Блок 1: Работа с информацией (текстом).
Практическое занятие 3 (2 часа): Пересказ основного содержания и отдельных фрагментов текста.
Задания (выполняются устно с занесением необходимых записей в тетрадь):
1. Внимательно прочитайте текст и определите:
1) главную мысль в тексте: проблему и выводы по ней;
2) составные смысловые части текста;
2. Подготовьте пересказ текста и его отдельных частей.
Текст 1
ГЛАВА ВТОРАЯ
Первые приключения на море
Не успел наш корабль выйти из устья Хамбера, как с севера подул холодный ветер. Небо покрылось тучами. Началась сильнейшая качка.
Я никогда еще не бывал в море, и мне стало худо. Голова у меня закружилась, ноги задрожали, меня затошнило, я чуть не упал. Всякий раз, когда на корабль налетала большая волна, мне казалось, что мы сию минуту утонем. Всякий раз, когда корабль падал с высокого гребня волны, я был уверен, что ему уже никогда не подняться.
Тысячу раз я клялся, что, если останусь жив, если нога моя снова ступит на твердую землю, я тотчас же вернусь домой к отцу и никогда за всю жизнь не взойду больше на палубу корабля.
Этих благоразумных мыслей хватило у меня лишь на то время, пока бушевала буря.
Но ветер стих, волнение улеглось, и мне стало гораздо легче. Понемногу я начал привыкать к морю. Правда, я еще не совсем отделался от морской болезни, но к концу дня погода прояснилась, ветер совсем утих, наступил восхитительный вечер.
Всю ночь я проспал крепким сном. На другой день небо было такое же ясное. Тихое море при полном безветрии, все озаренное солнцем, представляло такую прекрасную картину, какой я еще никогда не видал. От моей морской болезни не осталось и следа. Я сразу успокоился, и мне стало весело. С удивлением я оглядывал море, которое еще вчера казалось буйным, жестоким и грозным, а сегодня было такое кроткое, ласковое.
Тут, как нарочно, подходит ко мне мой приятель, соблазнивший меня ехать вместе с ним, хлопает по плечу и говорит:
- Ну, как ты себя чувствуешь, Боб? Держу пари, что тебе было страшно. Признавайся: ведь ты очень испугался вчера, когда подул ветерок?
- Ветерок? Хорош ветерок! Это был бешеный шквал. Я и представить себе не мог такой ужасной бури!
- Бури? Ах ты, глупец! По-твоему, это буря? Ну, да ты в море еще новичок: не мудрено, что испугался... Пойдем-ка лучше да прикажем подать себе пуншу, выпьем по стакану и позабудем о буре. Взгляни, какой ясный день! Чудесная погода, не правда ли? Чтобы сократить эту горестную часть моей повести, скажу только, что дело пошло, как обыкновенно у моряков: я напился пьян и утопил в вине все свои обещания и клятвы, все свои похвальные мысли о немедленном возвращении домой. Как только наступил штиль и я перестал бояться, что волны проглотят меня, я тотчас же позабыл все свои благие намерения.
На шестой день мы увидели вдали город Ярмут. Ветер после бури был встречный, так что мы очень медленно подвигались вперед. В Ярмуте нам пришлось бросить якорь. Мы простояли в ожидании попутного ветра семь или восемь дней.
В течение этого времени сюда же пришло много судов из Ньюкасла. Мы, впрочем, не простояли бы гак долго и вошли бы в реку вместе с приливом, но ветер становился все свежее, а дней через пять задул изо всех сил.
Так как на нашем корабле якоря и якорные канаты были крепкие, наши матросы не выказывали ни малейшей тревоги. Они были уверены, что судно находится в полной безопасности, и, по обычаю матросов, отдавали все свое свободное время веселым развлечениям и забавам.
Однако на девятый день к утру ветер еще посвежел, и вскоре разыгрался страшный шторм. Даже испытанные моряки были сильно испуганы. Я несколько раз слышал, как наш капитан, проходя мимо меня то в каюту, то из каюты, бормотал вполголоса: "Мы пропали! Мы пропали! Конец!"
Все же он не терял головы, зорко наблюдал за работой матросов и принимал все меры, чтобы спасти свой корабль.
До сих пор я не испытывал страха: я был уверен, что эта буря так же благополучно пройдет, как и первая. Но когда сам капитан заявил, что всем нам пришел конец, я страшно испугался и выбежал из каюты на палубу. Никогда в жизни не приходилось мне видеть столь ужасное зрелище. По морю, словно высокие горы, ходили громадные волны, и каждые тричетыре минуты на нас обрушивалась такая гора.
