Под созвездием Белого

Камнев Артём 1998 год

Под созвездием
Белого

Содержание

I. Дорога в небеса 3

II. Надежда 6

III. Ложь 6

IV. Шаткость 7

V. Одиночество (сто строк) 8

VI. Незаконченность 10

VII. Жестокость 12

VIII. Мёртвый образ 16

IX. Эпилог, не имевший никакого отношения к созвездию белого Лебедя 17

I.  Дорога в небеса

My soul is painted

like the wings
of butterfly,

Fairy-tales of yesterday

will grow but

never die.

“Queen”

…Солнце тонуло в предзакатных лучах. День кончался. Но ещё синели окна домов, отражая необыкновенно синее небо. Казалось, оно занимает всё пространство. В мире жила синева.

Алексей смотрел на заходящее солнце, которое уже не жгло глаза. Каждое солнце слепит, а закроешь глаза,— и на чёрном фоне проступят странные очертания, блики, оставленные тебе солнцем. Откроешь — темнота останется, только блики исчезнут.

Алексей стоял на самом конце железнодорожной платформы. Мимо проезжали тяжело дребезжащие тепловозы. Но Алексей не считал их достойными жителями огромной металлической устремлённой сети: слишком домашними они ему казались. Справа и слева в дымке утопали дома. Эта дымка — не туман, нет, и не облака, вырывающиеся из огромных труб. Это человеческие мечты. Это — жизнь.

Долго Алексей провожал взглядом поезд, навсегда, как ему казалось, уходящий в неведомую даль. Ведь рельсы убегают туда, где встречаются земля и небо, где начало счастья. Всю жизнь люди куда-то спешат, проходят миллиарды шагов, но никогда не достигают счастья, ибо мечутся из стороны в сторону. Никогда не идут по прямому, а значит, верному пути. Всегда спотыкаются о неровно лежащие шпалы и возвращаются назад. Не манит их приятный запах железной дороги, запах недостижимой дали. Запах времени.

В железнодорожных тупиках-отстойниках есть что-то, похожее на кладбище. Никогда эти триста метров не приведут хоть куда-то. Вся жизнь сосредоточивается по одну сторону полосатого холмика. С другой стороны нет рельсов. Там живёт смерть.

Пыльная электричка забрала всех пассажиров с платформы. Алексей остался один. Он старался не смотреть назад, туда, где когда-то жило его счастье. Небо и спереди и сзади. Земля тоже. Но счастья сзади уже никогда не будет. А впереди — лишь ровный стук колёс.

Совсем стемнело. Вдали горел красный огонь светофора. Даже когда захочешь, не сможешь пройти всю жизнь без вынужденных остановок. Собственно, светофору всё равно, стоишь ты или едешь, он знай себе светит. Зачем?..

Когда человек счастлив? Когда он в ладу с самим собой. И, пожалуй, когда любит кого-то и свято верит в эту любовь. С собой Алексей никогда не ладил: казался себе или слишком слащавым, или излишне грустным. А теперь появилось новое для него ощущение пустоты в душе. Чтобы кого-то полюбить, нужно иметь хоть что-то, что ты сможешь дать любимому. А у Алексея даже на себя не хватало энергии жизни. Он был похож на внезапно остановившийся товарный состав. После грохота и невесёлого равномерного лязга металла вдруг наступила холодная тишина. Раньше Алексею никогда не было скучно. Ему было интересно даже с самим собой. А теперь мысли были лишь об оставшихся до поезда часах. И о прошлом: оно не отпускало его, задерживало на каждой станции, у каждого светофора.

* * *

Твёрдое сиденье под Алексеем мерно подрагивало, укачивая, но Алексей не мог уснуть. Он смотрел на девочку, спавшую напротив. Тщетно пытался рассмотреть в ней знакомые черты, которые уже начали стираться из памяти. Большие глаза, длинные светлые волосы. И улыбка, манящая за собой, уходящая к дальнему концу мира.

