Из истории адыгов в конце XVIII — первой половине XIX века: Социально-экономические очерки (стр. 15 )

Этот новый поворот в деятельности Магомед-Амина привел к резкому размежеванию в рядах военно-феодальной верхушки. Часть ее решительно стала на сторону Магомед-Амина, рассматривая его как лицо, подчиненное Сефер-бею, и надеясь на скорый переход Кавказа под власть Турции. Другая же осталась верна русскому правительству и не могла забыть те ущемления ее владельческих прав и обид, которые наиб причинил во имя своего союза с тфокотлями. С внешней стороны примирение части знати с Магомед-Амином выразилось в том, что в состав его штаба вошли князь Карбечь Болотоков и сын Сефер-бея Карабатыр.

К прикубанским бжедухам Магомед-Амином было послано особое воззвание. Вслед за этим наиб в сопровождении крупного отряда мутазигов и свиты, в которой находились преданные ему абадзехские старшины, Кара-батыр и князь Карбечь Болотоков, двинулся сам во владения бжедухов и остановился в ауле князя Пшемафа Кончукова. Князь Кончуков, носивший чин подпоручика русской армии, как и многие другие владельцы, охотно принес присягу на верность султану, рассчитывая при первой же перемене обстоятельств так же легко от нее и отказаться.

Несмотря на все усилия, осуществить план общего вооруженного выступления местного населения против России и выделить часть сил на помощь Шамилю Магомед-Амину не удалось, так как основная масса горцев его не поддержала. Адъютант командующего батумской армией майор Осман-бей иронически писал: «Вступая в Сухум, мы с уверенностью полагали быть встреченными и окруженными черкесами. Но эти господа не торопились явиться приветствовать нас, многие из них остались у себя на вершинах своих суровых гор».

Не приходится поэтому удивляться, что Магомед-Амин в ответ на настойчивое требование Шамиля немедленно двигаться через Карачай к Пятигорску благоразумно отвечал, что он этого не может сделать «впредь до получения в подкрепление войск из Турции».

После того как русские войска оставили Геленджик, он стал главным пунктом в северо-восточной части Черноморского побережья, откуда действовали союзное командование и его политическая агентура, ставившие своей задачей поднять массовое движение против России.

В мае 1854 г. английские суда доставили в Геленджик понтонные мосты с обслуживающей их английской командой, которые были предназначены для форсирования р. Кубани.

Овладение вслед за Геленджиком Новороссийском и Анапой мыслилось английским командованием как начало крупных военных операций силами самих кавказских ополченцев. Горцы, однако, к этому времени прекрасно понимали, что конечным итогом победы союзников на Кавказе будет переход его под власть Турции, но эта перспектива очень мало привлекала основную часть трудящегося населения. «...Перспектива присоединения к Турции очень мало их воодушевляет»,— писал Ф. Энгельс о горцах в статье «Непостижимая война».

В половине июня к абадзехам прибыл турецкий паша с двумя иностранными офицерами и от имени союзного командования потребовал; чтобы они выставили в Сухуми на службу в турецкой армии несколько тысяч молодежи. Но абадзехи категорически отказались. Сефер-бей, находившийся в Сухуми, со своей стороны потребовал от Магомед-Амина мобилизации сил мутазигов. Выполняя задание, Магомед-Амин предложил абадзехам выставить от каждых ста саклей по десять всадников, но и его постигла та же неудача. Единственным результатом этих усилий было то, что к Сефер-бею отправился находившийся ранее в свите Магомед-Амина «темиргоевский князь Карбечь Болотоков с немногим числом своих узденей и охотников из абадзехской бездомной молодежи».

Отказав в требовании Сефер-бея, абадзехи вместе с этим стали «сильно не доверять» Магомед-Амину. Они пришли к резонному заключению, что султан и его союзники намерены вести войну против России исключительно за счет «абадзехского и шапсугского населения». Вследствие такой мысли абадзехи хотели совсем отказаться от Магомед-Амина. На вопрос же явившихся к ним английских офицеров, смогут ли они прокормить тридцатитысячную армию союзников, когда она прибудет к ним, абадзехи также ответили отрицательно, и офицеры, проведя топографическую съемку местности по р. Лабе, возвратились в Сухуми.

