Часть VI. Европейское тысячелетие

Часть VI. Европейское тысячелетие

Глава 25. Двуликость Европы

Знание и понимание

История – европейская наука, и историки если не по происхождению, то по культуре – европейцы. Поэтому об истории Европы мы знаем больше всего. Но это не означает, что мы ее понимаем. Во-первых, мы не понимаем фабулы европейской истории – той картины, которая складывается из бесчисленных событий, образующих пестрый узор истории, того Большого, которое проявляло себя во всех этих мелочах. А во-вторых, мы не понимаем, какое место занимает европейская история во всемирной. Но мало того, что не понимаем, – не стремимся понять: не только не отвечаем на эти вопросы, но и не задаем их. Не делаем же мы этого потому, что ответы на них кажутся нам и так очевидными. И мы не задумываемся, что основанные на этой «очевидности» наши представления о фабуле европейской истории и о месте Европы в мире сотканы из мифов. И что в результате самая разработанная часть истории оказывается и самой тенденциозной.

Чтобы понять нечто, нужно поместить это нечто в более широкий контекст, увидеть его, как малое внутри большого. А для Европы такого «большого» у нас нет. Таким «большим» могла бы стать всемирная история, но для европейцев весь мир ограничен Европой, и их всемирная история – это и есть история Европы.

Европа в мире. «Венец творения» или «равный среди равных»

Что касается места Европы в мире, то здесь есть две точки зрения. Более старая – позиция «шовинистов», для которых европейская культура – «венец творения», само совершенство, не сравнимое ни с какими прочими культурами, которые и культурами-то считать нельзя. Конечно, сегодня такая точка зрения немного устарела. Но это не потому, что она безосновательна, – европейская культура и в самом деле «венец творения». Последнее тысячелетие было европейским. Все главное в нем было европейским. Жизнь текла во всем мире, но важными были европейские события. В отличие от других метакультур, чья область влияния ограничивалась либо Центральным миром, либо Восточным, либо Западным, культура, созданная Европой, стала общечеловеческой. Крошечная географическая Европа – 2 процента суши Земли, не больше, – в психосфере Земли стала огромной Европой культурной. Пусть и не самые высокие вершины, но все плоскогорья в психосфере сегодня европейские. Число тех, кто умеет говорить на европейских языках, сопоставимо с числом тех, кто ни одного европейского яыка не знает, а число тех, кто исповедует европейские религии, сопоставимо с числом адептов других религий. Европейскую науку и технологию стремятся освоить почти все. И понятно – ведь ни другой науки, ни другой технологии нет. В меньшей степени, но это относится и к европейскому искусству. Так что и в самом деле получается, что европейцы – «венец творения», а европейская культура заканчивает всемирную историю. Только здесь нужно сделать одну оговорку – Европа заканчивает уже закончившуюся, бывшую, прошедшую историю. Но для зачарованных собственным величием «шовинистов», в чьей истории, кроме Европы, вообще ничего нет, такая оговорка была бы бессмысленна: в их истории Европа – и начало, и конец. В лучшем случае они допускают в историю (в роли предтечи Европы) античность. Остальными «недоразвитыми» культурами нормальному человеку и интересоваться бессмысленно. Если кому и следует заниматься ими, то разве что специалистам по культурным аномалиям, этаким «патокультурологам».

Как протест против исторического эгоцентризма появилась более современная и «политически корректная» точка зрения: европейская культура просто одна из многих мировых культур – равная среди равных. Есть культура майя, есть культура кельтов, есть античная культура, есть культура острова Пасхи, есть культура Чиму (Chimu), а есть еще и европейская. И все они равны – не выше и не ниже друг друга. Отсюда и напрашивается вывод: если все культуры равны, то нет никакого смысла говорить ни о месте культур в том, что больше отдельных культур, ни о превращении одних культур в другие. А вопрос об иерархии культур в такой картине мира кажется вообще неприлично шовинистическим.

«Политкоррекные» историки видят то, что «шовинисты» не заметили. Но при этом умудряются не замечать того, что само бросается в глаза и не разглядеть чего не смогли и близорукие «шовинисты», – очевидное превосходство европейской культуры над другими. Если «шовинисты» в здании истории не видят ничего, кроме верхнего этажа, и умиляются: «Ах, как высоко мы живем!», то приверженцы политкорректности обходят весь дом и любуются каждой из его комнат, комнаток и каморок, но при этом не замечают, что комнаты эти – части дома, что дом многоэтажный и что верхний этаж выше подвала. И, не замечая этого, они не видят, что дом не достроен, а над его верхним этажом уже начинают возводить стены следующего.