Вдруг девочка открыла глаза, и её взгляд встретился с взглядом Алексея. И она прошептала: «Вот и спустился с небес мой ангел. Теперь всё будет хорошо». Алексей её не услышал, но почувствовал её слова.

Алексею захотелось сказать ей что-то, забыть свою пустоту, забыть, что состояние дороги лишь временное, что пройдёт несколько часов, и вновь придётся заниматься опостылевшим делом, делать никому не нужные остановки и всё больше убеждаться в неисправности мира.

…Он вдруг почувствовал, что его душа «раскрашена, как крылья бабочки». И прошлое отцепилось от него. Осталось лишь что-то приятное. Алексей начал просто верить в это волшебное, оно покоряло его. Он что-то спросил, что-то до обидного простое. И всё смотрел в бездонную пропасть её глаз.

Сошёл он на какой-то станции. Уже светало. Он последний раз посмотрел в окно поезда. Девочка помахала ему рукой. Поезд тронулся, оставив позади себя пустынный перрон. Хотя почему же пустынный? Там остался Алексей и Её улыбка. Он не торопился уходить. Всё пытался вспомнить, что же спросил тогда у девочки.

—  Как тебя зовут?

—  Аня.

—  Ты и есть счастье?

—  Кто знает? Счастье ищи в себе.

Солнечный луч отразился от бесконечного рельса. Позади прошлое. Алексей вдруг поймал себя на том, что тоже сошёл с поезда, не доехав до места, где небо встречается с землёй. А она умчалась туда, где встаёт солнце. «Странно, — подумал он, — всю жизнь так рвался вперёд, и вдруг сошёл на этой пустынной станции». А до следующего поезда ещё очень долго. Видимо, не судьба ему доехать до своей мечты. И никогда он больше не увидит её лица. Никогда.

И он пошёл навстречу ещё спавшему миру, который не заметил его приезда. Тихо было вокруг. Опять воспоминания мелькали в его мыслях. Воспоминания о той девочке, о бесконечной полоске рельсов, о счастье.

Мир встречал его весенним солнцем. Он понял, что хотел, чтобы солнце ослепило его. И чтобы вечно жила его душа, «раскрашенная, как крылья бабочки»…

z 07.III.98год

II.  Надежда

Я надеюсь, мечтаю, что ты

Вдруг полюбишь весь мир, все звёзды,

Что поверишь в реальность мечты,

Что навеки высохнут слёзы,

Что улыбка будет всегда

На губах твоих светиться,

И что будешь любима ты,

Что мечтам суждено сбыться.

z 05.III.98год

III.  Ложь

Должен ли должным

Быть человек?

Может быть, должен,

А может быть, нет.

Долг – добровольная вещь,

И, нравственностью накладывая

Долг на себя, очень просто

Порой преступить этот долг.

Человек должен природе –

Она сотворила его.

Человек должен родине –

Она сотворила его.

Но если она не согрела

Его материнским теплом,

Если она на страдания

Навек обрекла его?

Человек лишь должен любить,

Для себя, в первую очередь.

Но должен ли он жить?

Нет ответа. Долг – пулемётная очередь.

z 06.IV.98год

IV.  Шаткость

С каждым маленьким мигом

Уходят тысячи жизней

Душ

Людей, безнравственно нравственных,

Верующих и плюющих

На

Грешную, чёрную землю,

Богом сотворенную

Из

Чистоты, Темноты, Вечности,

Убитых когда-то людей,

Вздохов.

Вначале было слово,

Лишь слово одно,

И человечьи души

Знали себя как его.

С каждым мигом множилась

Бессчётность предметов, понятий,

Но и одно – то – слово

Бесконечно много вмещало

Проклятий.

Стремление к вышине

Всегда осложнялось прахом

Людей, навсегда ушедших,

Прахом шатких понятий.