Сперва я оцепенел от испуга и не мог смотреть по сторонам. Когда же наконец я осмелился глянуть назад, я понял, какое бедствие разразилось над нами. На двух тяжело груженных судах, которые стояли тут же неподалеку на якоре, матросы рубили мачты, чтобы корабли хоть немного освободились от тяжести.
Кто-то крикнул отчаянным голосом, что корабль, стоявший впереди, в полумиле от нас, сию минуту исчез под водой.
Еще два судна сорвались с якорей, буря унесла их в открытое море. Что ожидало их там? Все их мачты были сбиты ураганом.
Мелкие суда держались лучше, но некоторым из них тоже пришлось пострадать: два-три суденышка пронесло мимо наших бортов прямо в открытое море.
Вечером штурман и боцман пришли к капитану и заявили ему, что для спасения судна необходимо срубить фок-мачту.
- Медлить нельзя ни минуты! - сказали они. - Прикажите, и мы срубим ее.
- Подождем еще немного, - возразил капитан. - Может быть, буря уляжется.
Ему очень не хотелось рубить мачту, но боцман стал доказывать, что, если мачту оставить, корабль пойдет ко дну, - и капитан поневоле согласился.
А когда срубили фок-мачту, грот-мачта стала так сильно качаться и раскачивать судно, что пришлось срубить и ее.
Наступила ночь, и вдруг один из матросов, спускавшийся в трюм, закричал, что судно дало течь. В трюм послали другого матроса, и он доложил, что вода поднялась уже на четыре фута.
Тогда капитан скомандовал:
- Выкачивай воду! Все к помпам!
Когда я услыхал эту команду, у меня от ужаса замерло сердце: мне показалось, что я умираю, ноги мои подкосились, и я упал навзничь на койку. Но матросы растолкали меня и потребовали, чтобы я не отлынивал от работы.
- Довольно ты бездельничал, пора и потрудиться! - сказали они.
Нечего делать, я подошел к помпе и принялся усердно выкачивать воду.
В это время мелкие грузовые суда, которые не могли устоять против ветра, подняли якоря и вышли в открытое море.
Увидев их, наш капитан приказал выпалить из пушки, чтобы дать им знать, что мы находимся в смертельной опасности. Услышав пушечный залп и не понимая, в чем дело, я вообразил, что наше судно разбилось. Мне стало так страшно, что я лишился чувств и упал. Но в ту пору каждый заботился о спасении своей собственной жизни, и на меня не обратили внимания. Никто не поинтересовался узнать, что случилось со мной. Один из матросов стал к помпе на мое место, отодвинув меня ногою. Все были уверены, что я уже мертв. Так я пролежал очень долго. Очнувшись, я снова взялся за работу. Мы трудились не покладая рук, но вода в трюме поднималась все выше.
Было очевидно, что судно должно затонуть. Правда, шторм начинал понемногу стихать, но для нас не предвиделось ни малейшей возможности продержаться на воде до той поры, пока мы войдем в гавань. Поэтому капитан не переставал палить из пушек, надеясь, что кто-нибудь спасет нас от гибели.
Наконец ближайшее к нам небольшое судно рискнуло спустить шлюпку, чтобы подать нам помощь. Шлюпку каждую минуту могло опрокинуть, но она все же приблизилась к нам. Увы, мы не могли попасть в нее, так как не было никакой возможности причалить к нашему кораблю, хотя люди гребли изо всех сил, рискуя своей жизнью для спасения нашей. Мы бросили им канат. Им долго не удавалось поймать его, так как буря относила его в сторону. Но, к счастью, один из смельчаков изловчился и после многих неудачных попыток схватил канат за самый конец. Тогда мы подтянули шлюпку под нашу корму и все до одного спустились в нее. Мы хотели было добраться до их корабля, но не могли сопротивляться волнам, а волны несли нас к берегу. Оказалось, что только в этом направлении и можно грести.
Не прошло и четверти часа, как наш корабль стал погружаться в воду.
Волны, швырявшие нашу шлюпку, были так высоки, что из-за них мы не видели берега. Лишь в самое короткое мгновение, когда нашу шлюпку подбрасывало на гребень волны, мы могли видеть, что на берегу собралась большая толпа: люди бегали взад и вперед, готовясь подать нам помощь, когда мы подойдем ближе. Но мы подвигались к берегу очень медленно.
Только к вечеру удалось нам выбраться на сушу, да и то с величайшими трудностями.
В Ярмут нам пришлось идти пешком. Там нас ожидала радушная встреча: жители города, уже знавшие о нашем несчастье, отвели нам хорошие жилища, угостили отличным обедом и снабдили нас деньгами, чтобы мы могли добраться куда захотим - до Лондона или до Гулля.