«Венец творения» и в самом деле венец. Но, «венчая» менее высокие культуры, он образует вместе с ними линию исторического восхождения, и эта линия не завершена. Поэтому «венец» обречен. Подобно тому как Центр-IV был создан из Центра-III, из Центра-IV (становящегося сейчас уже миром-IV) будет сделан новый мир, мир-V.

Главное европейское достижение

Чем европейская культура выше других? Прежде всего тем, что сами европейцы выше всех других героев истории. Европа создала нового человека, человека-IV. И как раз для того, чтобы увидеть, что человек-IV выше человека-III (не говоря уж о людях-II и людях-I), никакой особой зоркости не нужно: Ньютон выше Бируни, Гегель – Аверроэса, Наполеон – Саладина, а Робинзон или Гулливер – Синдбада-морехода. Что же касается главных литературных героев мира-IV – Гамлета и Фауста, то их в Центре-III просто не с кем сравнить.

Говоря вообще, мы выше людей-III более тонкой душевной организацией. Например, тоньше наши чувства. Для человека-IV любовь перестает быть только желанием обладания, дружба – только самопожертвованием, ненависть – только стремлением уничтожить. У чувств-IV появляются многочисленные оттенки – как бы дополнительные измерения. Возвышенная любовь, романтическая любовь – ничего этого у людей-II и людей-III не было. Любовь Данте к Беатриче совершенно немыслима для человека-III. Даже ревность не как желание устранить соперника, а как сплав любви и ненависти появляется только в это время. «Отелло» не мог быть написан ни Софоклом, ни Хайямом.

Исследователи и искатели, завоеватели и миссионеры, странники и просто странные люди, съедаемые сомнениями и разъедаемые двойственностью. Аналитики, анализирующие все, что «под руку попадет», и даже самих себя. Самоуверенные и самовлюбленные индивидуалисты, окруженные, как скафандром, своим микромиром «Мое». Это главная ценность мира-IV – отдельный, индивидуальный человек и то, что он считает для себя благом: комфорт, свобода (в пределах разумного), равенство (в чем-то), уверенность в завтрашнем дне (насколько это возможно) и так далее. А еще люди-IV – это деловые, расчетливые прагматики, обеспокоенные прежде всего сохранением и наращиванием «Мое». Но они способны умиляться и восхищаться. Следовать долгу и стыдиться. Изредка сопереживать и ставить себя на место другого (впрочем, эти способности, как и самоанализ, пожалуй, все-таки черты будущего человека-V, для человека-IV это уже потолок). И наконец, люди-IV – это ученые, которые много знают о неживой природе, например что Земля круглая и вращается вокруг Солнца, а молекулы состоят из атомов. И не просто много знают, но и активно стараются узнать все больше, с тем чтобы эти новые знания немедленно запустить в работу по дальнейшему благоустройству мира. А еще человек-IV – атеист, не верящий в Бога.

Вместе с ростом сложности наших душ росла их внутренняя противоречивость. Мучения и метания литературных героев создали совершенно новый жанр – драму. Начинался он, правда, в классических одеждах, но «трагедии» Корнеля или Расина имели общего с трагедиями Эсхила или Еврипида еще меньше, чем «Давид» Микеланджело с Венерой Милосской. Если у греков судьба играла целостным человеком, то в классицизме человека раздирали противоречивые устремления: разные мотивы влекли героя в разные стороны, а «трагедия» разрешала спор внутренних персонажей. По сути эти «трагедии» были первыми европейскими драмами. Яснее всего это видно у Шекспира. Гамлетовское «быть или не быть» стало символом культуры-IV.

Тот же полифонизм присутствует не только в драме, но и во всем европейском искусстве. Наверное, впервые это заметил Выготский. Несколько линий в одном произведении – не важно, романе, картине или симфонии, – развиваются то независимо, то перекликаясь, то борясь между собой и в итоге становятся одним – художественным произведением. Художник двумя руками, десятью пальцами играет на нашей душе, томя нас перекличкой разных струн и готовя очистительный взрыв в финале. И вот наконец он звучит, высвобождая спрятанные в глубине души чувства и омывая сердце слезами.

