С. Ф-ъ. Невеселая жизнь// Олонецкая неделя. 1913. № 43. С. 14 – 16.
Невеселая жизнь.
А тамъ, въ глубинѣ Россiи
Тамъ — вѣковая тишина...
Опять идутъ занятiя въ деревенскихъ школахъ. Разъѣхались скромные сѣрые труженики — народные учителя и учительницы по разнымъ «медвѣжьимъ угламъ» нашей обширной Олонiи. Разъѣхались, чтобы опять съ свѣжими силами, подкрѣпленными за лѣтнiе каникулы, продолжать тяжелое, нездоровое и нервное дѣло ‒ сѣять свѣтъ и знанiе въ народѣ.
Много писалось и говорилось о тяжеломъ учительскомъ трудѣ, замѣтной особенно теперь, когда и въ деревнѣ жизнь стала очень дорога, плохой матерiальной обезпеченности учителя, но не всѣ знаютъ о полной тоскливаго одиночества и часто душевныхъ[1] страданiй заброшеннаго въ деревню интеллигента-учителя, о его незавидной долѣ.
Не всѣ учителя, конечно, живутъ и работаютъ въ одинаковыхъ условiяхъ. Есть большiя, сравнительно культурныя села, съ почтовыми сообщенiями, гдѣ учитель не является единственнымъ интеллигентомъ, гдѣ есть съ кѣмъ словомъ перемолвиться, гдѣ во-время можно получить свѣжее печатное слово, иногда — освѣжающее мозгъ развлеченiе, гдѣ жизнь не такъ убiйственно-одноцвѣтна. Приходится пожалѣть тѣхъ работниковъ на нивѣ народнаго просвѣщенiя, которымъ volens-nolens приходится жить въ глухихъ карельскихъ деревняхъ съ классическимъ по темнотѣ и невѣжеству населенieмъ, за сотни верстъ отъ культурныхъ центровъ губернiи. Жизнь учителя, зарывшагося на длинную зиму въ такой деревнѣ, сходна съ подвижничествомъ. Къ ней вполнѣ подходятъ слова изъ стихотворенiя Никитина:
...Жизнь невеселая, жизнь одинокая,
Жизнь безпрiютная, жизнь терпѣливая,
Жизнь, какъ осенняя ночь молчаливая...
Вотъ нѣсколько картинъ изъ этой невеселой жизни.
Глухая поздняя осень. На берегу озера пpiютилась небольшая карельская деревушка, однимъ видомъ своихъ убогихъ строенiй наводящая тоску. Возлѣ – молчаливый сѣверный лѣсъ, сосны и ели, мрачная рамка котораго готова кажется поглотить деревню.
До ближайшаго села — погоста 40 верстъ, куда дороги почти нѣтъ, и въ лѣтнее, весеннее и осеннее время приходится туда попадать частью на лодкѣ, частью пѣшкомъ. Семь-восемь часовъ вечера и деревня спитъ. Мертвая тишина. Въ одной лишь избѣ свѣтится огонекъ — это въ квартирѣ учителя. Учителю не спится. Нервными шагами ходитъ онъ по убого обставленной комнатѣ и думаетъ невеселую думу. Вотъ ужъ третiй мѣсяцъ, какъ онъ въ этой деревнѣ изолированъ отъ внѣшняго мipa. За все время, какъ онъ здѣсь, ему удалось видѣть лишь одного свѣжаго человѣка, съ которымъ можно было побесѣдовать — фельдшера, посѣтившаго деревню своего участка. На нѣсколько часовъ связь съ внѣшнимъ мiромъ была возстановлена.
Фельдшеръ привезъ газеты и письма. Теперь вотъ ужъ съ мѣсяцъ какъ никто не прiѣзжалъ и не получены письма и газеты. Тоскливо на душѣ учителя. Тихо вокругъ, лишь мучительно-однообразно тикаютъ часы. И кажется ему, что въ могилѣ — такъ тихо и такъ остро сознанiе своего одиночества. Учитель садится и хочетъ читать книгу (на второй разъ ее читаетъ), но неотвязныя мысли уносятъ его далеко отъ нея. Опять шагаетъ по комнатѣ. Въ мозгу проносятся картины изъ далекой, культурной интересной жизни, мелькаютъ знакомыя и родныя лица. Какъ это все далеко! «Хоть-бы кто-нибудь прiѣхалъ, священникъ или фельдшеръ»... тоскливо думаетъ учитель; «три недѣли съ лишнимъ ни писемъ, ни газетъ не получалъ... Что-то творится на бѣломъ свѣтѣ, живы-ли родные?» Безцвѣтна его настоящая жизнь и мысли уносятся въ прошлое: вспоминаются былые веселые годы въ учебномъ заведенiи, жизнь въ культурной, подходящей средѣ. Еще тоскливѣе становится. Дома ходитъ учитель
и думаетъ о cвоей незавидной долѣ. Вѣдь онъ молодъ, ему, какъ и другимъ, хочется жить… Ложится наконецъ спать и неотвязныя мысли долго мѣшаютъ уснуть. Но вотъ уснулъ. И снится ему, какъ одинокой соснѣ далекаго дикаго сѣвера, въ извѣстномъ стихотворенiи Лермонтова, что наступила весна, окончились занятiя въ школѣ и онъ «живетъ», а не прозябаетъ, далеко отъ этой скучной и неприглядной деревни, въ культурномъ мѣстѣ, слышитъ родную русскую рѣчь, имѣетъ возможность развлечься...
