КРЕСТОХОДЕЦ
«Эх, ты, пьяница, чем ты хвастаешь?
Тем, что вѝна пьёшь без закусочки?
Вина терпкие, вѝна горькие, вѝна сладкие, вѝна звонкие.
Вина терпкие – да из морюшка, вѝна горькие – из земелюшки, вѝна сладкие – да из зелени, вѝна звонкие – да из воздуха.
Что же пьёшь-то ты утром розовым?
Вѝна звонкие, что из воздуха.
Днём беляночным – вѝна зелени, вѝна сладкие и ко времени.
Фиолетовый вечер хмурится, терпким морюшком да отжмурится, да отштормится, да отзыбится, позабудется, не поднимется.
И последние вѝна горькие в земляном котле тёмной тайною поит, потчует до краёв тебя и зовёт к себе мать-сыра-земля.
Эх ты, пьяница!
Хвастай полночью, утром розовым, днём беляночным, хвастай сумраком фиолетовым...
Пей же, пьяница, пей до одури!»…
И Костян пил. А когда ему говорили, что хмель – дело страшное для души и организма, он хихикал, шмыгал сухим носом и пьяно, нараспев, декламировал этот стишок, который когда-то написала его сожительница – трезвенная, но слабая духом женщина, которая любила Костяна, когда он не пил, плакала, когда он был в запое, боялась его ругани и рукоприкладства, но бросить его долго не могла, потому как жалела да любовалась молодым поджарым телом, синими глазами да волной его русых волос.
В конце концов, она всё же рассталась с Костяном, но страдала долго: плакала в подушку и в каждом высоком худом парне видела своего дорогого пьянчужку…
А Костян пил. И мутнел.
Мать устала жаловаться на него соседке, Игнатьевне. А Игнатьевна сама гнала самогон, ей какая разница, что парень спивается?
Надоело ей раз слушать слёзные излияния Варвары Сергеевны, она и говорит:
– Ну, чегой ты всё балякаешь, балякаешь попусту. Вот ты настой водку на мухах, дай твоему Коське выпить, он враз же пить бросит!
– Правда? – ахнула с надеждой Варвара.
– Вот точно тебе баю. Попробуй!
Та и попробовала. Набросала мух, поставила в тёплое тёмное местечко, а когда через месяцок Костян стал искать, чего выпить, она ему и дала водку на мухах. Выпил Костян. Мать дыхание задержала: что-то сейчас будет?!
А Костян выпил, крякнул, сморщившись, а через минуту, отдышавшись, позвал:
– От так штука! Мам, неси вторую!
Мать руками всплеснула и воскликнула с досадою:
– От ведь! И мухи ж тебя не берут! Балбес питийный!
Пьяный Костян выпал из окна собственного дома.
Пьяный Костян залез на дерево и заснул на сучьях. А, когда проснулся, запутался в ветвях, и, медленно матерясь, долго пытался слезть на землю. В конце концов, рухнул вниз и вляпался в свежую коровью лепёшку.
Пьяный Костян в одежде забрёл в пруд, опорожнился и пытался поплавать. Запутался в сетях местного горе-рыбака, тоже пьянчужки, сопевшего после возлияния в травке на бережку, и долго сдирал её, будто паутину, сидя наполовину в воде, наполовину на суше. Не содрал, пополз домой, нашёл ножницы, около часа резал леску, порезал и себя, и уснул, пытаясь налепить на царапины пластырь.
Однажды майским утром Костян мучился с похмелья и искал, где бы выпить. Он уж было нацелился к Игнатьевне, зная, что у неё всегда есть самогонка или настоечка на ягодках или берёзовых почках. Дошёл до её развалюшки и вдруг узрел какую-то странную толпу возле местной церкви, увенчанную флагами. Любопытство пересилило муки похмелья, тем более, что Игнатьевна, похоже, где-то пропадала.
Путаясь в траве, спотыкаясь на кочках, ругаясь вполголоса на неровности дороги, Костян добрался до толпы и понял, что это такое, узнав здешнего священника и прихожан из числа тех, с кем он особо не знался. Это, похоже… как его… крестный ход.
Несколько священников в праздничных золотых одеяниях и сверкающих на солнце крестах творили служение Богу. Вокруг них стояли не только знакомые сельчане, но и какие-то чужие люди. Ба! И некоторые местные пьяницы, привлечённые ко двору церкви необычайным зрелищем, тоже здесь.
– Чего это тут? Толян, слышь? Чё это за собранье?
Пятидесятилетний Толян, щеголявший рыжей щетиной и красными заплывшими глазами, ответил хриплым пропитым голосом:
– Не вишь, чё ли? Крестный ход… кажись.
– Откуда?
– Бают, идёт из Владивостока в Москву.
– Зачем?
– Да хто его знает. Вон у Игнатьевны спроси… Или у Славки Конюха, он у их вроде старостой. Вон он стоит.
– Пойду спрошу.
– Пойди. У тебя выпить есть?
– Пока нету. Надо – найду.
Костян подобрался к старосте Святославу Конюхову и тронул его за плечо. Тот обернулся.
– Ты чего? – прошептал.
– Чё за ход? – тихо спросил Костян. – Случилось чё?
Святослав вздохнул, но всё же ответил, отведя молодого парня в сторонку:
– Это Российское Афонское общество и фонд «Андреевский флаг» организовали. Такие крестные ходы идут из восьми городов мира в Москву, как восемь лучей Вифлеемской звезды.
– Какой-какой звезды? – не понял Костян.
– Вифлеемской… Ну, ладно, неважно.
– А зачем? – не понял Костян.
