Приворотное зелье

Приворотное зелье

(5 том)

…Ноги же все несли и несли меня. И оказался я у того лога, по которому бойко катилась речка Лалетиха, давшая название саду, там нынче находятся турбаза и железнодорожная станция. В логу млел под солнцем и крошил сережками хоть и прореженный топорами, по все еще веселый березничек, по склонам ломаные-перелома­ные, верченые-переверченые старушонками горбатились боярки, густо клубился цевошник, вербы и черемуха жа­лись к воде, затеняя собой пучки высоких и веснами див­ных здесь красноталов. На припеках же царствовало лето, ярко зеленела чемерица, жеваным горохом рассыпался набравший цвет курослеп. Я начал рвать последние, непо­рочно белые, на невестино платье похожие ветреницы, которые и сами гляделись в природе невестами; хотел к ним добавить синих цветов касатика — ириса, сунулся к пеньям и увидел вокруг корнястого, в середке иструхше-го пня беленький омуток земляники. На одном крепень­ком стерженьке сигыалыю светилась алая ягода. Я береж­но оторвал ее от стебля вместе с прикипелой звездочкой. Отгрыз, выплюнул черствую звездочку. Донце ягодки было нежно, розовато, словно десна младенца, и вся она, с пер­вым румянцем, с золотыми пупырышками на продолгова­том тельце, с не налившимися еще до округлостей бока­ми, едва ощутимым ароматом, ни на что не похожим, ни с чем не сравнимым, разве чуть-чуть с первым снегом, вся она, эта ягодка, первый подарок летнего солнца и земли, первая ласточка, которая хотя и не делает лета, но пред­вещает его неизменный приход, — совсем разволновала меня. Сжав едва слышную кожей, шершавенькуто ягодку в руке, сам для себя неожиданно, зашагал по тележной дороге в лес, в горы, не шел, почти бежал, дальше, выше, перевалил один лог, Другой, третий, сил во мне не убыва­ло, дыхание не сбивалось, хотя взнималась дорога выше, круче, лес становился гуще, цветы и травы подступали ближе, пестрей, веселого птичьего грая становилось боль­ше, солнце кружилось над самой уже моей макушкой…

… Вниз, к Шалунину быку, вела узкая вытолченная в камнях, неровная тропинка. Хватаясь за кусты, за стволы старых дерев, руша землю и камни, я с трудом скатился к речке, лег на живот, попил сладкой, пронзительно-холод­ной воды, булькнулся в поток лицом и, утираясь рукавом суконной железнодорожной гимнастерки, осмотрел мол­чаливый распадок, треугольником светившийся впереди, над лесом, — там выход к Енисею, там речка Крутенькая тонким острием втыкалась в каменья и, сломавшись в них, опадала светлыми осколками в завал и, невидимая глазу, соединялась с Енисеем, даже не пошевелив его крутого здесь течения. В русле речки местами еще холодел гряз­ный гряз­ный лед, и ниже упавшая вода горготала под замытым навесом, капли сыпались вниз, было грязно по заплескам, тяжелые медвежьи дудки, подмаренники, чемерица, вся­кие разные дедюльники только еще выпрастывались из мокрети, только еще только начинали жить, по отлогам тихо и пышно цвели прострелы, дремным цветом нали­тая, темнела зелень стародубов, было пестро от хохлаток, мелких снеговых ветрениц и робкой завязи купальниц, как бы притормозивших ход и дающих открасоваться цвету скорому, весеннему, чтоб потом, после первоцвета, занять свое место под надежным солнцем. Катилась светлая вода у моих ног, кружила бревна, хрипела на головке боны, по-за бонами во всю ширь иг­рал, плескался небесный свет, и было там просторно, широко, отчего-то манило ступить на гладь реки, пойти по ней, по серебряной, соскользая, ахая, не зная, куда и зачем идешь, почему балуешься, охваченный веселым и жутким наваждением…

...И под быком, и под изломами скалистого берега, и сзади, и спереди, и вверху, и внизу по реке наворочено каменьев, серых, колотых, где горой, где россыпью, где в одиночку, и если б не соснячки по расщелинам, не кус­тарники, лезущие из каждой морщинки, не травы, не бурь­ян, проползший в каждую щель и щелочку, наверное, здесь было бы мрачно и жутко.

Но зелень, цветы, кипенье прошлогоднего бурьяна, пыль старой полыни и таскало труп, переворачивало то вниз, то вверх лицом, и в крошеве кори, щепья и травы, вымытой с корнями, заки­пала ужо пена, когда пикетчик-сплавщик, из вербован­ных переселенцев, увиден непорядок, решил растолкать бревна, отурить их за камень, на теченье, чтоб не набило затор.