Всё заимело свои имена,

Ложные как жизнь сама;

Люди хотели в порядок привесть

Само порождение хаоса.

Молчит Природа, не скажет:

«Люди, создайте мысль,

Как поток света, правильную,

Как поток света, светлую!»

Мы, порождение Света,

Зачатого в вечном холоде,

Гордимся мощным разумом,

Способным создавать

Из грязи – красоту,

Из ничего – мысль.

Но красота умирает,

Коснувшись раз понятий,

Которые бродят в холоде.

Пошлость – истинное наше дитя,

Красота – мёртвый образ.

z 06.IV.98год

V.  Одиночество

(сто строк)

Я не могу никак понять,

Откуда родилось желанье

Любить кого-то, забывать

Мои бессонные метанья?

Немая зависть возникает,

Когда я вижу человека,

И сто знакомых окружает

Его. Он центр жизни, века.

Когда у человека много

Знакомых, значит и друзей,

И никогда не судит строго

Тех, кто ему чуть-чуть милей,

Чем миллионы претендентов

На звание сверхчеловека,

То, значит, он счастливей всех,

Он властелин над миром тех,

Кого неведомая сила

Волочит всё к тому же центру,

Чьё сердце очень жаждет… мыла,

Чтоб вспенить мир. И в переливах

Заоблачного света солнца

Вдруг разглядеть прекрасность мира

И убедиться, что всё счастье –

Лишь полый радужный пузырь.

Бессчётность мигов ожиданья

Бессчётность – лет – воспоминанья

О несчастливейшей любви,

Которая в часы страданья

Одна перемещала кровь,

Чернеющую от печали,

По жилам, скомканным в мочало,

Кружат над павшею звездой,

Которая уже боится

Пустой квартиры и постели,

Ведь властелин, забытый всеми,

Сам над собой не властелин.

Но свято верит он, что стоит

Ему покинуть темноту

Пустой квартиры, оказаться

Под солнцем, в вянущем раю

Среди холодных, равнодушных,

Знакомых – призрачных – людей,

Так сразу станет всё нормально,

И в мыслях, в сердце веселей.

Счастливец! Вот о чём мечтал я,

Когда мне некого любить.

Мне так хотелось унижаться,

В глаза неправду говорить,

И в каждой мысли, в каждом слове

Заранье чувствовать подвох,

Жить лишь сегодняшней идеей –

Чужой. А завтра только вздох

Останется – конец мечтаньям.

И снова надо будет жить

С фальшивым чувством ожиданья

Людей, что захотят любить

Меня, что сделаюсь я центром,

Что уваженье и почёт

…Холодный, как трава Забвенья,

Меня бесстрастно погребёт.

А если вдруг сместится центр? –

Что ж, сам тому я был виной.

Остался центр погребённым –

Друзья поплачут надо мной

И через миг меня забудут –

О том ли я всю жизнь мечтал?..

«Плевать! Хочу, чтоб были люди

Вокруг меня!» – я закричал.

А если вдруг соображу:

Мне этот принцип не подходит;

Отшельником воображу

Себя, и против всей природы

Плевать я буду на людей,

Их чувства, мнения, волненья,

Замажусь сам: пусть смотрят все

На независимость творенья,

Что мать когда-то родила –

Тьфу, до чего же жить противно.

Куда же смотрят небеса?

Лишь эхо отвечает тихо,

Прозрачным голосом звеня

В пустых ущельях и ложбинах.

Прошу прощенья у себя,

За то, что жил я слишком лихо.

«Я не люблю её», – скажу.

«…Люблю её», – ответит эхо.

«Я полюбить её хочу», –

«…Хочу», – я вскоре замолчу.

Но почему я должен глупо

Молчать, как эхо в тишине?

Зачем кричать я должен глухо,

Когда я центр всей земле?

Секунда каждая пройдёт,

Отняв у жизни часть лишений,

Но хоть бы миг я мог лететь

И органично жить. На сцене.