Магомед-Амину, не перестававшему настаивать на оказании - военной помощи союзникам, пришлось услышать от собранных им депутатов следующее: «...абадзехи, шапсуги и натухайцы отозвались, что из всех мер, какие он доселе предпринимал, они видят одно только для себя разорение. Покровительства Турции им не нужно — они испытали его! Англичане и французы, прибыв в здешний край, наделили их фальшивыми деньгами за доставленные припасы, чего русские никогда не делали, и потому они считают лучшим выжидать, чем окончится начатая война».

В июне Магомед-Амин, находясь в Сухуми, куда он прибыл по настоянию Сефер-бея, еще раз обратился с требованием выставить от каждых ста дворов по пять всадников. Когда же аулы заявили, что сделать этого не могут, то наиб убавил требования до одного человека от ста дворов. Однако «черкесы признали и этот набор, стеснительным и отказались от исполнения...».

Начавшаяся доставка к устью р. Туапсе, где находилось покинутое русскими войсками Вельяминовское укрепление, оружия и амуниции ополчения заставила горцев еще более насторожиться. Узнав, что это ополчение предназначалось для совместных действий с турецкими войсками в Закавказье, они заявили, что никогда не брали на себя обязательства защищать султана, и решительно отвергли предложение штурмовать Тифлис, после взятия которого «все богатства оного и жены должны были быть предоставлены в пользу... вступивших в ополчение».

Тем более непопулярно оказалось предложение союзников, переданное через Магомед-Амина, выставить конные силы для совместных действий в Крыму. У англичан не хватало солдат, и английский штаб хотел получить с Кавказа как можно больший контингент нерегулярной кавалерии, которая так нужна была в Крыму. С этой целью был послан в Черкесию Лонгворт. Французское правительство направило своего делегата Шам-пуассо с такими же инструкциями.

Из сохранившихся документов видно, что горцы отказались выполнять ту роль, которую им отводила европейская политика и к которой их призывал Магомед-Амин. Трудно поэтому согласиться с мнением , и других историков, объяснявших отход Магомед-Амина от политической деятельности в самый напряженный момент развертывавшихся событий тем, что он был обижен турецким правительством, оказавшим предпочтение князю Сефер-бею. утверждал даже, что пассивность горцев во время Крымской войны порождена бездарностью Сефер-бея и выжидательной позицией, занятой оскорбленным Магомед-. Амином. Истинная причина же заключалась в том, что Магомед-Амин почувствовал свое бессилие поднять народы Западного Кавказа на поддержку Турции, и та драматически горделивая поза несправедливо обиженного вождя демократии, которому мешает действовать поддерживаемый Турцией князь Сефер-бей, принятая им в 1855 г., была не чем иным, как вынужденной бутафорией, прикрывавшей его политический крах. Крах этот становился очевидным и для иностранных наблюдателей-офицеров.

Интересны официальные английские донесения. 4 ноября 1855 г. капитан Мур сообщил контр-адмиралу Лайонсу о наблюдениях относительно положения Магомед-Амина: «Его влияние в стране очевидно ослабло со времени начала войны, в частности на побережье, благодаря оппозиции тех, кто привык к сношениям с русскими, а это большая часть натухайцев, с которыми он сурово обошелся, а также недоброжелательству дворянства, или уорков, которых чрезвычайно не устраивает его система равенства, будто бы предписанная кораном» [9; 390]. Правильно отмечая тягу горского населения к мирным сношениям с русскими и недовольство адыгского дворянства социальной демагогией Магомед-Амина, это донесение не отразило именно того, что потерпела крах вся социальная политика наиба.

Стремление Магомед-Амина мобилизовать все местное население на участие в войне с Россией неизбежно приводило его на путь демагогического противопоставления интересов различных слоев общества. Начав со сближения с дворянско-княжеской знатью, он затем оттолкнул ее от себя во имя привлечения тфокотлей, а впоследствии снова обратился к ней за поддержкой.

В июле 1854 г. в долину р. Кубани была направлена в сопровождении турецкого паши военно-топографическая экспедиция союзников, которой было поручено произвести подробную съемку местности и собрать сведения о природных богатствах края.

Одновременно эта экспедиция должна была выяснить и политические настроения жителей прикубанских аулов, давно уже тесно связанных торговыми отношениями с русскими и постоянно бывавших в Екатеринодаре и казачьих станицах. На вопрос турецкого паши и английских офицеров они прямо заявили: «...до сего времени они жили под покровительством русских и пользовались от них всеми милостями и не несли никакой службы... русские ничем их не притесняли, а напротив защищали еще от их внешних врагов». Такого рода ответ очень не понравился паше. Против Магомед-Амина был выдвинут целый ряд обвинений. Все объяснения его не были приняты во внимание турецким пашой, а привезенные им присяжные листы и подписки объявлены подложными.