Неподалеку от Гулля был Йорк, где жили мои родители, и, конечно, мне следовало вернуться к ним. Они простили бы мне самовольный побег, и все мы были бы так счастливы!
Но безумная мечта о морских приключениях не покидала меня и теперь. Хотя трезвый голос рассудка говорил мне, что в море меня ждут новые опасности и беды, я снова стал думать о том, как бы мне попасть на корабль и объездить по морям и океанам весь свет.
Мой приятель (тот самый, отцу которого принадлежало погибшее судно) был теперь угрюм и печален. Случившееся бедствие угнетало его. Он познакомил меня со своим отцом, который тоже не переставал горевать об утонувшем корабле. Узнав от сына о моей страсти к морским путешествиям, старик сурово взглянул на меня и сказал:
- Молодой человек, вам никогда больше не следует пускаться в море. Я слышал, что вы трусливы, избалованы и падаете духом при малейшей опасности. Такие люди не годятся в моряки. Вернитесь скорее домой и примиритесь с родными. Вы сами на себе испытали, как опасно путешествовать по морю.
Я чувствовал, что он прав, и не мог ничего возразить. Но все же я не вернулся домой, так как мне было стыдно показаться на глаза моим близким. Мне чудилось, что все наши соседи будут издеваться надо мной; я был уверен, что мои неудачи сделают меня посмешищем всех друзей и знакомых.
Впоследствии я часто замечал, что люди, особенно в молодости, считают зазорными не те бессовестные поступки, за которые мы зовем их глупцами, а те добрые и благородные дела, что совершаются ими в минуты раскаяния, хотя только за эти дела и можно называть их разумными. Таким был и я в ту пору. Воспоминания о бедствиях, испытанных мною во время кораблекрушения, мало-помалу изгладились, и я, прожив в Ярмуте две-три недели, поехал не в Гулль, а в Лондон.
//Даниэл Дефо. Робинзон Крузо
Текст 2
Как ни скомпрометировала себя формула “пережитки прошлого в сознании людей”, которой так долго объяснялись причины правонарушений при социализме, без нее при ответе на поставленные вопросы не обойтись. Формирование национального сознания в России в течение длительного времени шло в таких условиях, которые не могли не породить широкомасштабного юридического нигилизма. Он — естественное следствие способов правления, которыми пользовалось русское самодержавие, многовекового крепостничества, лишавшего массу людей правосубъектности, репрессивного законодательства, несовершенства правосудия. Имело значение и отсутствие должного внимания к праву со стороны православной церкви (в отличие, например, от католической, роль которой в рецепции римского права весьма существенна). У Герцена было достаточно оснований, чтобы сказать: “Правовая необеспеченность, искони тяготевшая над народом, была для него своего рода школою. Вопиющая несправедливость одной половины его законов научила его ненавидеть и другую; он подчиняется им как силе. Полное неравенство перед судом убило в нем всякое уважение к законности. Русский, какого бы он звания ни был, обходит или нарушает закон всюду, где это можно сделать безнаказанно; и совершенно так же поступает правительство”.
После реформ 60-х годов XIX в. в России шел активный процесс развития юридических профессий, правовой науки, юридического образования. Важнейшие юридические проблемы, в том числе конституционные, оказались в фокусе общественно-политической жизни, что предполагает достаточно высокий уровень правовой культуры. Однако все это в столь исторически короткий промежуток времени не привело к сколько-нибудь радикальному преодолению юридического нигилизма в массовом сознании. Да и более высокий уровень общественного сознания был далеко не свободен от него. Достаточно вспомнить взгляды , который требовал заменить право нравственными заповедями, а юридическую науку называл “болтовней” о праве. В преобладавшей философской мысли того периода право также занимало весьма скромное место, будучи сильно потеснено абсолютным приматом нравственных и религиозных начал, на что справедливо обращалось внимание на “круглом столе” по проблемам русской философии. Впрочем, другой философ А. Гулыга на страницах “Литературной газеты” выразил несогласие с этим, заявив: “Дефицита правосознания в России не было, дефицит — порождение наших дней”. Отнюдь не собираясь приукрашивать наши дни (о них ниже) и не умаляя правовых воззрений В. Соловьева (хотя его известная формула “право—минимум нравственности” оценивает право не очень высоко), замечу, что юридический негативизм и “дефицит правосознания”, к сожалению, имеют в нашей стране давние, в том числе и духовные истоки.