И всё-таки хочу чего-то,

Хочу, чего не знаю сам.

И полюблю я вдруг. Кого-то.

Назло молчащим небесам.

z 09.IV.98год

VI.  Незаконченность

Иду по рельсам,

Считаю шпалы.

Тридцать три тыщи

Уже насчитал.

Земля между шпалами

Меньше шага,

Рельс слишком узок,

Беспечный металл.

Шпалы спец`ально

Положены так,

Что делаешь маленький,

Сгорбленный шаг.

Бежишь, захлебнувшись

Во встречном ветре,

Сбиваешь в кровь ноги

На каждом метре.

Порой, не сдвинувшись

С места, знаешь:

Ты не догонишь

И не узнаешь,

Встанет ли жаркое

Солнце завтра.

Ты не дойдёшь:

Себя станет жалко.

Можешь идти

Большими шагами,

Переступая

Лишние шпалы,

Но такой шаг

Непригоден

Для длинного жутко

Пути:

Пройдя километр

Запросто,

Устанешь

Шага через три.

Мне никогда,

Ни в чём не везёт:

Время слишком

Долго идёт,

Годы слишком

Быстро летят,

Ты на мой

Не ответишь взгляд.

Дальние звёзды

Невидимы мне,

И я лишь мечтаю

О пасмурном дне;

Когда их не сможешь

Видеть и ты,

Может быть, вспомнишь

Пламя свечи,

Которую ты

Однажды зажгла,

Когда была тьма

И не было сна.

Но всё же,

Мечтай, не мечтай,

Твой поезд давно

Умчался вперёд

И громко гудят

Промежутки между вагонами.

А мне суждено

По шпалам идти

Мимо станций с пустыми перронами.

z 18.V.98год

VII. Жестокость

I

Я пришёл в этот мир

одинокой звездой

померкшей звездой

погасшей звездой

Солнце станет

белым костром,

спалившим полсотни

вечностей

Вода не плескалась в широкой реке в тот день. Земля была суха и казалась мёртвой. Была тишь, гробовое молчание. Почва изошла трещинами, её пересохшие губы просили пить, ждали дождя как нечто лучшее, что может случиться. Зелень была тёмно-зелёного цвета, в тон небу и ветру: идущие от солнца лучи развевались розовой шалью через всю реку, но она больше не хотела отражать светило, которое дало ей жизнь и которое теперь медленно её убивает. Жаркий день не хотел уходить, ему была дорога каждая секунда, так как он знал, что скоро умрёт. Но прошёл час, и секунды потеряли свою значимость: перед ним лежала целая вечность, и боялся он только её.

Вдали остров стал покрываться туманом, и вскоре его не стало. Видно. На реке поднялась волна, и грести было всё труднее. Лодку раскачивало, она стала зачёрпывать воду, но Алексей, казалось, не торопился к берегу, хоть внезапно, как это иногда бывает, небо покрылось тучами.

Какое-то оцепенение охватило его, он впился глазами в одну точку, раскачивавшуюся так же, как и он. Алексей, как и земля, хотел пить, и так же был спокоен. Странное свойство: когда вдруг собирается буря, стараешься убеждать себя, а больше других, в её незначительности, внезапно начинаешь желать того самого опостылевшего спокойствия, которое было в прошлые дни. В воздухе звенела лишь одна протяжная нота. Она казалась ему похожей на чей-то плач, чьё-то давно надоевшее горе.

Не заметил он в струях ветра бледно-розовое мелькание, похожее на лучи уже скрывшегося между тучами солнца. Оно становилось всё яснее, легче. И вот уже видны глаза и улыбка…

Перо, чиркнув, сломалось, и неопытные, неталантливые пальцы изорвали лист. Красота должна была родиться из хаоса. Хаос изодранных обрывков родился из красоты. Любовь никогда не рождается сама, её вынашивают десятки тысяч часов, осторожно, ласково, и однажды, лишь однажды, появляется чувство. Которое нельзя выразить словами, и которое не укладывается в ровный ряд мыслей. «Может быть, это … любовь?» – возникает робкий вопрос в душе. «Нет, это – ненависть!» – резко отвечает перо, скрипнув, вскрикнув.