Сефер-бей со своей стороны упрекал его в том, что «он обманывал турецкого султана, что он выдавал, себя в письмах за полного хозяина черкесов, а между тем выходит, что он или не хочет дать помощи туркам, или не может, потому что ничего не значит».

Магомед-Амину ничего больше не оставалось делать, как заявить, что для доказательства своей преданности султану он сам лично отправится в Азиатскую Турцию.

Вскоре после этого он отбыл в Константинополь для личных объяснений с правительством султана, заявив перед отъездом, что турки совершили большую стратегическую ошибку, высадив десант и устроив военную базу в Сухуми, а не близ Новороссийска. В Константинополе ему удалось оправдаться в обвинениях, возводимых на него Сефер-беем, но признать за ним по-прежнему роль политического главы народов Западного. Кавказа Порта не согласилась и отвела ему скромную участь исполнителя распоряжений союзного командования.

Сефер-бей также считал действия союзников на Кавказе ошибочными. Принимая в августе 1854 г. в Сухуми депутацию натухайских и шапсугских старшин и уверяя их, что султан возвел его в звание командующего всеми черкесскими ополчениями с правом возведения в звание паши семи человек достойнейших старшин, он изложил им и первоначально намечавшийся план овладения Анапой и Новороссийском. План этот уже мог быть приведен в исполнение, если бы не вмешательство командующего батумской армией Селим-паши, в результате которого турецкое командование отказалось от мысли захватить Новороссийск и Анапу путем смелой десантной операции.

Выполняя новый, урезанный план турецкой агрессии на Кавказе, Сефер-бей получил указание действовать в Абхазии. Находясь в Сухуми, он должен был добиться «склонения абхазской аристократии признать над собою власть Порты».

Контакт с абхазской феодальной аристократией должен был затем позволить связать действия батумского корпуса с действиями ополчений абхазского, убыхского и др.

Подчинившись необходимости, Сефер-бей деятельно взялся за выполнение этой миссии и достиг значительных успехов. Многие абхазские дворяне присягнули на верность султану, выдав в качестве заложников «30 мальчиков из господствующего класса». Но как только Сефер-бей потребовал от шапсугов, абадзехов и натухайцев прислать свои ополчения в Абхазию, так натолкнулся на упорное сопротивление. «Требование милиции в отдаленный край,— доносил вице-адмирал Серебряков,— показалось им началом воинской повинности, предвещающим, что будут брать с них рекрут, а обещание льгот притязанием на подати».

Все это довольно скоро убедило англо-французское командование в полной неспособности турецких пашей поднять горские народы на участие в войне. Придя к такому выводу, оно бесцеремонно поручило командующим английской и французской эскадрами, действовавшими у кавказского побережья, вести переговоры с горцами «от имени своих держав, не упоминая о турках».

В первых числах мая 1854 г. в Геленджик прибыла эскадра, состоявшая из шести военных кораблей союзников. По распоряжению командира эскадры было собрано большое народное собрание, на котором «англичане и французы объявили горцам, что они пришли для освобождения их от зависимости России и с тем, чтобы составить из них народ совершенно свободный и самостоятельный». Старшины отвечали, что хотя они и тяготились зависимостью от России, но начали постепенно с ней сближаться, завели торговлю и увидели в том свою пользу. Далее они указали, что турки не дают им действенной помощи, а только ограничиваются обещаниями. На это английские офицеры заявили, что на прибывших в Геленджик судах нет столько войск, чтобы произвести высадку у Новороссийска, и флот союзников готовится к действиям против Крыма, но что «если горцы желают, то их военные суда немедленно вытеснят русских из Новороссийска с условием, что горцы довершат разгром вытесненного из города гарнизона на суше». К этому предложению старшины также отнеслись отрицательно.

Военные действия на Западном Кавказе в годы Крымской войны

Командование Черноморской береговой линии в начале июня 1854 г. решило совершить военную экспедицию в Геленджик, в бухте которого постоянно находились корабли противника. Турецкие и английские суда доставляли в Геленджик различные товары. Турецкие купцы снова начали вывозить отсюда невольников, которых они покупали тут же на геленджикском базаре, где на разостланных коврах сидели девушки и мальчики, привезенные для продажи, а стоявшие рядом продавцы на все лады расхваливали свой товар. Создавалась своеобразная колониально-экзотическая картина, ярко рисовавшая те перспективы, какие несла Кавказу победа союзной коалиции.

