Глава 2
Чьи-то души бесследно,
растворяясь вдали,
словно белые снеги,
идут в небо с земли.
Выйдя из калитки, мы свернули не направо, как я собирался по привычке, а налево. По привычке, потому что в мое время именно справа располагалась площадь Ленина, и по советской традиции все главные магазины. Сейчас же мы шли на площадь Горького, кажется, пока еще она называлась Базарной. Впрочем, сегодня базара не было, да и вообще только сейчас я осознал, что идет война. Знал-то я это сразу, но вот понять смог только сейчас. В пятницу теплым летним вечером, в городе было очень мало народа. В основном женщины, и все, именно все, время от времени, с тревогой посматривали на небо. Я тоже посмотрел на такое чистое, безоблачное небо, которое, как я понял только сейчас, стало врагом. Невольно ускорил шаг, провожатый невозмутимо шел рядом, только возле одного из магазинчиков, вежливо придержал меня за рукав. Дверь скрипнула, пропуская нас в небольшой зал промтоварного магазина. Было где-то часов шесть вечера, кстати, надо купить часы, телефона-то больше нет. Несмотря на скромные размеры выбор в магазине был богатый, впрочем увидев цены, я понял почему. «Но живем только однава», - усмехнулся я, и заплатив сто двенадцать рублей тридцать пять копеек, я стал обладателем карманных часов, и опасной бритвы. С опаской покосившись на хищную сталь бритвы, я истратил еще восемь рублей, приобретя квасцы, и пару носовых платков. Зайдя еще в продовольственную лавку уже с помощью сержанта, выложившего на прилавок карточки, я приобрел десять пачек “Казбека”, килограмм “Краковской” колбасы, полкило печенья, спичек, и хлеба. Деньги исчезали со свистом. Но бутылку водки я все же купил. После приобретения одеколона, мыла и банки крабов, в кармане отчетливо обозначился финансовый кризис. Я серьезно задумался о смысле жизни, и о возможности существования в этом времени. Тем более, что желудок уже освоился, и стал предъявлять свои требования на колбасу. Меланхолично топая за сержантом, я практически не смотрел по сторонам, и когда он резко остановился, то чуть было не сбил его с ног. Вернее, чуть было не упал, так как он мягко скользнул в сторону. Я поднял голову, и сразу захотел бросить сумку, передо мной стоял капитан ГБ Строков. Я никогда не видел его портрета, но кто, кроме начальника управления НКГБ по области, мог носить в петлицах три шпалы?
- Добрый вечер, товарищ Листвин, - негромко произнес Строков, протягивая мне руку. Вездесущий сержант освободил меня от поклажи, и я смог пожать руку человека, который мог, и должен был решить мою судьбу. Мы молча рассматривали друг друга, Строков выглядел не просто усталым, а смертельно измученным. Темные круги под глазами, покрасневшие глаза, даже выбрит он был плохо: такое ощущение, что утром он брился без зеркала, на ощупь.
- Я только вернулся, вы же знаете откуда. Так что давайте встретимся завтра, в обкоме, часов в девять утра. Обратитесь к милиционеру на входе, пропуск будет заказан. Хорошо?
Не дожидаясь ответа, он козырнул сержанту, и пошел к поджидавшей его “Эмке”. Я проводил взглядом, развернувшуюся машину, пока она не скрылась за поворотом, потом взяв у сержанта сумку, пошел вслед за ним, в гору.
После ужина, во время которого я узнал, что питаюсь за счет НКГБ республики, я взяв пачку папирос вышел в парк и устроился в беседке. Меланхолично наблюдая за тающим дымком папиросы, я наслаждался покоем, и, с некоторым удивлением, безмятежностью ведомого. От меня уже ничего не зависело, благодать-то какая. Из открытого окна звучала музыка, что-то классическое. Потом зазвучали куранты, и такой знакомый голос Левитана четко произнес:
- Передаем сводку Совинформбюро от семнадцатого июля тысяча девятьсот сорок первого года:
“В течение семнадцатого июля наши войска вели бои на Псковско-порховском, Полоцком, Смоленском, Новоград-Волынском направлениях и на Бессарабском участке фронта. В результате боёв существенных изменений в положении войск на фронте не произошло.
Наша авиация в течение семнадцатого июля действовала по мотомехвойскам противника, уничтожала авиацию на его аэродромах. За пятнадцатое и шестнадцатое июля уничтожено девяноста восемь немецких самолётов. Наши потери двадцать три самолёта.”
Я затянулся, увидел как затлела гильза, и с досадой отбросил окурок. Все благодушие, как волной смыло. Народ сражается, на фронтах и в тылу. А я сижу здесь, как в санатории! Я нервно схватил папиросу, и ломая спички, прикурил. Город вокруг застыл в тишине, только запоздавшие соловьи вовсю распевались, пытаясь доказать кому-то свою незаменимость. Так и мне придется завтра доказывать смертельно уставшим людям, что я тоже кому то здесь нужен. Попытавшись поставить себя на место Строкова, я придумал такой план покушения на Сталина, что аж самому понравилось. Только одна мелочь портила все. Никому в рейхе не могла прийти в голову мысль о провале во времени. А так все сходилось. Берем крутого ниндзю с европейской внешностью, выдумываем для него документы, легенду, которая не может подвергнуться проверке, упаковываем его пусть даже и неработающей техникой футуристического дизайна. После чего закидываем его за линию фронта, и пусть рвется к вождю, рассказывать о мерах по спасению страны. А дальше дело техники, один удар, и все. Впрочем, дизайн тоже уязвимое место, мне припомнились иллюстрации к НФ-книгам Беляева, Циолковского. Пожалуй, мобильник в исполнении немцев, выглядел бы переносным телефоном, с трубкой, и наборным диском. Может быть антенна бы из него торчала, как на моей первой “соньке”, или даже больше. Представив себе такое чудо, я улыбнулся. Нет, путешествия во времени, здесь даже не фантастика, ведь кроме Уэлса, об этом никто не писал. Ночь не врывалась в город, а проникла в него как диверсант. Никто ничего не заметил, а вокруг стало темно, только в недалеко стоящем здании ГБ виднелись слабо подсвеченные изнутри плотные шторы.