Чувства всей моей жизни, вы наполняете мою душу, но вас нет. Чувство – это нечто, чему нет противоречия. Но вы – мои, и ничьи больше, но я вас раздам, когда встретится первый же случай. Раздать можно что-то, а когда у меня нет ничего, я могу лишь отнимать.

Алексей уже видел свою будущую любовь, но поверить в неё не мог. Порою хватаешься за нечто нереальное, за вьющиеся потоки воздуха, не веришь в их надёжность, но стараешься угадать их направление, улететь вместе с ними, жалеешь, когда они улетают без тебя.

Лодка мчалась вперёд, подпрыгивая всё выше над водой, впереди плескалось на ветру платье, утонувшее в сиреневых лепестках. Улыбка заслонила собою тучи жизни. С каждым мигом она была всё ближе, с каждым мигом Алексей всё больше боялся того, что ему придётся любить её всем сердцем, что она вытеснит всё своей красотой. Он плыл на этой утлой лодке, наверное, полжизни, его захлёстывала вода, рассыпая брызги по омытому слезами лицу.

И очнулся.

Дачный домик стоял на вершине склона, нёсшегося к реке, там, за полосой огородов, где росли все человеческие желания. Всё ли?

Каждый вечер Алексей виделся с ней, они вместе встречали то мгновение, неожиданно-долгое, когда Белый Лебедь появлялся на темнеющем небе. Возможно, они и тем самым чудесным были единством духа, тела, мысли, но не признавались себе в этом. Понимали друг друга без лишних слов – перо вздохнуло – одними лишь глазами, сердцем. Каждый день кончался сном, состоящим из розовых вьющихся и переплетающихся линий, и этими линиями были люди, это были они, те двое, кто встретились на этой земле. Встретились – это встретили себя? Он чувствовал её руки, её мягкие волосы, её губы, хотел поверить, что в мире может жить красота, любовь, и внезапно начинал верить, в тот миг, когда, наконец, чувствовал её душу.

Перо опять чиркнуло и оставило рваный след на посеревшей от старости бумаге: она была ещё той, давней закалки, и не хотела впитывать в себя человеческое счастье. Простое, как ветка сирени.

Каждый день Алексея окружали люди, которых он любил или должен был любить. Они были злы, у них не было в тот момент возвышающего над буднями.

Он приходил из цветущего сада белой сирени в покрытый мраком душный дом, в котором были лишь горе, болезни, из-за этого злость. Простить и вынести её, конечно, можно, но излечить разъеденную ею душу – никогда.

Я тебя рассмотрел только тогда, когда было слишком пусто на душе, когда люди ещё казались красивыми, а дни и ночи – любимыми. Твой мягкий голос заставлял биться сердце, мысли. У тебя был надёжный тыл. А у меня тогда его не было. Но, собственно, тебе, наверное, тоже не хватало человеческого тепла, среди пошлости и низости, от которой бросает в жар, обугливается душа, а потом хочется присоединиться к этой оргии насилия и мерзости.

Блестящих на солнце первых листиков давно нет, вялая зелень манит, пожалуй, только заблудившихся коров, птицы не хотят петь, солнце съедает всё.

Чувства Алексея колебались подобно вершинам тополей на ветру: то вдруг он страстно любил её, то был равнодушен, а равнодушие страшнее ненависти.

Тревожный реквием уже прозвучал. Любимое существо отторгалось всеми силами души.