Октябрьская революция создала предпосылки для существенной переориентации отношения общественного сознания к праву. В их числе первые в истории государства демократические конституции, декларации о правах трудящихся, законы, провозгласившие передовые общественно-политические и правовые принципы. В начале 20-х годов, с переходом в. нэпу, была создана (также впервые в истории страны) развернутая кодифицированная система права. Принципиально изменилось его содержание, очищенное от многого, что раньше стимулировало нигилистические установки. Ленин в работах последних лет жизни неоднократно подчеркивал необходимость воспитания правовой культуры, уважения к законности. Однако заложенный потенциал не получил должной реализации.
Одна из основных причин в том, что в самой правящей партии, в ее руководящих эшелонах должная роль права, особенно в государственном управлении, была явно не понята, что, в свою очередь, было своеобразным наследием предшествовавшего периода гражданской войны и военного коммунизма, приверженности к методам последнего, убежденности в том, что все основные проблемы могут и должны решаться жесткими политико-административными мерами. Формула о диктатуре пролетариата как власти, не связанной и не ограниченной законами, воспринималась куда проще, чем более сложное соотношение диктатуры, демократии и права. Имела место и своеобразная идеологическая инверсия, когда неприятие буржуазного права как средства закрепления капиталистических отношений эксплуатации и неравенства было перенесено на право как таковое, которое не мыслилось иначе как буржуазное, в лучшем случае нэповское. Свою роль сыграла и формула об отмирании права. Эта очевидно заслуживающая внимания на высоком теоретическом уровне концепция в тогдашних условиях в сочетании с другими антиправовыми факторами и иллюзорными представлениями о темпах приближения к коммунистическому обществу, также формировала взгляд на право как на нечто временное и потому малосущественное. Традиционный, идущий из прошлого юридический негативизм и теория отмирания права были опасным сочетанием.
В ходе возникшей после смерти Ленина в партийном руководстве политической борьбы, в дискуссиях на пленумах и съездах партии вопрос о праве и его роли в дальнейшем развитии страны и ее политической системы практически не затрагивался. И произошло это потому, что в глазах участников, будь то Сталин и его сторонники или его противники — Троцкий, Зиновьев, Каменев — “правовое” не представлялось существенным, не имело высокой социальной значимости.
О преобладавших тогда умонастроениях можно судить по обмену мнениями на XV съезде партии, когда в качестве одной из побочных была затронута проблема суда и деятельности органов юстиции. (член ЦИК СССР, один из руководителей Компартии Украины), посетовав на то, что в суды поступает много дел и вызывается много свидетелей, заключил: “Демократизм судебный развели черт знает какой: тратим на это миллионы”. Другой делегат утверждал, что профессиональный юридический уклон “не совсем полезен для дела советской юстиции”, ее надо организовать так, чтобы в ней было побольше. В повестку дня XIV партийной конференции был включен вопрос о революционной законности, но его рассмотрение ограничилось кратким докладом (КПК) без прений и принятия развернутой резолюции людей рабочего происхождения. “И поменьше юристов”,—бросает реплику член Президиума КПК . негодовал по поводу того, что суды отказываются судить, если дело не подходит к букве закона: “Кроме буквы закона должно быть пролетарское революционное чутье..., а у них иногда закон выше всего”. Когда же попытался оспорить рассуждения о примате целесообразности над законностью и процитировал известные высказывания Ленина о необходимости единого понимания последней, он был прерван репликой из зала: “Не делайте из этого фетиша”.
Надо сказать, руководящие кадры партии отдавали себе отчет в том, что “у нас никаких корней уважения к праву и к закону в народе но было и не могло быть” (). Вместе с тем вопрос о чем-то подобном юридическому всеобучу даже не ставился; наоборот, подвергались разносу такие понятия, как права человека (Зиновьев на XIII съезде КПСС) или правовое государство (Каганович).
Если в 20-е годы все же сохранялся шанс на развитие правовой основы государственной и общественной жизни, то с установлением режима сталинизма было сделано почти все возможное для того, чтобы дискредитировать право в общественном сознании. Масштабные репрессивные кампании (раскулачивание; массовые “чистки”, достигшие апогея в 1937-38 гг., а позднее - в 1949-50 гг.; выселение пародов и т. д.) сводили на нет принцип законности, превращали правосудие в трагическую карикатуру. Не поднимало авторитет права и право нарушающее законодательство. Под это определение подпадает длинный ряд законов периода культа личности. Резка, но справедлива оценка народным депутатом СССР законодательства 30-х годов, как “самого бандитского права по отношению к народу”. Те, кто склонен смягчать ситуацию, могут сказать, что в этот период была принята новая демократическая по звучанию Конституция, что способствовало росту правосознания. В какой-то мере это так. Но нельзя не видеть, что глубокая пропасть между конституционным фасадом и реальным функционированием механизма власти подрывала престиж Конституции, веру в право и конституционные формы правления.
