SALLY VAN DOREN (Салли ван Дорен)
Салли Ван Дорен родилась Сент-Луис, Миссури. Окончила Phillips Academy и Princeton University. Ее стихи были напечатаны в журналах: «Barrow Street», «Boulevard», «Cincinnati Review», «Colorado Review», «Margie», «Parthenon West Review», «Poetry Daily» и др.
LOVER
Show me the color of heat.
Is it my quiver or yours? How hot does red get?
When does white take cover? I refine my sense of
pain when you touch mewith something blue. That
flame travels through myairways now; can't you
stop talking? I neverwant to hear your face
again – it melts whatmadness I use as varnish;
tinting tongue, boiling word.
ЛЮБОВНИК
Покажи мне цвет жара.
Это я дрожу или ты?
Как краснеет тепло?
Когда скрывается белое?
Я тоньше чувствую
боль, когда ты касаешься меня
чем-то синим. Теперь
пламя путешествует в моих
легких; не мог бы ты
помолчать? Я больше никогда
не хочу слышать
твое лицо — оно тает, что за
безумие я использую вместо лака;
окрашивая язык, доводя до кипения слово.
PREPOSITION
The before took us right up to
the after, even though under
meant we should not try over,
from being stronger than to,
up shying from its ascent
in the face of down. I held
on to you and beside you
I became with and about.
In our around, the near/far
could turn away and toward,
within the my above
and your below, the wheres and
whens retreated, leaving time
and space stranded, in off, on out.
НАРЕЧИЕ
Прежде вело нас прямо к
после, даже если под
значило - нам не нужно снова над,
так как от сильнее к,
резко вверх от своего подъема
перед лицом вниз. Я держалась
за тебя и около тебя,
я стала вместе и повсюду.
В нашем вокруг, близко / далеко
могло бы вертеться туда и сюда,
внутри без. Из-за моего выше
и твоего ниже, отступили все где и
когда, оставив время
и пространство одиноко в нигде ни на чем.
JOHN UPDIKE (Джон Апдайк)
Джон Апдайк - известный американский писатель, дважды лауреат Пулитцеровской премии. Родился 18 марта 1932 года в Шиллингтоне, штат Пенсильвания. Апдайк скончался 27 января в возрасте 76 лет.
SAYING GOODBYE TO VERY YOUNG CHILDREN
They will not be the same next time. The sayings
so cute, just slightly off, will be corrected.
Their eyes will be more skeptical, plugged in
the more securely to the worldly buzz
of television, alphabet, and street talk,
culture polluting their gazes' pure blue.
It makes you see at last the value of
those boring aunts and neighbors (their smells
of summer sweat and cigarettes, their faces
like shapes of sky between shade-giving leaves)
who knew you from the start, when you were zero,
cooing their nothings before you could be bored
or knew a name, not even your own, or how
this world brave with hellos turns all goodbye.
ПРОЩАЯСЬ С ОЧЕНЬ МАЛЕНЬКИМИ ДЕТЬМИ
Но в следующий раз им прежними не быть. Их речь,
такую милую, нестройную чуть-чуть, уже исправят.
Скептичным станет взгляд, теперь
он подключен надежно к гулу жизни
из телевизора, из азбуки и голосов прохожих,
культура загрязнит прозрачную лазурь их глаз.
И это, наконец, понять поможет, как
важны все надоедливые тетки и соседи
(с их запахом от сигарет и пота, лица
похожи на просветы неба между листьев),
кто знал тебя с нуля, от самого начала
и ворковал свою бессмыслицу, когда ты не умел еще скучать,
когда не знал имен, и даже своего, и то, как щедрый мир
все встречи превращает в расставанья.
ON THE ROAD
Those dutiful dogtrots down airport corridors
while gnawing at a Dunkin' Donuts cruller,
those hotel rooms where the TV remote
waits by the bed like a suicide pistol,
those hours in the air amid white shirts
whose wearers sleep-read through thick staid thrillers,
those breakfast buffets in prairie Marriotts—
such venues of transit grow dearer than home.
The tricycle in the hall, the wife's hasty kiss,
the dripping faucet and uncut lawn—this is life?
No, vita thrives via the road, in the laptop
whose silky screen shimmers like a dark queen's mirror,
in the polished shoe that signifies killer intent,
and in the solitary mission, a bumpy glide
down through the cloud cover to a single runway
at whose end a man just like you guards the Grail.
НА ДОРОГЕ
Тот бег рысцой, послушный долгу в залах аэропорта,
с вгрызаньем в пончик Данкин Донатс на ходу,
те номера, где телевизионный пульт
в постели ждет, как пистолет самоубийцы,
и те часы в полете, где рубашек белых
владельцы сонные листают важный толстый триллер,
и те закусочные в прерии отелей Марриотт —
места транзита, что становятся дороже дома
Велосипедик трехколесный в коридоре, быстрый поцелуй жены,
нестриженный газон и капающий кран — но разве это жизнь?