II

Растерзанное тело било о камни прибоем, кровь примешивалась к белой пене грязными хлопьями. Алексей в ужасе кричал, волна отбрасывала его назад, в середину реки, а тело, бившееся у берега, было безжизненно. Алексей не видел его, не мог почувствовать, что её уже нет. Он только надрывал до хрипоты горло, захлёбываясь в пенных брызгах, а тело швыряло из стороны в сторону, земля не хотела его погребать, вода не стала его принимать.

Это ночью подкрался к ней шорох, и своими мягкими змееобразными лапищами схватил её тело. Теперь его медленно заносило илом. Всё, что было красивым, возвышенным, улетучилось, осталась одна лишь безобразность. Она смотрела сквозь толщу мутной воды на Алексея, но в этом взгляде не было ужаса. Казалось, что она была даже чем-то довольна.

Алексей вспоминал те минуты, когда сирень пахла весенней свежестью; сирень тем и хороша, что цветёт всего несколько дней, затем опадает до следующей весны.

Его губы задрожали. Ему казалось. Что он целует её, обнимает её нежное тело, чувствует, как бьётся её сердце, как её волосы скользят по его лицу, как солнечные лучи окружают их, как светлеют глаза, как звучат те глупые, но самые лучшие слова. Яркая листва скрыла их от мира злых насмешек, противного любопытства. Она обнимает его плечи, хочет быть как можно ближе, плачет и в тот же миг улыбается в долгом, как день, поцелуе.

И вдруг он видел, как та нежная душа быстро становилась холодной, тело становилось чужим. Почерневшие водоросли покрывают его, мутно блестят, иссыхая под теми же самыми солнечными лучами. Алексей пришёл в дом, там тёмный сумрак над миром был ещё темнее. В это время он встречался с ней, а теперь этого больше никогда не будет. Воздух был наполнен живыми звуками, природа оживала после дождя, кругом ходили счастливые люди. Как они могут быть счастливы, как они вообще могут существовать, когда её уже нет? Как? И солнце так же светит. А она больше этого не любит. Она теперь не потеряет мысль, забывшись во взгляде Алексея, не пустит на речную гладь белый цветок. Последний раз цветок был жёлтый, символ расставания, немой тоски. Ветер не трепал, не рвал деревья так, что они нагибались к земле, беспомощно шумя. Облака не прятали солнце. Птицы не кричали. Он вышел из темноты, встретил множество здоровающихся людей, не слышавших его горя, не замечавших, что её уже нет. Всё оставалось таким же. На вопрос: «Алексей, что с тобой?» – он отвечал, не веря в жестокую простоту своих слов: «Её уже нет». Все тихонько отходили и через миг занимались своими, важными для них в данный момент делами.

А что если повеситься и уйти в тот дальний мир, где она есть? Вспомнил засыпанное илом тело. А больше нигде её не может быть. Он повесится, и верёвка сдавит ему горло, которое у него всю жизнь болело, которое он так бережно лечил. Жестокая, но ни в чём не виноватая верёвка перетянет жилы, в которых играла яркая кровь. И эти блестящие глаза больше никогда не увидят Белого Лебедя…

Он закричал от ужаса. Эхо дальней лесополосы подхватило его крик, разнесло почти по всему миру. Он бросился к реке, но то, вместо чего была когда-то она, не мигая смотрело на него невидящими глазами, он ощущал этот безразлично-самодовольный взгляд каждой клеткой кожи…

***

Вода поглотила его, глупый инстинкт заставлял его беспорядочно двигать руками, тонущее в воздухе сердце всплывало в воде. Всё-таки забылся и опять видит развевающееся розовое платье, улыбку и качающиеся вершины тополей. Лучше бы перо поставило здесь запятую: после нескольких запятых ожидаешь ещё одну, а союз «и» безнадёжен: вскоре после него будет крепкая, твёрдая точка. Всё то, что умерло, ожило в нём лишь на миг, затем чтобы через минуту умертвить его. Оборвалась струна, в последний раз шепнув заветную ноту. Впереди – небытиё…

Вытащили его из воды, искусственно вдыхали жизнь в погибшие жилы. Он открыл глаза и снова вспомнил то тело, которое когда-то было его, его мечтой, его жизнью. Речной прибой смыл его, оно уплыло далеко, за пределы видимости. Алексей снова жил, не задумываясь более, как он может жить, когда этот свет пуст без неё.