Если просмотреть многочисленные сочинения Сталина, нетрудно увидеть, что такие слова, как право, правосудие, правосознание вообще не входили в его лексикон. Они но встречаются даже в “Докладе о проекте Конституции СССР 1936 г.”, где были бы весьма уместны Более того, в нем нет и упоминания о социалистической законности. Впрочем, в той ситуации употреблять это понятие было бы весьма кощунственно, как кощунственно звучала фраза об обеспеченности “известными материальными средствами” демократических свобод советских граждан.
Так исторически сложилось, что за первые десятилетия существования советского общества не только не был преодолен юридический нигилизм, доставшийся от прошлого, но к нему добавился еще и благоприобретенный “социалистический” правовой нигилизм.
…….
Урок, который преподала нам история, не прошел даром. И хотя общество развивалось достаточно противоречиво и периоды реального роста эффективности права и законности сменялись периодами, когда застой охватывал и эти сферы, хотя высокие слова официальных документов & необходимости укрепления правовой основы государственной и общественной жизни, прав и свобод личности зачастую не подкреплялись делом, а нередко и расходились с ним, тем не менее уровень права и правосознания сегодня у нас выше, чем когда-либо ранее. Свидетельство тому сам факт выдвижения на авансцену общественной жизни понятия “социалистическое правовое государство” ибо такие масштабные социальные идеи не. возникают на пустом месте.
С утверждением этой концепции в марксистско-ленинской идеологии и последовательным ее развитием в партийных документах, в выводах общественной науки можно считать, что от одной из юридического нигилизма мы уже избавились. Речь идет о правовом нигилизме на высоком этаже общественного сознания — его идеологическом уровне. Однако остаются еще две формы: обыденный и ведомственный правовой нигилизм. Сфера обитания первого — массовое сознание, социальная психология, второго — административно-командная управленческая система.
В массовом обыденном (а во многом обывательском) правовом нигилизме тесно переплетены правовая неосведомленность, скептические стереотипы и предубеждения, а неверие в право и закон нередко достигает такой степени, что человек отказывается от реализации своих законных интересов, лишь бы “не связываться с правом”. Обыденный правовой нигилизм далеко не всегда обусловлен низким общекультурным и образовательным уровнем. К сожалению, он достаточно широко распространен в среде технической, научной, творческой интеллигенции. И лишь в самое последнее время в смежных с юридической общественных науках наметилась тенденция к пониманию действительной социальной роли и потенциала права.
В чем же живучести обыденного правового нигилизма сегодня, в условиях формирования правовой государственности? Одна из них — наследие прошлого, условия, породившие деформированное восприятие права не только у представителей старшего поколения, но и у следующих за ним. Важно, памятуя о том, насколько устойчивы стереотипы, как легко передаются они младшим, разорвать эту “наследственную линию”. “Нам еще только предстоит в полной мере осознать ценность права как одной из вершин общественного бытия,— пишут на страницах “Правды” два педагога. Путь к этому лежит через ликвидацию пренебрежительного отношения к закону у главных воспитателей — родителей”. Разумеется, не менее велика и роль школы, которая может сделать многое, но существенной результативностью похвастаться пока не может.
Другая причина — достаточно частые нерадостные встречи человека с правовой действительностью. Только с узко нормативистских позиций можно проводить прямую зависимость между нормой права, с одной стороны, и поведением личности — с другой, на чем строились многие выдвигавшиеся в литературе схемы “механизма действия права”. В действительности куда больше, чем тексты норм, даже самых значительных, влияет на правосознание и поведение людей, на их оценку правового “право в жизни”, особенно деятельность государственных органов.
Если “юридический путь” приводит человека в государственный орган и он наталкивается там на бюрократические процедуры и необоснованные отказы, если средства массовой информации сначала рассказывают о высоких достоинствах нового закона, а затем о том, как он искажается и препарируется, если гражданин обращается в суд за защитой своего действительного или предполагаемого им права и ему говорят, что судебной защите такое право не подлежит, то именно эти “если”, а их перечисление можно продолжать достаточно долго, и есть та среда, которая ежедневно и повсеместно воспроизводит юридико-нигилистические установка и предубеждения.
