитируют экономический рост, в перспективе оказывающийся формой консервации отставания. Одной из форм проявления этой тенденции стало то, что с началом кризиса 2008 г. этот тип производств снова оказался под ударом. Причем он сильнее там, где все еще остается большая зависимость от старой структуры индустрии. Так, Н. Зубаревич обращает внимание на тяжелую ситуацию, сложившуюся в 2008 – 2009 гг. в регионах с крупными городами – флагманами старой индустрии, которых больше всего в Поволжье и на Урале. При этом характерно, что данный регион не отличается высоким образовательным уровнем населения: там доля имеющих высшее образование среди занятого населения не превышает 25%. Все это – следствие советской индустриализации экстенсивного типа данных регионов, когда наиболее востребованными были работники со средним профессиональным образованием [Зубаревич, 2010].

Новая институционализация системы «власти-собственности» способствует процветанию неформальных практик, позволяющих использовать на малоквалифицированных работах гастарбайтеров, присваивая при этом часть принадлежащего им и без того незначительного заработка. Распространение таких практик создает дополнительные проблемы для работников с низким качеством человеческого капитала, провоцируя при этом рост ксенофобских настроений в среде, не отличающейся высоким культурным уровнем.

Нельзя не назвать еще один канал адаптации носителей человеческого капитала описываемого качества, получивший новый импульс развития в 2000-е гг. в связи с ростом доходов государства, но чреватый серьезными проблемами и в настоящем, и в будущем. Речь идет о резком росте численности силовых структур (внутренних войск, ОМОНа, разного рода подразделений милиции, а также частных охранных служб и т. п.)[2]. Обычно об этом явлении говорят только с позиций необходимости сокращения численности данных подразделений с одновременным повышением зарплаты оставшимся, указывают на низкое качество подготовки кадров таких подразделений, особенно рядового состава, на рост совершаемых ими преступлений, участие их в разного рода акциях по захвату собственности, и т. п. Однако стоит подумать и о том, что «разбухание» силовых структур стало одним из способов решения социальной проблемы – предоставления лицам (прежде всего здоровым мужчинам), не обладающим человеческим капиталом высокого качества и лишившимся возможности найти заработок в производственной сфере, рабочих мест в силовых структурах.

Но такой подход опасен для общества. Во-первых, будучи исключенными из производительной деятельности, разросшиеся силовые структуры создают дополнительную нагрузку на экономику. Содержать их становится все сложнее. Во-вторых, официальные заработки в разбухших силовых структурах не высоки и не могут быть высокими. Это толкает занятых там людей на путь обеспечения своего существования в лучшем случае неформальными методами, в худшем – криминальными.

Ситуация тем более опасна, что в данном случае общество сталкивается со значительными группами вооруженных людей, привыкших к насилию и имеющих на него право от имени государства. Поэтому проблемы реформирования данной сферы нельзя ограничивать простым ее сокращением. Необходимо дополнить разрабатываемые меры серьезной программой переподготовки увольняемых сотрудников, созданием для них рабочих мест, приемлемых, в том числе, и по уровню располагаемого ими человеческого капитала, и по уровню зарплат.

Все эти процессы, связанные с формированием человеческого капитала в стране с учетом их исторической ретроспективы, важно учитывать, формулируя модернизационную стратегию развития. Модернизация не может ограничиваться лишь инструментальными компонентами. Только распространившись на глубинные социокультурные процессы она способна обрести прочную социальную базу и стать движителем сложных процессов мутации отношений «власти-собственности», по-прежнему господствующих в России. При этом важно выделить группы – носители человеческого капитала различного типа, каждая из которых отягощена сегодня своими проблемами, разработать на основе такого анализа стратегию встраивания в модернизационный процесс каждой из них.

Без такого социального моденнизационного рывка наша страна обречена в мировой экономической системе на продолжение незавидной роли поставщика сырья и углубление социальной и экономической отсталости. «Прогресс оказывается устойчивым, только когда развитие идет изнутри» - подчеркивает Л. Харрисон, акцентируя внимание на роли культуры в деле успешного экономического развития [Харрисон, 2008, с.235]. Эти слова еще раз подтверждают важность усилий по наращиванию человеческого капитала высокого качества как основы модернизации страны. Это предполагает, с одной стороны, снятие тех искусственных барьеров на пути совершенствования человеческого капитала, задаваемых конструкциями «власти-собственности», а с другой – разработку четкой государственной политики в сфере образования и культуры, нацеленной на поддержку модернизационных социокультурных импульсов и блокировку традиционалистских стереотипов, которые все еще мешают нашему развитию.

Литература

Человеческое поведение. Экономический подход. М., ГУ ВШЭ, 2003.

Философия хозяйства. М., «Наука», 1990.

Практический смысл. СПб., Алетейя, 2001.

Социология политики. М., Socio-Logos, 1993.

Условия воспроизводства «советского человека» // Вестник общественного мнения. 2009. № 2.

Города как центры модернизации экономики и человеческого капитала // Общественные науки и современность. 2010. № 5.

, Трансформация человеческого капитала в российском обществе (на базе «Российского мониторинга экономического положения и здоровья населения»). М., Фонд «Либеральная миссия», 2010.

Социальная история России периода империи (XVIII – начало ХХ в.). Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. В 2 т. СПб., Издательство «Дмитрий Буланин», 2000.

Народное хозяйство СССР в 1987 г. Статистический ежегодник. М., «Финансы и статистика», 1988.

Понимание процесса экономических изменений. М., Издательский дом ГУ-ВШЭ, 2010.

Общественное мнение – 2010. Ежегодник. М., Левада-Центр, 2011.

Парадоксы измерения человеческого капитала. М., Институт экономики РАН, 2009.

Тоффлер Э, Революционное богатство. Как оно будет создано и как оно изменит нашу жизнь. М., АСТ МОСКВА: Профиздат, 2008.

Управление культурами. М., Издательство «Дело» АНХ, 2010.

Главная истина либерализма, М., Новое издательство, 2008.

Инновационная экономика в России: что делать? // Вопросы экономики. 2011. № 1.

, Сравнительный анализ процессов социальной мобильности в СССР и современной России // Общественные науки и современность. 2011. № 2.

[1] Нельзя не отметить, что П. Бурдье не выделяет специально форму человеческого капитала из общей формы культурного капитала [Бурдье, 1993; 2001].

[2] Сегодня личный состав разного типа государственных силовых структур превышает 6 млн человек (см., например, http:// www. *****/section78/topic5049/html).