Союзное командование никак не могло предположить, чтобы небольшой новороссийский гарнизон, находившийся в состоянии полублокады, был способен на активные наступательные действия и что русское командование решится на вылазку в сторону Геленджика.

Хотя, как уже было сказано выше, никаких серьезных сил Магомед-Амину собрать не удавалось, но одно его появление в Геленджике явилось бы демонстрацией единства действий мутазигов и союзного командования. В такой обстановке удачный удар русских войск по Геленджику приобретал весьма важное военное значение.

В ночь с 4 на 5 июня командование береговой линии, получив известие о прибытии в Геленджик нескольких иностранных судов, начало проводить намеченную операцию. Под начальством вице-адмирала Серебрякова по берегу моря к Геленджику двинулся русский отряд при четырех горных орудиях. Одновременно по морю под командой лейтенанта Давыдова была направлена «эскадра» из четырех гребных баркасов, команда которых состояла из 117 солдат линейных батальонов и черноморских казаков. Новоиспеченные моряки блестяще справились с задачей, пройдя на веслах по неспокойному морю сорокаверстное расстояние. Путь этого отряда был опасен еще и потому, что в любой момент из-за мыса, лежащего к югу от Геленджика, могли появиться неприятельские крейсеры.

Сухопутный отряд большую часть ночи двигался по очень тяжелой дороге между Новороссийском и оставленным русскими войсками Кабардинским укреплением. Узкая тропинка, по которой с трудом проходила даже горная артиллерия, вилась по прибрежным отрогам хребта, то поднимаясь на них по краям обрывов, то опускаясь в глубокие ущелья. Пройдя сорок верст, к восьми часам утра войска вышли к Геленджику.

Лейтенант Давыдов, благополучно избегнув встречи с неприятельскими крейсерами, к шести часам утра также вошел в Геленджикскую бухту. Построив баркасы в одну линию между обоими ее мысами, он приготовился к атаке. В это время в бухте стояли один большой бриг и четыре вооруженные пушками турецкие кочермы. Команды судов, полагая, что им придется иметь дело только с четырьмя русскими баркасами, приготовились к бою. Они подтянулись ближе к берегу, чтобы быть под прикрытием ружейного огня, и начали стрельбу из орудий. В этот момент на ближайшей возвышенности показался отряд Серебрякова. Батарея горных орудий открыла огонь гранатами по постройкам на берегу бухты. Внезапное появление с тыла русских войск, атака кавалерии и огонь «эскадры» Давыдова парализовали сопротивление турок, которые бросили свои суда и бежали в горы. После этого все суда были взяты русскими солдатами без всякого сопротивления. Несколько английских и французских офицеров тщетно пытались организовать оборону — их никто не слушал.

На бриге было найдено большое количество материй, сукна и других товаров, привезенных для торговли с горцами, стоимость которых Серебряков определил в 50 тысяч рублей серебром. Кочермы также были нагружены тканями, солью и военными припасами. Вследствие отсутствия в русском отряде матросов, которые могли бы поставить паруса и вести захваченные суда в Новороссийск, пришлось их сжечь вместе с грузами. Уничтожив также склады товаров и зерна, находившиеся на берегу Геленджикской бухты, отряд Серебрякова и «эскадра» лейтенанта Давыдова благополучно возвратились в Новороссийск.

Удачная экспедиция Серебрякова вызвала подлинное негодование союзного командования. В Геленджик был прислан английский пароход с группой штабных офицеров, которым поручалось выяснить все подробности и обстоятельства происшедших событий. Офицеры укоряли «горцев за то, что они допустили истребить суда и хлебные запасы». Пострадавшие же владельцы турецких кочерм не преминули пожаловаться англичанам. Геленд-жикская экспедиция сильно подорвала доверие к утверждениям союзников о том, что русские не смеют предпринять в ближайшее время никаких наступательных действий.