Как это ни парадоксально звучит, но в числе факторов, порождающих правовой нигилизм, может оказаться и само действующее право в сочетании с законодательными иллюзиями, т. е. представлениями о том, что достаточно принять “хороший закон”, и тотчас и регламентируемой им сфере все будет налажено. Однако в реальной жизни дело обстоит сложнее, и закон нередко вынужден перед ней отступить. Тогда законодательная иллюзия в обыденном сознании зачастую сменяется неоправданным разочарованием в отношении права вообще.
В. преодолении обыденного юридического нигилизма немалую роль призван сыграть юридический всеобуч, на необходимость которого указала XIX партийная конференция. Вместе с тем возможности чисто просветительского воздействия, как показывает практика, достаточно ограниченны. Напомним, что в середине 70-х годов была развернута широкая пропагандистская сеть, прочитаны тысячи лекций о правовом воспитании, а в итоге вновь встает проблема юридического всеобуча. Очевидно, лишь будучи наложенным на соответствующую общественную практику, просветительство способно принести ощутимые результаты.
Административно-приказная система неплохо уживается с неразвитой правовой культурой масс. Ей в принципе достаточно элементарного законопослушания. Иное дело — правовое государство, одним из главных аспектов которого является взаимная ответственность государства и общества. Если понятие “социалистическая законность” призвано акцентировать внимание на исполнении и соблюдении законов, то понятие “социалистическое правовое государство”, помимо этого аспекта, отражает те правовые требования, которые общество предъявляет государству, его законодательной, управленческой и судебной деятельности. Таким образом, на смену правовой апатии должны прийти активные правовые установки. Люди, как говорил французский просветитель , должны уверовать в то, что “законы созданы для них, а не они для законов”.
Ведомственный правовой нигилизм связан с обыденным. Уровень правовой культуры не может не сказываться на многих областях профессиональной деятельности, но особенно наглядно и социально значимо он отражается в управленческой сфере. Нет никаких оснований полагать, что лицо, впитавшее в себя юридико-нигилистические установки, будучи наделенным властью, тотчас избавляется от них. Нередко случается как раз наоборот — слишком благоприятна почва для их активного бюрократического проявления.
Однако бюрократический нигилизм порождается не только обыденным. Во многом он явление автономное, корни которого заложены в самой управленческой системе, когда она превращается в самодовлеющую силу.
Административно-приказная система предпочитает правовым (как и экономическим) рычагам управления команду и административный нажим. “Действующая политическая система десятилетиями приспосабливалась не к организации общественной жизни в рамках законов, а главным образом к выполнению волевых распоряжений и указаний”. В иерархии ценностей административной системы почти все оказывается важнее права — власть, план, привилегии и т. д. Оно признается лишь постольку, поскольку понимается как обязательный к исполнению нижестоящими приказ. Но позиция тотчас меняется, как только право начинает ограничивать административную власть, превращает подвластных, безликих адресатов приказаний в правовых партнеров.
Еще один источник ведомственного правового нигилизма - расхождение общегосударственных интересов и потребностей, которые прежде всего, и главным образом призван выражать закон, с ведомственными или местническими. Такое несовпадение, а часто и противоречие порождает своеобразное ведомственное отношение к закону — почтительное на словах и нигилистическое в действительности. Характерная черта ведомственного (местнического) юридического нигилизма наряду с неуважением к правам человека — неуважение к закону как высшему источнику права. Это нашло отражение и в самом законодательстве в той мере, в какой административная система воздействует на законодательный процесс (декларативность законов, их неполнота, отсылочность), и в общей установке рассматривать закон как акт по преимуществу общего характера, действующий не столько прямо, сколько после его “разъяснения”, “детализации”, “конкретизации” в ведомственном порядке. Подобный стереотип прочно закрепился на верхних и на нижних этажах административной системы. Верха, да и чиновники средней руки уверены в своем праве корректировать закон, “отложить в сторону” те или другие его нормы, а нижестоящие звенья привыкли к тому, что надлежит следовать не закону, а идущим сверху инструкциям и указаниям.
Один из советских публицистов предпринял недавно попытку классифицировать те способы, с помощью которых происходит “метаморфоза законодательных постановлений” после того, как с ними “поработает” управленческий аппарат. Автор выделяет три таких способа. Первый — когда общий закон как бы раскладывается на несколько детализирующих его постановлений, каждое из которых вроде бы ему не противоречит, но в их совокупности его реализация сводится к нулю. Второй—использование неясности, недоговоренности, противоречия, которые можно отыскать почти в любом законе. Третий — исполнение с “перегибом”, исполнительский раж, превращающий закон в абсурд. Юрист мог бы существенно расширить приведенную классификацию. Но и сказанного достаточно для характеристики такой антиправовой “культуры управления”.