Но её душа не улетела в небеса, а осталась в душе Алексея, как тот и мечтал когда-то. Он снова осуждён на жизнь, всюду сопровождаемую немым взглядом, утонувшим в цветах сирени, под созвездием Белого Лебедя.

Зачем?..

z 24.V.98год

VIII.  Мёртвый образ

Образ умрёт,

Не оставит следа

На беззвучной бумаге.

Лишь серая полоска карандаша

Навсегда прожжёт белый лист.

А образ растворится в мыслях

Отчаявшегося человека,

Каким-то глупцом названного

Поэтом.

Горечь пустых дней,

Горечь бесцельности бытия

Растворяет в себе

Солнца свет,

Испепеляет сознание,

Которому, видимо, суждено

Во все времена восставать из праха.

Не горит бумага

Под пером поэта,

Не горит солнце

Для отчаявшегося человека.

И, может быть. Ночью,

Когда мир спит,

На ум придёт

Лишь одна строка,

Безжалостная, как само сердце

Поэта,

А образ умрёт,

Не оставив следа

На надгробии

Отчаявшегося человека.

z 27.III.98год

IX.  Эпилог, не имевший никакого отношения к созвездию белого Лебедя

Мы в ответе за тех,

кого приручили.

де Сент-Экзюпери.

Не должен человек любить. Любовь делает его необыкновенно легким, поднимает на миг над всем грязным миром. Но вдруг со всей силы бросает на еще более острые камни и волочит тело по ним, пока душа наверху. Хотя и она редко там бывает.

Ужас начинается позже, когда ты прирастаешь сердцем к любимому человеку, а ему, быть может, это безразлично. И однажды, просто по воле случая, он, совершенно уверенной рукой, отсечет твое сердце, оставив тебе лишь половину его. И ты умрешь. Быть может, не физически, но ты перестанешь видеть свет звезд на небе, свет солнца, свет людских душ…

Любовь требует каких-то гигантских сил, исходящих изнутри человека. И в один прекрасный день эти силы могут враз кончиться, и не останется сил Жить.

Однажды полюбит тебя человек — вполне естественно. И ты полюбишь кого-то — тоже естественно. Но вдруг окажется неестественным то, что ты не любишь человека, любящего тебя. И его будет жалко, очень жалко. А может, злость овладеет тобой, и ты оттолкнешь его. А потом будешь раскаиваться...

Иногда и хочет человек полюбить, но не может. Кто знает, почему? Часто просто любить ему нечем. Нечем делиться с любимым. Нечем делиться с собой.

А можно и полюбить человека. Считать его самым лучшим. Быть уверенным в нем. Закрывать глаза на его недостатки. А потом обжечься либо холодом его взгляда, либо горячей горечью разочарования. Или не обжечься, а продолжать любить того, кого любить не должен.

Даже если человек все это понимает и старается оставаться холодным, то все равно однажды появится идеал, мнимый или настоящий, и человек будет бороться с зарождающейся любовью. И однажды либо будет раздавлен собственной волей, либо втянут в водоворот страсти. А дальше все само пойдет.

Глупо, конечно, говорить об этом, ибо человек не может не любить. Но еще более глупо любить и знать, что любишь напрасно, убиваешь и себя и любимого. Человек не должен любить. А если уж любить, то «быть в ответе за тех, кого приручил».

z 28.II.1998 год

P. S. Вдали снова горел красный фонарь светофора. Но Алексей его перестал замечать: зачем? А скоро его скрыли вновь расцвётшие ветки сирени.