Нет, жизнь откроется в дороге, в ноутбуке,
чей шелковый экран мерцает зеркалом у темной королевы,
в ботинках полированных, что наповал сражают,
в поездке дальней, в тряском приземленье
сквозь облака к той полосе аэродрома,
в конце которой человек, такой как ты, хранит Грааль.
EDWARD FOSTER (Эдвард Фостер)
Родился в 1942 году. Американский поэт, критик, профессор Стивенсовского института технологии, основатель издательства Талисман, печатающего современную поэзию и эссеистику, содиректор ряда культурных проектов.
Автор ряда поэтических сборников, в том числе «Пространство между ее кроватью и будильником» (The Space Between Her Bedand Clock, 1993), «Понимание» (The Understanding, 1994), «Все жесты - суть лишь жесты» (All Acts Are Simply Acts, 1995), «Эдриан как песня» (Adrianas Song, 1996), «Сатурналия» (Saturnalia, 2000), «Ангелический колокол (The Angelus Bell, 2001) и др.; книг литературной критики «Цивилизованная дикость» (The Civilized Wilderness, 1975), «Джошиа Грег и Люис Гектор Геррар» (Josiah Gregg and Lewis Hector Garrard, 1977), «Уильям Сароян» (William Saroyan, 1984), «Битники. Опыт постижения» (Understanding the Beats, 1992; рус. перев. 1993) и др. На русском языке его стихи печатались в «Антологии современной американской поэзии» (1996).
New Buildings
I wouldn't have thought the dreams
would languish, I so seldom heard
them wake. It's hard to know just what
they'd say or why. They disappeared
so fast. There was the one about the train
in Istanbul, new ways to get around
that place, where friends no longer speak
to me. Where I'd no longer want to be.
I fear them. They disrupt, or could disrupt,
this life and ours. They have no recourse
now that business buildings march on down
to mosques like spacemen in a movie
dream. Now you can't dream the way
you did. I take you, boy, as always
in your jeans. I want to see, but all these buildings
and their boys seem so much older than
they are. We want a newer crop, as these
wear suits and carry guns.
Oh, second self, I do not fear
their lie.
Новостройки
Я не думал, что сны могут
зачахнуть, я так редко слышал, как
они пробуждаются. Трудно понять,
что они говорят и почему. Они исчезли
так быстро. Был один о поезде
в Стамбул, о том, как еще можно попасть
туда, где друзья больше не говорят
со мной. И где я больше не хочу быть.
Я боюсь снов. Они рвут на куски, или могут разорвать
эту жизнь и наши. Им негде скрыться
теперь, когда эти бизнес-центры наступают
на мечети как звездные воины в кино-
грезах. Теперь ты не можешь видеть сны,
как прежде. Вот ты, парень, вечно в своих
джинсах. Я хочу понять, но все эти здания
и эти парни кажутся гораздо старше,
чем есть. Нам подавай поновее, раз эти
в костюмах и со стволами.
О, второе я, их лжи
я не боюсь.
The Man All Wet with Dew
I'll capture his full moon
that will not let me sleep.
Why affect his manner
if all we get is rest from hope?
Flying is good.
Falling is best.
Spring has come, and you are here.
Everything on time.
Kultur, Cacaphony,
Birds.
Like the birds,
beware, my friend —
the spring and birth will end.
The flowers bloom,
but then we ask what's next.
Dry August,
when the angels start to sing.
Remember:
summer can't remember spring.
Flowers, too, will end.
The girls respond
in ways we won't maintain.
Love always goes away.
Он от росы промок
Я полную луну его схвачу
она не даст мне спать.
Зачем влиять на него
если все, что у нас есть - отдых от надежды?
Летать хорошо.
Падать – лучше всего.
Пришла весна, и ты - здесь.
Все вовремя.
Kultur, какафония,
Птицы.
Как птицы,
берегись, мой друг -
закончатся рожденье и весна.
Цветут цветы,
но вот вопрос: что дальше.
И август сух,
как только ангелы здесь начинают петь.
Помни:
весну не помнит лето.
Цветение тоже закончится.
Девушки отзываются,
но мы не справимся.
Любовь всегда уходит.
JOHN HIGH (Джон Хай)
Поэт. Родился в 1957 г. в Балтиморе. Магистр литературы, окончил Университет Сан-Франциско и преподавал в нем. Автор нескольких стихотворных книг; сборник стихов и прозы «Вдоль по ее бедру» издан по-русски (1993, в переводах Нины Искренко). Лауреат нескольких литературных премий, стипендиат фонда Фулбрайта. Главный редактор издательства «Five Finger Press», соредактор антологии современной русской поэзии "Crossing Centuries: The New Generation in Russian Poetry" (2000). Переводил на английский стихи Нины Искренко, Алексея Парщикова, Ивана Жданова, Александра Еременко и др.