Известная доля вины, если не прямой, то косвенной, ложится при этом на юридическую науку. В течение нескольких десятилетий она была связана с административно-приказной системой, что не могло не сказаться на ряде научных установок и концепций, объективно способствовавших подобной “культуре”. Вспомним, что право в течение многих лет рассматривалось исключительно как “средство государственного управления”, в то время как более правильный тезис “управление как средство осуществления права” в литературе отсутствовал. Еще больший упрек может быть адресован науке административного права, которая настолько широко квалифицировала управленческие акты в качестве правовых и так широко трактовала нормотворческую компетенцию управленческих органов, что было бы странно удивляться расцвету ведомственного нормотворчества.
Еще один фактор, способствующий ведомственному правовому нигилизму — безнаказанность. Та самая безнаказанность, которая, становясь системой, развращает. Газеты периодически публикуют статьи под заголовком типа “Инструкция против закона”, но никогда не приходилось читать о том, что авторы подобных инструкций понесли за свое “творчество” юридическую ответственность. То же самое можно сказать о тех многочисленных случаях, когда управленческие органы проявляют неуважение к судебным решениям и надзорным актам прокуратуры. Вряд ли кто-либо возьмется утверждать, что ведомственный правовой нигилизм можно преодолеть путем юридического всеобуча, хотя некоторые позитивные результаты достижимы и таким путем. Здесь нужны другие методы, и ответственность за неуважение к праву, закону, правосудию занимает среди них далеко не последнее место. Речь идет о “конкретной, персональной, ощутимой ответственности тех, кто нарушает, и “поучительной для тех, кто собирается нарушить”.
// О правовом нигилизме. Советское государство и право 1989г. №10
Текст 3
Устав уголовного судопроизводства 1864 г. предусматривает три вида судебного производства по уголовному преследованию: обычное, сокращенное и более сложное – производство в суде первой инстанции с участием присяжных заседателей. Основанием разграничения судебных производств по степени сложности процессуальных форм служат характер и степень тяжести преступления, а также категория дел, рассмотрение которых возможно судом с участием сословных представителей и судом с участием присяжных заседателей.
Демократические преобразования общественного устройства, происходящие в Российской Федерации, с неизбежностью вызывают глубокие изменения в ее правовой системе. Наиболее значимым направлением в этой области преобразований стала судебная реформа, включающая в себя реформу уголовно-процессуального законодательства. Начавшиеся изменения уголовного процесса с неизбежностью актуализировали изучение российского исторического опыта и, в частности, законодательства судебной реформы 1864 г., ставшего неисчерпаемым источником практически всех новелл, введенных в современные уголовно-процессуальные законы. Главным таким источником явился Устав уголовного судопроизводства 1864 г. (УУС) – первый российский уголовно-процессуальный кодекс.
Согласно УУС судебное следствие как стадия уголовного процесса начиналось с предания суду акта судебной власти, которым уголовное дело предается суду для постановления приговора по существу дела или признается не требующим дальнейшего производства. Процедура предания суду и тогда имела целью проверить возбужденное обвинение с точки зрения его основательности, что представляется весьма важным как в интересах частных лиц, так и в интересе публичном, ибо привлечение к суду лиц невиновных дает действительным виновникам преступления возможность укрыться от суда и избегнуть уголовной кары.
В качестве обычного, основного порядка предания суду в УУС был установлен такой, при котором окончательное решение о предании суду принималось судом, вышестоящим по отношению к тому судебному органу, которому предстояло рассматривать уголовное дело по существу.
Обычный порядок был предусмотрен для производства по тем уголовным делам, которые подлежали рассмотрению в окружных судах с участием присяжных заседателей. В таком же порядке рассматривались уголовные дела о преступлениях, в качестве меры наказания за которые законом предусматривалась возможность лишения или ограничения прав состояния (ст. 200, 544 УУС). Позднее такой же порядок предания суду был установлен и на дела, рассматриваемые окружными судами с участием сословных представителей.
Кроме обычного порядка предания суду, УУС предусматривал и другие формы. Порядок решения вопроса о предании суду различался в зависимости от особенностей той или иной категории уголовных дел. Первая из таких форм – это предание суду по делам, которые также должны были рассматриваться окружными судами в случаях, если за соответствующее деяние не было предусмотрено наказание в виде лишения или ограничения прав состояния.