Нежелание адыгских народов выполнять роль пушечного мяса во имя интересов английской и турецкой политики заставило союзное командование в 1854 г. отказаться от развертывания серьезных операций. Однако затянувшаяся осада Севастополя и ее общий неудачный для союзников ход побудили их еще раз попытаться поднять горцев на борьбу с русскими. Средством для этого они считали штурм и взятие Новороссийска. Намечая операцию, англо-французское командование рассчитывало, что жители прибрежных аулов, увидя разрушение новороссийских батарей и горящие здания города, выйдут из состояния своей пассивности и атакуют город с суши. Взятие Новороссийска соединенными силами англо-французской эскадры и мутазигского ополчения позволило бы европейской дипломатии громко говорить об осуществлении «освободительной миссии» союзных держав на Кавказе.

Прежде чем начать новороссийскую операцию, союзники постарались обеспечить себе прочный тыл со стороны Кубани. С этой целью 7 и 8 февраля 1855 г. в верховьях р. Псебепс было организовано большое собрание, на котором присутствовали турецкие и английские офицеры, сын Сефер-бея Карабатыр и группа мусульманского духовенства. Совместными усилиями они заставили собрание принять постановление о взимании штрафов со всех горцев, которые не прекращают торговых сношений с русскими и продолжают ездить на базары и меновые дворы. Помимо внесения штрафа каждый из них должен был дополнительно присягнуть, что впредь не будет иметь никаких сношений с русскими.

Специальные патрули, разъезжая по левому берегу р. Кубани, должны были арестовывать заподозренных в намерении пробраться к русским. Поимщики получали за каждого арестованного по 10 рублей и конфискованные товары. Прервав всякие сношения прикубанских народов с Россией, союзники рассчитывали получить большую свободу действий на Черноморском побережье, в районе северной части береговой линии.

Согласно разработанному в штабе союзников плану Магомед-Амину было предложено организовать для нападения на Новороссийск «конный сбор, начиная от Кара-чая до Псекупса». Часть собранных сил должна была занять Бакан и другие ущелья в окрестностях Новороссийска, чтобы взять крепость в полную блокаду. Группа английских офицеров произвела осмотр Новороссийска с высот Маркотхского перевала.

Однако все усилия союзников заставить горцев, живших на территории, прилегающей к Новороссийску и Анапе, принять участие в военных действиях, окончились полной неудачей. На предложение штурмовать Новороссийск они ответили, что «до прихода Магомет Эмина натухайцы имели еще в руках какие-нибудь средства, но двухкратный сбор этим наибом поголовных штрафов, потом притеснения, не столько от русских, как от него, совершенно обнищили край, и теперь натухайцы ни туркам, ни союзникам их ничем не могут пособить». Это заявление произвело на представителей союзного командования очень неприятное впечатление, и, как сообщалось в донесении, «при этих словах англо-французы призадумались и сказали, что об этом отзыве будет написано в Константинополь».

Действительно, союзному командованию было над чем призадуматься, но тем не менее оно решило все же попытаться овладеть Новороссийском. Приступая к этой операции, английские десанты с целью отвлечения русских сил сожгли все постройки на Бугазском гирле и разрушили Джеметейское укрепление близ Анапы. Вместе с этим в Геленджик из штаба союзных войск был послан офицер, который должен был сообщить намеченный план действий шапсугским старшинам и потребовать их содействия. Совещание старшин происходило на берегу Геленджикской бухты, и здесь офицер, имя которого, к сожалению, осталось неизвестным, уверил собравшихся в неизбежном взятии Новороссийска и выдвинул требования союзников, чтобы они немедленно оказали самую решительную поддержку союзному десанту.

8(20) января 1855 г. два неприятельских паровых судна, подняв парламентерские флаги, подошли к Новороссийску и спустили на воду шлюпку. Подъехавший на ней французский офицер передал на имя коменданта крепости пакет, в котором заключалось извещение о начале с 1 февраля 1855 г. блокады союзным флотом Новороссийска и Анапы. Это было осуществление декларации лондонского адмиралтейства (о ней говорил К. Маркс в своей статье «Четыре пункта»), гласившей, что французский и английский адмиралы в Черном море получили приказ распространить блокаду, установленную, под устьями Дуная, на все гавани Черного и Азовского морей с 1 февраля 1855 г.