«popsickles & gasoline» № 10
- for Nina Iskrenko's birthday memorial
There is no measuring with the body. A child. . . a thread of purple yarn, the closing door when I left the other country. That which you do not bring forth will destroy you. What did a city mean, this place I was going? One, two, buckle my shoe! See this road — my girl lying in the grass, praying by an abandoned gas station, the pigeons fluttering about the curb. Some parts of our life are real. Stirring about the pantry with Peter Pan, cooking eggs in a tub of oil. ... A photograph of three years then, starting again — the tears behind the taut skin of our wandering sister as the train hovered in the last station. Pat-a-cake, pat-a-cake, baker's man. Good-bye, sister! In the house a bar of soap, a human face, the water in the monks' jar. Together the child & I will leave here, since like St. Anthony, we refuse to go it alone. Orpheus on the balcony beckoning to the fire trucks in the morning brightness. Why only yesterday at the cemetery, I lost my nerve! Or as the poet said, I can resist everything except temptation. We will become another person, that person. Reading Ecclesiastes & О dear what can the matter be. A sky populated with migrating pink birds. Such pinkness! Three, four, shut the door, papaOverlooked in the sparse hives I found her naked doll. The child giggling afterwards, our mothers dancing with the zzzz of the bumble bee. I counted out our change. For if you can do the same thing in the exact way & time everyday, you can save the world. O, this later scene of blood-soil, poppy-seed bagels, the ghost sculpting time with popsickles. Five, six, pick up the sticks! Eternity's hostage, an act for the sun of our day. Awakening in a five room garage where all of the furniture rises up one night & says, I love you. Good-bye. Good-bye, sister. This day, more than any other, we love you.
«фруктовое мороженое и бензин» № 10
- в память дня рождения Нины Искренко
Нет сравнения с телом. Ребенок... нитка фиолетовой пряжи, закрывающаяся дверь, когда я покинул другую страну. То, что ты не порождаешь, погубит тебя. Что означал этот город, это место, куда я собирался? Раз, два, выросла трава! Видишь эту дорогу - моя девочка лежит в траве, молится у заброшенной бензоколонки, голуби бьют крыльями у обочины. Некоторые части нашей жизни реальны. Перемещаясь по кладовке с Питером Пэном, варя яйца в бочонке масла.... Фотография через три года, все снова - слезы под упругой кожей нашей странствующей сестры, когда поезд застыл на последней станции. Ладушки, ладушки, где были, у бабушки. Прошай, сестра! В доме кусок мыла, человеческое лицо, вода в монашеской фляге. Вместе, ребенок и я, уйдем отсюда, ведь как и Святой Антоний, мы отказываемся действовать в одиночку. Орфей на балконе зазывает пожарные машины в утреннем блеске. И только вчера на кладбище, я потерял самообладание! Или как сказал поэт, я могу устоять против всего, кроме искушения. Мы станем другим человеком, тем человеком. Читая Екклезиаста и сорока-ворона кашку варила. Небо населено перелетными розовыми птицами. Такая розовость! Три, четыре, дверь пошире, папа.... Незамеченный в людском муравейнике, я нашел ее голую куклу. Ребенок хихикает, а после наши матери танцуют со шмелиным жжжж. Я пересчитал нашу мелочь. Если бы ты мог делать то же самое точно также и в то же время ежедневно, ты бы мог спасти мир. O, это запоздалое зрелище родовой почвы, рогаликов с маком, призрака, лепящего время с мороженым. Пять, шесть, у нас палки есть! Вечности заложник, замена солнцу нашего дня. Просыпаясь в пятикомнатном гараже, где вся мебель оживает однажды ночью и говорит, я люблю тебя. Прощай. Прощай, сестра. В этот день, больше чем когда-либо, мы любим тебя.
«our dream of you» №16
– for Michelle Murphy
Naming of the past, or this radiance in the sky where the crows were again crowding. The ducks want someone to take care of them, papaThe blackbirds calling in the bush & our conviction to carry on conflicted by the fatigue of legs, by her father's constant chatter in an oblique light. The man folded the sheet of their tent into four corners. Knowledge & more bees & mosquitoes & the quotes from the mute monk in the squirrel's eyes. Though the man could not, or refused, to make them tea this morning. As if our existence alone might pull the dead one from the road, or as if the acorns were a map & summary of the virgin life to come. How did she first come to this apple tree?