По таким, сравнительно менее важным делам предание суду осуществлялось в совершенно другом порядке. Вопрос о предании суду разрешался в этом случае в окончательной форме прокурором окружного суда. Обвинительный акт прокурора по делу являлся тогда одновременно и актом предания суду. Такое же значение для окружного суда имела жалоба частного обвинителя. В соответствии со ст. 527 УУС окружной суд как по направленным ему обвинительным актам прокурора, так и по поступившим жалобам частных обвинителей должен был непосредственно приступить к производству по делу, не постановляя определение о предании суду. Предание суду в этом случае осуществлялось либо путем составления прокурором обвинительного акта, либо в результате поступления в окружной суд жалобы частного обвинителя, по которой не составлялось примирение в мировом суде.
Другая, более упрощенная форма предания суду действовала по делам, подсудным мировому судье.
В соответствии со ст. 42 УУС мировой судья должен был приступить к разбирательству дел:
1) по жалобам частных лиц, потерпевших вред или убытки;
2) сообщениям полицейских и других административных властей;
3) непосредственно усмотренным им преступным действиям, подлежащим преследованию независимо от жалоб частных лиц.
Нормы УУС не предусматривали какого-либо порядка, в котором мировым судьей должно было проверяться наличие признаков преступного деяния и ссылок на достаточный объем доказательств соответственно в жалобах частных лиц или в сообщениях полицейских властей. Статья 526 УУС указывала, что по делам частного обвинения обвинительный акт заменялся жалобой частного обвинителя.
Для предания суду по частной жалобе потерпевшего УУС был предусмотрен порядок, обеспечивающий обоснованность, доказательный характер таких жалоб.
В качестве гарантии было предусмотрено ст. 121 УУС, что в случае, если по делу частного обвинения мировым судьей был вынесен оправдательный приговор, то обвинитель должен был возместить государству все судебные издержки, а по просьбе оправданного – и обязать обвинителя выплатить ему вознаграждение за понесенные обвиняемым убытки. Кроме того, потерпевший от преступления мог обратиться и в полицию, которая в этом случае обязана была произвести «розыскание» (ст. 48 УУС). Такой порядок, с одной стороны, гарантировал потерпевшему от преступления судебную защиту его прав, а также помощь государства в необходимых случаях и, с другой стороны, служил защитой от подачи необоснованных жалоб.
В Российской империи существовали и специальные порядки предания суду, применяемые при производстве по некоторым особенным категориям уголовных дел. К числу таковых относились:
1) предание суду по делам о преступлениях по службе, совершенных должностными лицами;
2) предание суду по делам о государственных или политических преступлениях.
Предание суду должностных лиц, которые относились к судебному ведомству, осуществлялось судебными органами. Так, в соответствии со ст. 1080 УУС секретари, помощники секретарей и прочие чиновники, состоящие при судебных местах, а также судебные приставы, уездные и губернские нотариусы предавались суду по постановлениям судебной палаты, обер-секретари и их помощники, мировые судьи, представители и члены окружных судов и судебных палат, а также прокуроры, обер-прокуроры и их товарищи – по постановлениям кассационного департамента Сената.
В отличие от перечисленных, для всех других должностных лиц предание суду (в соответствии со ст. 1088 УУС) осуществлялось административными органами:
1) для лиц, назначаемых на должность губернскими и равными им властями, – по постановлениям губернских правлений;
2) для лиц, назначаемых на должность министерствами и главными управлениями, – по постановлениям, утвержденным министрами и главноуправляющими;
3) для лиц, назначаемых высочайшей властью (императором) на должности не выше четвертого класса, а также губернских и уездных земских управ и собраний, – по постановлениям первого департамента Правительствующего сената.
Предание суду по делам о государственных или политических преступлениях строились на общих принципах, характерных для обычного порядка предания суду. В частности, поскольку в качестве суда первой инстанции по таким делам УУС (ст. 1050) предусмотрел уголовный департамент судебной палаты, то, исходя из общего начала, в соответствии с которым предание суду и постановление судебного приговора не стоит представлять одним и тем же судьям, принятие решения о предании суду было возложено по таким делам на гражданский департамент судебной палаты (ст. 1044 УУС). Однако позднее этот порядок был изменен в пользу осуществления предания суду по таким делам властью прокуратуры.
Важной частью судебной реформы 1864 г. было кардинальное упрощение судоустройства. Вместо множества судов, существовавших для «обслуживания» различных сословий, учреждались единые для всех сословий общегражданские суды. В их число включались две группы судов: общие судебные установления и местные судебные установления (в те годы термину «установление» придавалось значение, весьма сходное с современным термином «орган»).
Таким образом, судебная система, созданная при проведении реформы 1864 г., распалась на две ветви – на суды мировые и суды общие. Основным этапом стала процедура предварительного слушания, ставшая обязательной сегодня.
// Дифференциация судебного производства (по Уставу уголовного судопроизводства 1864 г.)