Вернувшись в комнату, я тщательно задернул шторы, и включил свет. Пограничник, спящий под одной простыней, даже не шелохнулся. Я быстро разделся, и постарался аккуратно сложить форму на табуретку. Предварительно, критически осмотрел подворотничок, подумал, и решительно надорвал его, чтобы не забыть подшить свежий. На удивление, спал я спокойно, и проснулся только, когда сержант потряс меня. Открыв глаза, я недоуменно уставился на треугольники в петлицах незнакомого человека, но потом вспомнил.
- Товарищ Листвин, - голос моего сопровождающего был спокоен и участлив, - уже семь утра.
- Да, вы правы, товарищ сержант. Пора вставать.
Поднявшись, я надел галифе, уже привычно намотал портянки, (кстати, свежие), забил ноги в сапоги, прихватил туалетные принадлежности, и с огромной опаской взял бритву. Нет, в этом сержанте явно было что-то от прибалтов. По крайней мере, побрить меня он предложил совершенно спокойно, и даже не улыбнулся, когда дополнил:
- Насколько я понимаю, вы к такой бритве не привычны. Неудобно будет в пятнах от квасцов к первому секретарю идти.
По грешной памяти, привычке девяностых, я хотел возмутиться, нюхачеством гебни, но потом вспомнил, что он был при разговоре со Строковым. Сержант вел себя так незаметно, что ускользал из памяти.
- Конечно, товарищ сержант. Вы правы.
Побрил он идеально. Что и говорить, всегда я уважал осназ. Не сомневаюсь, что сержант был именно оттуда. Умывшись, мы вернулись в комнату, где я! Сам! Подшил подворотничок. Хорошие привычки не забываются. Уже, одевшись по форме, мы прошли в столовую. Сегодня утром там было много народа. Офицеры, тьфу ты, командиры, в основном с кубарями в петлицах, заняли практически все столики. Остальные толпились на веранде, дожидаясь очереди. Я было остановился, но сержант спокойно прошел в зал, и я вынужден был идти за ним. У самой двери меня дернули за рукав, я обернулся.
Капитан, с красным обветренным лицом, почему-то в черном кителе моряка, взглянул на мои петлицы, и смог только беззвучно открыть и закрыть рот. Впрочем, стоящий рядом, политрук компенсировал его молчание возмущенным ревом:
- Что это за наглость! Какой-то курсант, или кандидат, вперед командиров лезет! Ваши документы!
Впрочем, после того как вернувшийся сержант, предъявил ему какой-то документ, политрук сник. Сержант спокойно спросил:
- Разрешите идти, товарищ политрук?
- Идите, - и наклонившись к капитану, (или капитан-лейтенанту, ну не различаю я этих мореманов, да еще в прошлом), что-то зашептал ему на ухо.
Мы прошли в зал, и уселись за единственный свободный столик. От нахлынувшего возбуждения, и что греха таить, испуга, аппетит пропал, и я довольствовался стаканом чая, и парой печенек. К моему удивлению чай, оказался крепким, и вкусным. Вспомнив тот чай, который мы покупали под названием “Грузинский”, я сильно поразился, как за тридцать пять лет можно испортить даже чай. Выпив два стакана чая, я достал часы и взглянул на циферблат. Стрелки показывали на половину девятого. Мы вышли из столовой, и не заходя в комнату, пошли к выходу из такого уютного парка. Выйдя из калитки, я остановился, обернулся, и несколько минут смотрел на шелестящие листвой деревья. Вернусь ли я в этот дружелюбный, прирученный лесок, где на мгновение я был как дома?
На входе в обком партии мы задержались. Постовой, очень внимательно прочитал документ сержанта, осмотрел меня, и проводил нас до бюро пропусков. Там так же бдительно изучили документы, а меня вообще обыскали. Забрав у меня папиросы и спички, а у сопровождающего - наган, нам выписали пропуск. Милиционер вернулся на пост, а мы поднялись на второй этаж, где проверив пропуск, нас допустили в приемную к первому секретарю. В приемной нервничал старший лейтенант, почему-то с бирюзовыми петлицами. Увидев нас, он перестал метаться, и взялся за телефонную трубку. Мой сержант, демонстративно посмотрел на стоящую у окна тумбу часов, и откозыряв, протянул старлею пакет. Взяв пакет, милиционер (тут я рассмотрел у него на рукаве красную звезду с гербом страны) коротко доложил, и положив трубку, указал мне на двухстворчатую дверь:
- Проходите, вас ждут.