Расширенное сознание – это наше главное отличие от людей-III. Именно в этом смысле душа-IV больше души-III (точно так же, как душа-III больше души-II, а душа-II больше души-I в том же самом смысле). Ему мы и обязаны всеми своими успехами, включая и полифоничное искусство, и агрессивное познание-покорение мира.

Фабула европейского тысячелетия. Прогресс и регресс

Но это чудо природы – человек-IV, не важно, считать ли его появившимся в одночасье или изготовляемым долго, – возникло не из воздуха. Материалом для изготовления людей-IV были люди-III. Как люди-III превратились в людей-IV? Что вырастило их? Что происходило при этом в их душах и с их душами? Пока историки не часто «западают» на такие вопросы. И понятно: ведь душа проходит «по другому ведомству» – ведомству религии или в лучшем случае психологии. Но, не ответив на эти вопросы, нельзя понять сути истории.

История Европы из учебника – это непрерывный прогресс. Как после «темных веков» наступило Возрождение, так и пошло: чем дальше, тем все лучше и лучше, к тем светлым дням, в которые посчастливилось жить нам – стоящим на вершине холма, насыпанного предками – конечно, не такими совершенными – мудрыми и гуманными, как мы, но все-таки тоже неплохими людьми – трудолюбивыми, правда ограниченными, но цивилизованными в отличие от дикарей, населявших остальную землю, которых они пытались и мы тоже должны пытаться осчастливить.

Вообще говоря, эта рождественская картинка, размноженная учебником по большинству европейски образованных голов, правдива. С одной стороны. Действительно, в среднем мы пользуемся более тонкими вещами, чем наши предки, – утварь немецкого крестьянина сегодня гораздо лучше той, которой пользовался прадед его прадеда в 18-м веке. Конечно, мы не живем в Версалях и Луврах, но и предки не все там жили. Средний европеец становится все более и более образованным, все менее и менее свирепым, все более и более культурным. Стоит только взглянуть на портреты, скажем, того же 18-го века, как немедленно появляется повод для гордости – в среднем наши современники выше.

Из путевых заметок. Персонажи Питера Брейгеля Старшего, Кранаха, Гольбейна (16-й век) в среднем немного (не больше люма), но ниже людей на портретах Ван Дейка или Рембрандта (17-й век); те примерно на столько же ниже героев Давида или Гойи (18-й век), которые, в свою очередь, ниже тех, кого писали Сезанн или Ренуар в конце 19-го века и кто, опять же в свою очередь, ниже наших современников, чьи фотографии украшают газетные полосы. (Естественно, это динамика яркости персонажей, а не яркости самих картин.)

Так что все правильно, все как в учебнике. Прогресс налицо. С одной стороны. А с другой стороны, безудержное ликование «прогрессивистов» уравновешивает грусть «пессимистов», которые видят, что, хотя знаний становится все больше, а техника все совершеннее, наша жизнь, становясь все комфортнее, делается и все тусклее. Ее вершины все снижаются. Сейчас не пишут картин, как Тициан, музыку, как Бах, и даже мебели не делают такой, какая украшала дворцы в 17–18-м веках. И все это тоже правда. С другой стороны.

На самом же деле прогресс и регресс в истории Европы составляют две стороны одного процесса – застывания Света: регресс – это цена прогресса. Чем больше тиражируется европейская культура, чем шире охватывает она жизнь, тем тусклее становятся ее вершины. Одна великая картина одного великого художника превращается в сотни эскизов едва умеющих держать кисть тысяч дилетантов, а затем и в миллиарды фотографий, сделанных сотнями миллионов фотографов.

Это застывание Света мы видим повсеместно. С одной стороны, на смену мечам приходят мушкеты, их сменяют трехлинейки, а трехлинейки – «калашниковы». А с другой – наши ракеты, самолеты, персональные компьютеры, мобильные телефоны, Интернет, атомные бомбы покоятся на большой физике: термодинамике, электродинамике, квантовой механике. Большая физика – на фундаменте европейской науки – математическом анализе и классической механике. А они – на философии Декарта. А если посмотреть чуть более широко открытыми глазами, то мы увидим, что паровозу Стефенсона, лампочке Эдисона, швейной машинке Зингера, азбуке Морзе и револьверу Кольта предшествовали не только механика Ньютона и математика Лейбница, но и сатиры Вольтера и музыка Генделя. А им – «Декамерон» Боккаччо, скульптура Донателло и живопись Тициана.

Шпенглер против школьного учебника

Но двойственность истории последних пяти-шести веков – прогресс в одном ценой регресса в другом – это только часть сложности европейской истории. Другая часть – то, что эти века еще далеко не вся история Европы.