Утро. Начался трудовой день учителя. Только карельскiй учитель знаетъ, какъ трудна и напряженна его работа, сколько нужно для нея запаса нервовъ и энергiи! Приходится изворачиваться на всѣ лады, чтобы довести дѣтей-карелъ, съ трудомъ понимающихъ чужую рѣчь, до пониманiя объясняемаго, напряженно слѣдить за правильностью ихъ рѣчи и письма, испытывать часто муки безсилiя. Нужно, чтобы всѣ три отдѣленiя были заняты. Послѣ пятичасового тяжелаго труда учителю не до незатѣйливаго обѣда приготовленнаго хозяйкой: онъ обезсиленъ, усталъ, болитъ голова, нервы издергались. Не есть хочется, а лежать пластомъ, неподвижно... Лишь немного успокоившись онъ можетъ приняться за скромный обѣдъ.
Послѣ обѣда необходимо провѣтрить легкiе. Не всегда онъ можетъ выйти прогуляться на свѣжiй воздухъ: иногда мѣшаеть невылазная грязь, иногда — зимой — непроходимые сугробы снѣга. Знакомой дорогой идетъ учитель по деревнѣ. Кругомъ — неизмѣнная картина: тѣ-же убогiя строенiя, тотъ-же угрюмый лѣсъ, та-же незатѣйливая тихая деревенская жизнь. Прошелъ до знакомаго гумна. Дальше идти плохо: начинается лѣсъ и дорога невозможная. Возвращается обратно. Потребность слышать живую человѣческую рѣчь заставляетъ его зайти къ знакомому крестьянину побесѣдовать, гдѣ учитель еще разъ убѣждается, какъ темна крестьянская среда. Возвращаясь домой онъ думаетъ о томъ далекомъ будущемъ, когда и здѣсь люди будутъ культурнѣе, когда крестьянинъ не будетъ снисходительно-недовѣрчиво улыбаться, если ему скажутъ, что земля круглая, когда онъ «Бѣлинскаго и Гоголя съ базара понесетъ»....
Дальше — опять тотъ-же мучительный вечеръ съ надоѣдливыми мыслями. Въ праздники, когда занятiй нѣтъ, еще тяжелѣе бываетъ.
Долго тянется скучная, безконечная деревенская зима; мучительно-однообразные, похожiе другъ на друга какъ двѣ капли воды, медленно текутъ сѣренькiе дни. Наконецъ наступаетъ желанная весна. Вмѣстѣ съ оживающей природой теплѣе и радостнѣе становится на душѣ учителя. Наконецъ-то онъ скоро будетъ свободенъ! Ловитъ себя на этой мысли, чувствуетъ виноватымъ предъ своей совѣстью, что такъ постыдно мечтаетъ бѣжать отъ идейнаго дѣла, но сильна жажда жизни и онъ считаетъ, сгорая нетерпѣнiемъ, послѣднiе дни до отъѣзда. Наступаетъ и желанный день — учитель выѣзжаетъ изъ надоѣвшей ему деревни и, послѣ длиннаго путешествiя на лошадяхъ и разнаго рода мытарствъ, добирается наконецъ до парохода, который доставитъ его на мѣсто лѣтняго пребыванiя.
Посмотрите теперь на него, на это блѣдное измученное лицо, радостно озирающееся на Божiй мipъ, онъ похожъ на человѣка, только что выпущеннаго изъ больницы, оправившагося отъ долгой изнурительной болѣзни, которому невыносимо надоѣли больничныя стѣны и скучная больничная жизнь. Радуется учитель своей свободѣ, радуется, глядя на новую красочную жизнь.
А сколько мелкихъ лишенiй, кромѣ этихъ тяжелыхъ душевныхъ переживанiй, приходится терпѣть учителю! Приведу самый простой примѣръ изъ этихъ мелочей: лопнуло послѣднее стекло въ лампѣ; больше такихъ стеколъ нѣтъ ни у учителя, ни въ деревенской лавочкѣ и учитель на долгое время обреченъ на полумракъ, вынужденный пользоваться съ трудомъ найденной въ деревнѣ лампочкой. Такихъ случаевъ — масса. Сколько приходится получать мелкихъ уколовъ и непрiятностей, сталкиваясь съ темной деревней, терпѣть униженiй, не получая по два и по три мѣсяца жалованья!