Беловатые всходы, возникшие как бы из прошлогодних былок, березники, осинники, кото­рые тут.- всегда отчего-то в одном и том же младенческом возрасте, рассеивают мрак, смиряют власть и давящую силу камня. Все как было — серый бык со ржавчиной па щеках; молодые осинники вроссыпь на склонах гор; цветы, травы, кусты меж каменьев и по распадкам, все так же катит и кружит воды река. Нет ни тревоги, пи горя, лишь сла­бый отзвук печали пощипывает сердце. Неужели привык к потере, притерпелся? Но отчего, почему меня сюда так тянуло, к Шалунину-то быку…

… Внизу, под обрывистыми навеса­ми скал, широко и вольно светился Енисей. Впереди вес дальше, выше поднимались перевалы, синими осереды-шами подпирая небесные тверди. Троп - не разгуляешь­ся, как протоптали одну, может быть, еще пещерные люди, так одна и осталась. Я и поныне, когда еду по асфальто­вой магистрали, ведущей на Дивпогорск, вроде бы угады­ваю признаки той дикой тропы, и все мне кажется, что большая часть дороги проложена по ней, потому что люди ходили своими ногами, тратили свою силу, оттого и выби­рали пути прямее…

… Гудело в коленях, одышка распирала грудь, по я ка­рабкался вверх, хватался за кусты, срывался, обрушивая ногами лавины камней. Они катились, высекая искры из откоса, шарахались по кустам, клацали о гранитные зубья скал, взбивали вороха воды в кипупах, и вода, будто пти­ца над гнездом, лохмато взлетала над мелколистой шара­гой.

Этой стороной Енисея я хаживал редко, но мне и в голову не приходило, что могу заплутать, уйти куда-то в сторону, сделать крюк. Внизу, под обрывистыми навеса­ми скал, широко и вольно светился Енисей. Впереди вес дальше, выше поднимались перевалы, синими осереды-шами подпирая небесные тверди троп — не разгуляешь­ся, как протоптали одну, может быть, еще пещерные люди, так одна и осталась. Я и поныне, когда еду по асфальто­вой магистрали, ведущей на Дивногорск, вроде бы угады­ваю признаки той дикой тропы, и все мне кажется, что большая часть дороги проложена по ней, потому что люди ходили своими ногами, тратили свою силу, оттого и выби­рали пути прямее...

...Солнце было ополудни, когда я очутился в простор­ном редкоствольном сосняке. От надкипевшей смолы в густоте хвои стояла запашистая тишина, которую сгуща­ли застенчивые цветы заячьей капусты; белеющие кис­точки брусники и папоротники, выбросившие завитки побегов, еще и мякоть мхов, очнувшихся от вечной дре­мы, тоненько светилась ниточками, родившимися взамен тех, что угасли, сопрели в корнях сосен, сохраняя для них влагу, питая собой ягоды брусники, робкого майника, во­дяники и всего, что росло здесь неторопливо в потаенной неге краснолесья.

Я поднялся на самый высокий, на последний перевал перед спуском к Большой Слизневке. Скоро сосняк про­пустил меж стволов солнечные полосы, мох заслонило ягоднками, лесной грушанкой, мастью похожей на гре­чиху, раз-другой и орляк мелькнул еще молодым, блед­ным крылом, да и сгустился, явились не побеги, а ветвистые папоротники, при виде и запахе которых к в самом Деле что-то всегда сдвигается в сердце, знаешь, как будет страшно, однако так заманчиво и так красиво это страшное, что уж безвольно отдаешься на волю рассказчика — делайте, чего хотите, по сил нету сопротивляться!

Солнце рассыпалось встречь мне таким снопом, что зажмурился, чувствуя, как оно бродит по лицу, мягко ощупывает его, будто проверяет, свой ли человек тут бро­дит и какие у него намерения. Я улыбнулся солнцу и. открыл глаза. Впереди виднелись не стволы, а кроны со­сен, уже растущих под обвалами скал, средь осыпей, сто­ков и расщелин. Ребро хребта все было в царапинах и каменьях, и от самой бровки клубилось оно кустами цеп­кой, разгульно растущей и цветущей белой и розовой та­волги, из духоты которой упрямо выпрастывались дудки лопушистых пучек, настырная щетинилась в камнях ака­ция и шипичник - все тут звенело поверху и понизу от пчелиных, шмелиных и осьих крыл.