Учебники начинают историю нашего (Нового) времени с Возрождения. Это как бы приступка, возвышающаяся над трясиной жизни предыдущих веков, в которой где-то далеко-далеко – на тысячу или две тысячи лет раньше – виднеется еще одна «кочка» – классическая культура античности. От этой приступки – Возрождения – и начинается путь наверх – к прогрессу и цивилизации. Наверху – мы. Культура Возрождения, конечно, нашей не чета, но все же заметный шаг вперед по сравнению с бывшей до того дикостью.

И хотя «пессимисты» видят все наоборот: как после высочайшего взлета человеческого духа у Данте, Леонардо и Рафаэля мы все больше мельчаем и скользим в нашу сегодняшнюю трясину, к нашим роковым музыкантам и художникам-авангардистам, – и для них тоже Возрождение – это точка отсчета.

Выбор Возрождения как начала Европы естественен. С одной стороны, только с этого времени история становится более-менее насыщенной известными нам фактами – о том, что было раньше, мы знаем гораздо меньше. А с другой – только с Возрождения Европа становится более-менее похожей на современную и, значит, более-менее понятной.

Против общепринятой теории «вначале мы очнулись после многовекового сна, а затем построили Европу» восстал Шпенглер. Он увидел начало Европы не в Возрождении, а в середине Средних веков – в эпохе готики и Крестовых походов, и показал, что Новое время только часть гораздо более масштабного культурного процесса, который начала готика, а завершает наше упадническое время «заката Европы».

Анализ Шпенглера глубок и убедителен, и на первый взгляд кажется, что сохранением своего места в учебниках старые представления обязаны только непробиваемой ретроградности всей системы образования. Однако постепенно понимаешь, что дело не только в этом. Есть несколько крупных фактов, которые заставляют отнестись к теории Шпенглера сдержаннее, а к школьному учебнику – с большим уважением.

Первый факт. Чтобы европейская культура оказалась в том упадочном состоянии, в каком видит ее Шпенглер, в соответствии с его теорией ее возраст должен быть около тысячи лет. И всю эту тысячу лет Европа, развиваясь «материально», деградировала духовно. Но здесь Шпенглер «подгоняет решение под ответ». Факт состоит в том, что Европа сегодня не так уж страшно упадочна. Безусловно, в «духовном отношении» она переживает не лучшие времена, но насколько эти «не лучшие времена» – предсмертная агония? Довольно сильная экономика, материальный достаток, налаженная жизнь – все это не говорит о скорой смерти. Еще больше понимаешь, что о приближении смерти не приходится говорить, в США. В американской жизни, конечно, тоже, мягко говоря, не все безоблачно, но это – жизнь. С болезнями, проблемами – но жизнь. Шпенглер, по-видимому, и сам понимал это, уподобляя современную ему Европу не поздней, уже совсем дышащей на ладан, а ранней, еще вполне бодрой Римской империи.

Но внутри Римской империи жило то, что продолжило историю и продолжило Римскую империю, – христианство. Есть ли что-то такое внутри «закатной» Европы?

Ростки будущего в Риме Шпенглер то видит, то не видит. Когда он говорит о Риме как о начале «арабской» культуры, то видит. А когда как о конце античной – не видит. Но видеть и не видеть их одновременно – видеть в закате рассвет – у Шпенглера не получается. Античная логика «одно из двух – либо Рим “арабский”, либо античный» довлеет и над ним: он пишет то о беспросветности римской жизни, то о том, что «арабская» культура начиналась в Риме, но вместе оба эти факта у него не увязываются.

И чего уж Шпенглер не видит почти совсем – это ростков будущего в современной ему Европе. А ведь эти ростки не только были, но уже и расцветали, и как раз в то время, когда он заканчивал свою книгу. Правда, могучая интуиция и здесь подсказывает ему что-то, но он все время как бы затыкает уши, уходя от темы появления новой цивилизации к теме достойного завершения старой.

Второй факт – это само Возрождение. Шпенглер всячески пытается затушевать значение Возрождения, вплоть до попыток утверждать, что как исторической эпохи его не было совсем, а то, что называют Возрождением, – это переходный период между эпохой готики и эпохой барокко. И понятно – Возрождение не укладывается в его схему. Но Возрождение было, и его яркость не только сопоставима с яркостью готики, но, пожалуй, и выше.