28 февраля (12 марта) рано утром на взморье у Новороссийска появилась неприятельская эскадра, состоявшая из пяти паровых судов. Войдя в Новороссийскую бухту, они построились в боевую линию и открыли орудийный огонь по городу. Предельная дальность огня русских орудий равнялась тысяче сажен. Произведя несколько безрезультатных выстрелов усиленными зарядами, батарея умолкла. Город оказался совершенно беззащитным. Неприятельские корабли своим огнем беспрепятственно разрушали дома и крепостные постройки. Генерал-майор Дебу, принявший общее командование в крепости, решил вывести за город всех жителей и раненых солдат. Опасаясь штурма Новороссийска соединенными силами мутазигов и десантных войск союзников, он дал знать в Анапу, прося о поддержке. Одновременно с этим он приказал оставить Константиновское укрепление и гарнизону его отойти в Новороссийск. Для прикрытия отхода гарнизона Константиновского укрепления был послан Анапский горский полуэскадрон. Всадники полуэскадрона смело атаковали в конном строю отряд Магомед-Амина, который действовал на восточном берегу Новороссийской бухты, и опрокинули его. Соединившись затем с русской пехотой, вышедшей из укрепления, полуэскадрон с боем отошел к Новороссийску. Ожесточенная бомбардировка города продолжалась до наступления сумерек. Ночью противник несколько раз возобновлял огонь, «но промежуточно и слабо».

Утром 1(13) марта союзное командование, считая молчание крепостных батарей признаком того, что они подавлены, подтянуло к берегу свои суда. Этого момента только и ожидали артиллеристы крепости. Они немедленно открыли сосредоточенный огонь по неприятельскому флоту. Началась упорная с обеих сторон канонада. Русские артиллеристы обнаружили в этом бою исключительно высокие боевые качества. Располагая десятью устарелыми орудиями, они сумели нанести серьезные повреждения судам противника, имевшим на борту мощное артиллерийское вооружение новейшего для того времени образца.

Наскоро исправив полученные повреждения, неприятельская эскадра снова подошла к приморской батарее и осыпала ее ядрами, картечью и бомбами. Однако и эта бомбардировка не сломила духа защитников Новороссийска, и артиллерия крепости продолжала вести ответный огонь по кораблям противника, нанося им новые повреждения. В два часа дня англо-французское командование вынуждено было вывести свои корабли из-под огня крепостных орудий и, отойдя в глубь бухты, вести огонь с прежней дистанции.

Понеся большие потери в личном составе команд и получив серьезные повреждения судов, союзники попытались бросить на штурм Новороссийска отряды мутазигов, которые собрались в большом количестве на противоположном берегу Новороссийской бухты. Один из паровых фрегатов, отделившись от эскадры, под выстрелами батареи подошел к берегу выше Константиновского укрепления и спустил шлюпку. После переговоров с горцами пароход спустился ниже по бухте и, дав несколько выстрелов, присоединился к эскадре. До этого с эскадры посылались шлюпки и за мыс Хак.

Как выяснилось впоследствии, англичане и французы, убеждая мутазигов атаковать Новороссийск со стороны суши, предлагали выделить им даже одно орудие, но те категорически отказались. В результате длительных переговоров ни к каким серьезным действиям англо-французскому командованию побудить мутазигов не удалось.

В ночь на 2 марта противник прекратил бомбардировку и занялся ремонтом пострадавших судов. Утром командир эскадры сделал еще одну попытку уговорить продолжавших оставаться на берегу мутазигов атаковать Новороссийск. Посланный им офицер в парадном мундире подъехал в шлюпке к берегу и, не выходя из нее, закричал в рупор на турецком языке: «Кто вы? Мусульмане или гяуры? Если мусульмане, то должны собраться в больших силах и во что бы то ни стало не выпустить ни души из Новороссийска!». Потом он стал уверять, что русские подавлены бомбардировкой и ничто не помешает ворваться в город. Но и на этот раз мутазиги остались равнодушны.

Около полудня 2 марта по Новороссийску были даны последние выстрелы, и, истощив запас снарядов, неприятельская эскадра прекратила бомбардировку. 3 марта, произведя на рейде неотложные исправления сильно пострадавших судов, она вышла в море. Один из паровых фрегатов, у которого русские снаряды разрушили машинное отделение, потерял способность двигаться и был взят на буксир.

Таким образом, попытка англо-французского командования овладеть Новороссийском окончилась неудачей. Ее обусловили героическое сопротивление гарнизона, хорошая подготовка войск и отказ горских народов поддержать союзников. Поведение ополченцев здесь показало также и несостоятельность утверждения Магомед-Амина, который заявлял, что если бы союзники начали боевые действия у Новороссийска и Анапы, то горцы охотно бы выставили войска для борьбы с русскими.

Гражданское население Новороссийска также приняло участие в обороне города: из добровольцев-горожан была сформирована сводно-учебная команда численностью 283 человека.