На исходе борового леса, хранимого вознесшимся над ним сторожевыми башнями корявым, разлапистым листвяком, было просторно, сквозно средь лиственниц, кото­рые первыми приемлют удары ветров, бурь, молний, и оттого стоят многие с обломанными вершинами и так просторно, что меж них зеленеют густотравыс веселые кулиги. Здесь тоже были сенокосишки, и мужики порой с топорами, кольями делили их, потому как плохо в наших горных местах с сенокосными угодьями. И в таком месте, откуда сена спустить зимой сподручно лишь отча­янным мужикам на не менее отчаянных и диких конишках, считался покос удачным. Ныне тут не косят. Чапыж­ник да осинники трясут листом по старым покосам; ки­пенью золотистых цветков залиты склоны гор, забытыми кострами бездымно догорают в желтой пене курослепа дикие пионы.

Ниже по склону в сырости кипу ков вес растет еще пестрей, и вот среди волыю растущей лесной всячины сверкнула слюдянистыми лепестками любка, редко у нас произрастающая и почти не замечаемая ребятишками, из­балованными множеством цветов ярких, крупных, как бы выставляющихся напоказ друг перед другом.

… Минута, другая, пробежка по гребешку скалы — и вот тайга за спиной. Впереди, открывается простор, от кото­рого и по сей день у меня заходится сердце, хочется мне сидеть и сидеть на вершине утеса, смотреть и плакать. Пуще приворотного зелья мне эта даль и эта близь — леса, горы, перевалы, и главное — вот эта, притиснутая ими к Енисею, деревенька, издали, с высоты, такая сирот­ливая, такая смирная, такая заброшенная, что стоном сто­нать хочется от любви и жалости к ней.

Я присел на край утеса, свесил ноги, стронутый мною камешек покатился вниз, из куста птицы подпрыгнула и катнулась нежившаяся на припеке серая змейка. Гроз­но подняв узкий поплавок головы, она струйкой стекла вниз, в каменную щель. Я испуганно подобрал ноги.

Смотрю, не могу оторвать взгляд от села. Пришитое строчками поскотин и огородов к увалам, выгнувшееся полукружьем по берегу Енисея, оно стоит па ногах, не­сколько кривых, как бы нетрезвых, потому что нет-пет да какая-нибудь изба выскочит из порядка либо задом к миру повернется, а к лесу передом, — поперечный, озорной и Расхристанный народ есть в селе, он как хотел, так и стро­ился — ндраву его не перечь!..

…. Дальний свет, занявшийся по-за енисейскими хребта­ми, как-то быстро и незаметно распространился гю небу, отчетливо отчеркнулись перевалы возле Малой и Боль­шой Слизневок. из утренней мглы начали проступать при­зраками заречные горы, и вот возле самого неба белесым облаком означилась и стала набухать Гремя чая, а там и Покровская гора — это уж у города и в самом городе.

Я поднялся с бревна, пробежал до поскотины, пере­махнул через нее, да не согрелся, было знобко шее и спи­не год гимнастеркой, по яснел и приближался от самой, воды грузно взявшийся и все круче, выше, решительней врезающийся в небеса Слизневский перевал, и, пока я поднимусь в его крутик по осыпям и вилючей каменной тропке, сделается мне жарко, там и солнце взойдет, осу­шит летнюю, недолговечную росу…

…На самой верхотуре, возле прохладного, росой свер­кающего сосняка, под обшкрябагшыми ветром и бурями лиственницами, я непременно присяду передохнуть, поста­раюсь вдосталь насмотреться на село, озаренное восходя­щим солнцем, и еще раз достану взглядом то место за лесами дивными, за горами высокими, где разгибаются и уходя1!' в поднебесье расщелины двух могучих рек, рас­крываясь мохнатым глухариным крылом, в котором не счесть перьев и перышек - «Там летела пава через сини моря, уронила пава с крыла перышко...»

Я много раз, с разных мест смотрел туда, где сливают­ся Енисей и Мама, стараясь преодолеть взглядом или хотя бы мысленно молчаливую, конца не имеющую даль, и всег­да мне казалось, да и сейчас кажется, что там, за той далью, находится неведомая мне, чудесная страна, в которой, я знаю теперь, мне никогда не бывать, но которая так всег­да манила и манит, что я иной раз путаю явь со сном, потому что неведомая страна с детства обворожила меня, вечный ее зон бродит в моей крови, тревожит сердце, тело, и пока я жив, пока работает память, тоска по этой не достигнутой мною стране — каждодневно, каждоминутно будет со мной…