Святослав вздохнул, но стал рассказывать:
– Это, понимаешь, как… дезинфекция такая. Вот идём мы по своей русской земле с чистым сердцем, с миром в душе, смиренные и плачущие о своих грехах, и тем будто Родину свою очищаем. Понимаешь? Здесь нет обычного времени. Оно исчисляется не часами, а переходами и привалами, встречами со святыми храмами и их прихожанами. Едят то, что в сёлах подают добрые люди, спят, куда пустят, а то и вовсе в поле у дороги. Этот крестный ход аж из Владивостока идёт.
Костян нахмурился в попытке понять целесообразность такого странного мероприятия.
Святослав вздохнул. Чего вот ему скажешь, когда у него мозги затуманены?
– Зачем, это, они ходят? – спросил тихонько Костян. – Ну, походили б тут недалеко, а то – Владивосток, ух!
– Чтобы, знаешь, вместить в своё сердце пасхальную радость… если ты понимаешь, о чём я толкую.
– Радость, говоришь?
Костян задумался. Он изо всех сил вспоминал, чувствовал ли когда такую радость – пасхальную. И был вынужден признать, что разудалый дурман, в котором он пребывал, даже с натяжкой не назвать пасхальной радостью. И он, действительно, никогда её не испытывал. А что надо сделать, чтобы её испытать?
Костян дёрнул Святослава за рукав. Тот отвлёкся от течения молебна и оглянулся.
– Чего тебе?
– Ты мне вот скажи, – зашептал Костян, – чего такого мне сделать, чтоб эту пасхальную радость узнать?
Святослав пожал плечами.
– Это в Бога надо верить. Молиться Ему, исповедаться священнику, чтоб он грехи отпустил – есть у него такая власть, Богом данная. Поститься. Не пить, не материться. В общем, много чего. Не потрудишься – не возрадуешься. Ты вот пьёшь, ругаешься, под забором валяешься, а весело тебе? Так бы, поди, глубже под забор и зарылся, чтоб никто не видел, и в первую очередь – ты сам.
Костян поразился.
– Ну, точно мои идеи! – горячо зашептал он. – Как ты догадался?
– А чего тут догадываться? Это яснее полудня. А под забор ты хочешь зарыться, потому что не видишь для себя впереди ничего. Грязь одна. А чтоб над грязью подняться, на забор опереться, надо над собой поработать. Так ведь лень. А, Костя? Лень ведь?
– Лень, – подтвердил Костян, понурившись. – И всегда выпить охота. Даже если только что выпил.
Святослав вздохнул.
– Ну, ладно. Ты слушай, слушай, что тут говорят. Может, чего на сердце и лягет, – посоветовал он молодому пьянчужке.
– Ага, – согласился Костян.
Он стоял и старался внимательно слушать, о чём пели эти странные, непохожие на него люди, руководимые священниками и монахами. А когда дело пошло к концу, он, будто очнувшись, поспешил на заплетающихся ногах к монаху, стоявшему чуть в стороне от толпы и кладущему поясные поклоны.
Костян перекрестился и ухватился за край монашеской куртки. Иеромонах Роман удивлённо обернулся.
– Отец, отпусти грехи! Тоскую я… Верующий я, православный. Костей зовут. Пью вот только очень много. Бог меня простит как-нибудь, а? Ведь не безнадёжный… Но ругаюсь много. Но я исправлюсь, знаешь? Я хочу, чтоб сердце было чистое. Это можно? Чтоб ещё пасхальная радость…
Он всё бормотал, бормотал, повалился в ноги, и всё держался за чёрную одежду иеромонаха, как за спасательный круг. Отец Роман положил на его голову руку и ласково сказал:
– Ничего, ничего, Константин, встань-ка, встань с колен. Хочешь – поплачь, это хорошо – плакать о грехах, о никчемности своей жизни. Это начало твоего пути к Богу.
Костян встал, с удивлением вытер мокрые глаза.
– Ты, Константин, ступай себе и больше не пей.
– А невмоготу станет? – сказал, как простонал Костян.
– А невмоготу станет, так молись Пресвятой Богородице и Господу Иисусу Христу. Знаешь, как?
– Не знаю.
– Господи, помилуй мя грешнаго.
Костян повторил пару раз и радостно сказал:
– Запомнил! Хорошая молитва.
– Вот и славно. Сноси терпеливо свои и чужие немощи, и всё тебе будет.
– И пасхальная радость?
– И пасхальная радость – столько, сколько сможешь вместить. Поверь.
Перекрестил его и пошёл вслед за уходившим по дороге в Москву крестным ходом.
Костян смотрел ему вслед и бормотал Иисусову молитву. Мать, Варвара Сергеевна, прижав руки к груди, наблюдала за ним издали. Толян, спотыкаясь, подошёл к Костяну и сказал:
– Ну, чё, пойдём выпьем? Мне тут Игнатьевна дала на опохмелку.
Костян не ответил, следя за уходящей по дороге колонной, несущей хоругви и чудотворную икону. Когда крестный ход исчез за поворотом, усаженным тополями, Костян перекрестился и сказал:
– Толян, ты это… матери моей скажи – я тут в странствие… пусть молится, не боится. Я за неё помолюсь, пусть не плачет.
– А ты куда?! – выпучился на него Толян.
– А я – туда, с ними.
Костя улыбнулся светло и быстро, как мог, побежал вслед за крестоходцами. Стрекотали майские кузнечики…
Литература:
Илющенко Роман. Дарующий надежду на спасение // Русский дом. – 2008. – № 6. – С. 40.
6 июня 2008, 23, 26-28 февраля, 1-2 марта 2011