Поражение союзной эскадры под Новороссийском было весьма неприятной неожиданностью для англофранцузского командования.

На фоне общего неудачного хода Крымской войны оно явилось отрадным событием, обрадовавшим правительственные сферы России. По «высочайшему» распоряжению, полученному из Петербурга, всем нижним чинам новороссийского гарнизона было выдано в качестве награды по 1 рублю за участие «в мужественном отражении неприятельского нападения на крепость Новороссийск». К орденам были представлены 6 офицеров и 23 солдата.

После неудачного исхода штурма Новороссийска союзное командование, окончательно разуверившись в возможностях Магомед-Амина поднять горские народы на борьбу с русскими, обратилось к сыну Сефер-бея Карабатыру. Командир эскадры Джиффард, стремясь выправить создавшееся положение, которое грозило серьезным упадком военного престижа союзников в глазах местного населения, прибыл в Геленджик и вызвал к себе Карабатыра, однако тот, прекрасно понимая, с какой целью его приглашают и насколько трудно будет выполнить предъявленные к нему требования, не поехал, дипломатически «отозвавшись, что занят делами». Правда, вместе с этим он просил письменно уведомить его о дальнейших намерениях союзников. В ответ ему было сообщено, что «через пять дней возобновится бомбардирование Новороссийска и что к тому времени горцы должны собраться и под начальством Карабатыра отрезать отступление гарнизону Новороссийска, бомбардировать который предполагалось четыре дня».

Карабатыр в указанный срок отправил гонцов в Геленджик узнать, прибыла ли туда эскадра и каковы ее силы. Командир специально присланного английского крейсера принял гонца и передал с ним письмо Карабатыру, в котором писал, что уполномочен высшим союзным командованием известить его о том, что эскадра временно отозвана в Севастополь, но через восемь дней она вернется обратно с десантом, привезенным из Балаклавы. Осада города будет вестись с суши и с моря, «для чего англо-французы предполагают устроить против сухопутной части города батарею в 80 орудий, которая уже совсем снаряжена в Балаклаве».

Трудно сказать, наколько серьезны были намерения союзников немедленно начать новый штурм Новороссийска, но сам факт посылки английского крейсера для связи с Карабатыром и приказание, отданное ему («быть наготове и озаботиться пригоном в Геленджик скота на продовольствие десанта»), заставляют думать, что такие намерения действительно имели место, но были временно отложены до овладения Керчью.

Карабатыр, фигуру которого все больше и больше выдвигали на первый план союзники и Турция, вскоре получил из Константинополя распоряжение привести все население Западного Кавказа к официальной присяге на верность турецкому правительству. К нему прибыл специальный уполномоченный Порты — некий «Хаджи-Смаил», действовавший весьма решительно.

После отражения попытки союзников овладеть Новороссийском можно было опасаться их нападений и в других пунктах северной части береговой линии. Такими пунктами могли быть в первую очередь побережье Таманского полуострова и Анапа.

С середины 1855 г. неприятельские суда, осуществляя намеченный план блокады, начали крейсировать у берегов Таманского полуострова. С большим трудом удавалось поддерживать регулярное сообщение между Таманью и Крымом с помощью казачьих лодок.

12(24) мая 1855 г. англо-французское командование приступило к серьезным операциям в Керченском проливе. Неприятельский флот в составе 50 паровых и 25 парусных судов вошел в пролив и открыл огонь по батареям, защищавшим Керчь. К вечеру ему удалось подавить их сопротивление, и 13(25) мая англо-французские войска заняли город. В тот же день 22 неприятельских корабля приблизились к батарее, расположенной на косе Чушка, продолжавшей еще вести огонь, и начали ее обстреливать. Вслед за этим противник попытался отрезать пути отступления батарее.

Командир батареи сотник Майборода, заклепав под обстрелом неприятельских судов тяжелые орудия, попытался вывезти легкие пушки, но осуществить ему это не удалось. Закопав их в песок, он спешно отступил в глубь полуострова.

Уничтожение батареи на косе Чушка должно было явиться началом операций союзных войск на Черноморском побережье Кавказа. 2 июня 1855 г. контр-адмирал Лайонс писал адмиралтейству, что «британские и французские силы... после операций в Керчи и Еникале готовы предпринять атаку Анапы, с тем чтобы изгнать врага из его последнего оплота на черкесском берегу».