Третий факт: 15–16-й века были ярче предшествовавших им 14-го и 13-го. То, что яркость европейской жизни меркла не монотонно, как это бывает при застывании Света, может означать только одно: Возрождение было не этапом застывания католического Света – оно было рождено еще одной, «собственной» Вспышкой.

Четвертый факт состоит в том, что Европа после 15-го века отличается от Европы до 15-го века, во всяком случае, не меньше, чем Европа после 11-го века от Европы до 11-го века.

И наконец, пятый факт: действительно, именно из времени Возрождения и непосредственно примыкающих к нему веков тянутся нити ко всем нашим культурным достижениям. Прослеживать их во времени глубже не получается. Например, Шпенглер очень веско пишет о том, что существо культуры определяет ее математика. Но европейская математика – математический анализ – появляется только в 17-м веке. А до 16-го вообще говорить о европейской науке можно разве что с большой натяжкой.

В общем, не стоит торопиться заменять учебник истории «Закатом Европы». То, что учебник называет «Новым временем», вполне реально как самостоятельная эпоха. (Насколько эпохи бывают «самостоятельными».) Но в чем Шпенглер, безусловно, прав – это в том, что Европа началась гораздо раньше Нового времени.

Косвенно это признает и учебник. Школьная история называет «Средними» десять веков, прошедших между падением Рима и Возрождением. Но фактически ее «Средние века» вдвое короче. О первых пяти «Средних» веках учебник не рассказывает почти ничего. После конца Рима школьная история начинается только с 11–12-го веков.

Так что в споре Шпенглера с учебником истории о том, кто создал Европу – Возрождение или готика, нельзя присудить победу ни одной из сторон. А причина этой «ничьей» в том, что Европа была создана не одной, а двумя Вспышками. Так же как и из культуры-II в культуру-III, из культуры-III в культуру-IV Центральный мир поднимался по двум ступенькам. Первым шагом на этом пути была католическая метакультура, вторым – гуманистическая. Шпенглер не «заметил» вторую из них, посчитав ее просто продолжением (и упадком) «готической Европы», а учебник истории не заметил первую, которую он трактует то как разгул мракобесия, то как предисловие к «настоящей истории» Европы. Но европейских метакультур две, и в каждой из них застыл Свет своей Вспышки.

Конечно, на жизнь Европы влияли и исламская, и первохристианская метакультуры, а позднее Европа оказалась и под сильным влиянием Западного мира (об этом влиянии мы еще будем говорить). Но хребет жизни Европы: ее история, ее культура и прежде всего, конечно, души европейцев – образован двумя европейскими метакультурами. Взять хотя бы то же Возрождение. В нем ясно видна «вода» католической метакультуры. Например, очевидными предшественниками живописи и скульптуры Возрождения, готовящими его приход, были фрески и скульптуры, названные искусствоведами «позднеготическими». (В них действительно нашел свое выражение упадок великих готических форм.) Но Возрождение было не только фазой сгущения католического Света (фактически, так это видел Шпенглер), и не это было главным в Возрождении. А главным – тем, что и определило роль Возрождения в истории Европы, – был Свет новой, Гуманистической Вспышки, первые всполохи которой, запечатленные Данте и Джотто, пришлись на время даже не «воды», а еще только «пара» католического Света.

Идеология гуманистической метакультуры мешает нам видеть европейскую историю такой, какая она есть. В частности, с нашими представлениями о том, как устроен мир, мы не можем позволить себе видеть две очевидные вещи. Первая: наш атеизм – сын глубокой религиозности. (И более того, изначально он сам был глубоко религиозен.) И вторая, даже еще более «идеологически вредная» с точки зрения гуманистической идеологии: религиозность ранней Европы, родственные связи с которой «гуманистам-атеистам» так не хочется признавать, была следствием не «темноты масс», а наоборот – Света, который осветил души людей, населявших европейские земли, и создал из этих душ Европу. Первые европейцы верили в Бога не от «недоразвитости», а оттого, что в их душах и в самом деле был Бог. Посетил Бог и зачинателей гуманистической Европы, от которых «ведут родословную» те современные атеисты, кто и самого этого слова не может слышать без улыбки – улыбки снисхождения, или улыбки раздражения, или какой-либо еще улыбки. Но тут уж ничего не поделаешь – многим из них суждено умереть со все той же улыбкой, так и не поняв ни какое Чувство их предков сгустилось через много веков их собственным умом, ни каким Светом было рождено это Чувство.