The crows constant change as the weather took its various shapes & faces among the others. Your shelters for the poor. Pine & feathers crushed beneath the feet of the passersby. St. Francis meandering into a void of women in prayer just as a mother's body once shrouded a landscape of sun & moon & no fear. Transformation of a deserted cottage as the dead one now enters. A burning angel again falling to earth & these nomads — yes, the man growing younger as the child ages. Mystery worthy of mysteries, why do the turtles follow us? She kicks the rusted pipe. The world begs for quiet. As if these two figures alone touch our dream of you.
«наша мечта о тебе» №16 Мишель Мерфи
Называние прошлого, или это сияние в небе, где снова столпились вороны. Уткам нужно, чтобы кто-нибудь заботился о них, папа.... Черные дрозды кричат в кустах и наша уверенность в том, что надо держаться, вступает в противоречие с усталостью ног, с постоянной болтовней ее отца в рассеянном свете. Человек свернул их палатку в четыре угла. Знание, и больше пчел и комаров, и цитаты из немого монаха в беличьих глазах. Хотя этот человек не мог, или отказался приготовить им чай этим утром. Как будто наше одинокое существование могло бы стащить мертвого с дороги, или как будто желуди были картой и конспектом будущей жизни девы. Как она впервые подошла к этой яблоне?
Вороны постоянно перемещаются, пока погода выбирает свои разнообразные формы и облики. Твой кров для бедных. Сосна и перья, раздавленные ногами прохожих. Святой Франциск, блуждающий в пустоте молящихся женщин так же, как тело матери однажды закрыло пейзаж солнца и луны, и никакой боязни. Изменение заброшенного дома, когда вдруг входит мертвец. Пылающий ангел снова падает на землю и этих странников - да, человек становится молодым, когда ребенок стареет. Тайна, достойная тайн, почему черепахи следуют за нами? Она пинает ржавую трубу. Мир просит тишины. Как будто эти две одинокие фигуры прикасались к нашей мечте о тебе.
STEPHANIE YOUNG (Стефани Янг)
Стефани Янг живет и работает в Окленде, Новая Зеландия. Она автор книги стихов «Telling the Future Off (Tougher Disguises, 2005). Работает редактором «BAY POETICS» (Faux Press, 2006).
A LION THAT WILL FLY WITH HIS FACE BACKWARD
As we are given it, a dog-eared business. Pause while I stop to speak with the dogs. For soon they will be old and leaning nothing. They will be mine and very tired. Such is the cul-de-sac. Should we rise to view the meteors fall our nature in the dark is both common and elusive. A newsprint we hunt for its hide. In the morning you can't have opinions about the stars. They should not have shot themselves another direction and neither should the paragraph struggle to eclipse the paragraph. Still we give chase, the dogs bay, the lion's face is very beautiful, with holes cut out for the eyes.
ЛЕВ, КОТОРЫЙ УБЕЖИТ, ГЛЯДЯ НАЗАД
Потому что он нам дан, бизнес с собачьими ушами. Подожди, пока я остановлюсь, чтоб поболтать с собаками. Скоро они станут старыми и ни к чему не годными. Они будут моими и очень усталыми. Вот и тупик. Нам следует подняться, чтоб наблюдать метеоритный дождь, наша природа в темноте проста, и неуловима. Газета, за которой мы охотимся ради ее шкуры. Утром нельзя судить о звездах. Им не следует мчаться в другом направлении так же, как параграфу не следует стремиться затмить параграф. Однако мы преследуем, собаки лают, львиная морда прекрасна, с дырками, прорезанными для глаз.
THE PRESENT EYE PRAISES THE PRESENT OBJECT
In the dormitory I was hard pressed to see what other girls claimed in the various magic eye selections. Even cross-eyed. Even on acid. I had the biggest bluest balls you have ever seen. I carried coffee in a white mug and wore a felt hat. I jumped off a bridge into the water. We were in the bathroom trying to see the magic of the magic eye and 1 couldn't see it, the third dimension was a poster on the mirror in the bathroom that conveniently obscured the view of my head. I was a monster, even at the time, even to myself. Mostly because of my failure with the magic eye.
ПРИСУТСТВУЮЩИЙ ГЛАЗ ХВАЛИТ ПРИСУТСТВУЮЩИЙ ОБЪЕКТ
В общежитии мне было нелегко увидеть то, что видели другие девчонки в различных сборниках третьего глаза. Даже скосив глаза. Даже под кислотой. У меня были самые большие, самые синие шары из всех. Я носила кофе в белой кружке и ходила в фетровой шляпе. Я прыгала с моста в воду. В ванной мы пытались увидеть волшебство третьего глаза, а у меня ничего не получалось, третье измерение было как постер на зеркале в ванной, который легко заслонял отражение моей головы. Я была чудовищем, даже в это время, даже для самой себя. Главным образом из-за неудачи с третьим глазом.