Для широкого оповещения о взятии Керчи Лайонсом был послан специальный корабль под командованием капитана Мура, который «посетил различные пункты на побережье вплоть до Сухум-Кале».

Для того чтобы побудить горцев к решительным действиям, капитан Мур передал Сефер-бею прокламацию, призывавшую их «подняться и дополнить успех союзников участием в нарушении русских коммуникаций во всех направлениях».

Овладение противником Керченским проливом вынудило русское командование оставить Новороссийск, а затем и Анапу. Первым был оставленмая 1855 г. Новороссийск.

Взорвав укрепления и уничтожив огнем уцелевшие здания и имущество, новороссийский гарнизон отошел к Анапе.

Вице-адмирал Серебряков, покинув 25 мая (6 июня) Анапу, с войсками ее гарнизона двинулся к Темрюку. В дороге на следующий день он получил известие, которого крайне опасался, а именно, что к Темрюку подошла англофранцузская эскадра с баркасами для высадки десанта. Для отступавшего анапского гарнизона создавалось катастрофическое положение.

Напрягая силы, форсированным маршем, пройдя за одни сутки более 70 верст, анапский гарнизон успел выйти 8 июня к Темрюку. Здесь войска заняли позицию на дороге к Андреевскому посту, откуда они могли действовать и в направлении Курчанского лимана, если бы противник попытался атаковать крепость с противоположной стороны. На взморье у Темрюка находилась англо-французская эскадра в составе 18 паровых судов, с большим количеством баркасов и лодок, предназначенных для высадки десанта. Однако, получив сообщение, что Анапа оставлена и что гарнизон ее ускользнул из ловушки и соединился с Таманским отрядом в Темрюке, командующий союзной эскадрой не решился начать сражение.

После того как Анапа была покинута русскими войсками, в нее вошел Сефер-бей с отрядом и вслед за ним отряд турок численностью в 8 тысяч человек под командой Му-стафа-паши.

Занятие Анапы турками сопровождалось довольно серьезными трениями между Мустафа-пашой и контр-адмиралом Стюартом, командиром союзной эскадры, вскоре подошедшей к Анапе. Английский адмирал потребовал, чтобы Анапа была превращена в базу союзных войск и в ней была допущена свободная торговля англичан с горцами. Свои требования он обосновывал тем, что «русские оставили Анапу по причине угрожавшей им опасности со стороны союзного флота». На это Мустафа-паша ответил, что так как Цемесская бухта и Анапа всегда принадлежали Турции, то без разрешения султана он эти требования выполнить не может. Точно так же он категорически отказался пропустить группу английских офицеров из Анапы к Магомед-Амину, находившемуся у абадзехов. Поскольку политический авторитет Магомед-Амина очень сильно пал и турецкое правительство делало теперь основную ставку на представителя адыгской аристократии — Се-фер-бея, то паша позволил себе даже следующее замечание: «Магомет Эмин, человек, не принадлежащий адыгейским племенам, забрел к абадзехам из Чечни, и он, Му-стафа, не решится дозволить своим союзникам, без воли султана, иметь сношения с человеком чуждым». В заключение не без иронии Мустафа-паша предложил адмиралу: уж если он так настаивает, то пусть пошлет своих офицеров к Магомед-Амину через Чечню, откуда появился и сам Магомед-Амин! Вызывающее поведение турецкого генерала объяснялось тем, что он не обольщался относительно истинных намерений англичан на Западном Кавказе и, подчеркивая роль отведенную Турцией князю Сефер-бею, в то же время давал понять, что Порта не потерпит самостоятельной ставки Англии на развертывание деятельности Магомед-Амина.

После этого Мустафа-паша собрал старшин и заявил им, что, не сомневаясь в преданности горцев турецкому султану, он намерен двинуться на Кубань, основать свой лагерь на ее левом берегу против Екатеринодара, поднять знамя священной войны и призвать всех присоединиться к его войскам. Майор Осман-бей, во многом очень трезво оценивавший политическую обстановку на Кавказе, замечает по этому поводу: «Потеряв два года (1853 и 1854), Порта наконец решилась приняться серьезно за черкесский вопрос, приступив к осуществлению обширного проекта, который должен был изменить будущность черкесской страны и независимость ее жителей. Без сомнения, независимость должна была остаться одною иллюзиею, так как Турция не строила проектов ради прекрасных черкесских свойств, но ввидах своей собственной пользы». Однако на этом пути Порта неизбежно должна была столкнуться с Англией.