Пишущему эти строки, испытавшему тяжесть жизни въ деревнѣ на далекой окраинѣ нашей губернiи, пришлось недавно прочесть статью «Россiи или Сѣверу?» въ «Извѣстiяхъ об-ва изученiя Олон. губ.», въ которой авторъ справедливо замѣчаетъ, что тяжелыя условiя жизни работающихъ въ отдаленныхъ отъ культурныхъ центровъ мѣстностяхъ государственныхъ служащихъ создаютъ «бивуачную жизнь» и «бивуачную работу». Съ этимъ можетъ не согласиться лишь тотъ, кто на личномъ опытѣ не испыталъ, какъ невыносима и тяжела бываетъ жизнь въ глухой деревнѣ, лишенiе самыхъ элементарныхъ культурныхъ условiй. Отсутствie сносныхъ путей сообщенiя, отдаленность почтовыхъ сообщенiй, отдаленность отъ культурныхъ центровъ, скука и безсодержательность деревенской жизни, необходимость выносить массу лишенiй, отсутствiе какихъ-либо развлеченiй заставляютъ многихъ бояться деревни, «попавшiе»-же въ нее лелѣютъ мысль о бѣгствѣ... Всѣмъ извѣстно, какъ часто мѣняются нап. врачи въ наиболѣе глухихъ мѣстностяхъ нашей губернiи. Бѣжатъ и учителя изъ «медвѣжьихъ» угловъ — или совсѣмъ бросаютъ учительство, или стараются перебраться поближе къ культурнымъ центрамъ. Надо быть человѣкомъ «не отъ мiра сего», чтобы прожить въ нихъ цѣлую жизнь, человѣкомъ очень идейнымъ. Но вѣдь... идея — идеей, а жизнь — жизнью. Если вѣрно, что «не о хлѣбѣ единомъ живъ человѣкъ», то вѣрно и то, что и безъ хлѣба не проживешь. Медвѣжьи углы служатъ также часто мѣстомъ «ссылки» для провинившихся учителей. Право, — наказанiе тяжелѣе трудно придумать. Тѣхъ-же, кто зажился въ «углахъ», засасываетъ деревенская среда, налагаетъ на нихъ свою печать…
А между тѣмъ въ этихъ углахъ именно и нужны люди, нужна живая, продолжительная, созидательная работа, въ которой эти углы болѣе нуждаются, нежели культурныя села, нужны воскресныя школы и библiотеки. Пора обратить на нихъ должное вниманiе. Въ то время, какъ въ большихъ селахъ и селахъ, находящихся недалеко отъ культурныхъ центровъ, жизнь замѣтно прогрессируетъ въ культурномъ отношенiи, — жизнь въ «углахъ» не двигается впередъ: такъ, какъ и сто лѣтъ назадъ, то-же невѣжество, темнота — «вѣковая тишина»... Нужно, чтобы медвѣжьи углы не служили мѣстами ссылки, чтобы изъ нихъ не бѣжали при первой возможности. А для этого нужно улучшить условiя жизни въ нихъ: улучшить матерiальное положенiе служащихъ въ нихъ сравнительно съ центральными культурными мѣстностями, устранить «изолированность» т. е. дать возможность почаще получать газеты и письма, нужны дороги. Увеличенiе жалованья будетъ вполнѣ справедливымъ, такъ какъ оно явится наградой за тѣ лишенiя, которыя приходится терпѣть. Особенно тяжко приходится въ «углахъ» людямъ семейнымъ, которымъ приходится учить дѣтей и отправлять ихъ для этого за сотни верстъ.
Повѣнецкое земство сдѣлало въ этомъ отношенiи маленькiй шагъ впередъ: для привлеченiя лучшихъ учительскихъ силъ на границу Финляндiи оно установило къ годовому окладу жалованья учителей перiодическую прибавку въ 30 рублей черезъ три года службы (для другихъ мѣстностей прибавка въ 60 рублей черезъ пять лѣтъ) и безплатный проѣздъ ‒ для служащихъ далѣе 100 верстъ отъ города Повѣнца; въ школы, отдаленныя отъ почтовыхъ трактовъ, посылаетъ разсыльныхъ изъ волостныхъ правленiй съ почтой. Въ другихъ же уѣздахъ кажется и этого нѣтъ.
С. Ѳ–ъ.
[1] Исправленная опечатка. Было: «дешевныхъ», исправлено на: «душевныхъ» ‒ ред.
