Константин КУЦ
Ohueah! Двое на ладони
комедия про маленьких/маленькая комедия
Аннотация:
Витать в облаках, стоя обеими ногами на земле, могут только очень большие. А как же быть маленьким? Что делать им в час волка? Ohueah[*]!
Действующие лица*:
Первый………………………………………………………………толстый и зубастый
Второй……………………………………………………………...тонкий и беззубый
Действие первое
…Слышны звуки городской ночи. Проезжает трамвай, в отдалении слышны голоса. В темноте кто-то мычит мелодию колыбельной. Он мычит ту фразу, где надо петь «…баю-баюшки-баю, не ложися на краю, придет серенький волчок, и укусит за бочок». Голос стихает. Слышен всхрап и одновременно в центре сцены, похожей на картонную коробку, вспыхивает пятно света. Видно нечто большое, округлое, мягкое. Оно тянется сверху вниз, образуя у основания что-то вроде бутона с пятью лепестками разной формы. «Лепестки» отгибаются один за другим и внутри, как на ладони, видны двое, лежащие крест-накрест. Первый вздрагивает во сне, стряхивая с себя Второго. Он скатывается на пол - неряшливый, засыпанный бумагой с гигантскими буквами и цифрами. Первый резко вскакивает.
Первый: (кричит громко, радостно, освеженно): Ohueah*!
Второй, очнувшись, растерянно крутит головой. Видно, что голова его тяжелая, будто деревянная. Он с трудом понимает, где находится.
Второй: (хрипло) Который час?
Первый: (с азартом) Час волка! Ты понимаешь?
Первый разглядывает вставную челюсть с большими острыми зубами, невесть как оказавшуюся в его руках.
Второй: Ага…Не понимаю.
Первый: (толкая Второго) Придет серенький волчок…И укусит за бочок!
Второй: Не трогай… лиха, пока спит тихо…
Первый: Увалень! Хорош дрыхнуть! Нас ждут великие дела!
Второй: Ну, какая муха тебя укусила.
Первый запихивает челюсть себе в рот.
Первый: Теперь я сам кого хош укушу…Вставай! Ты слышишь?!
Первый рычит.
Второй: (вздрогнув, вскакивает, прислушивается куда-то кверху) Ага…Не
слышу… (с облегчением) Уф…гора с плеч!…
Первый: Спит гора! А нам пора!
Второй: Куда?
Первый: Туда! (указывает наверх) Наверх, где высоко и просторно (коротко
подумав) для начала…под облака! Потом – за облаками…
Второй: (ворчит) Зачем, мне и здесь хорошо. Ночь глухая, как тетерев, а я
вставай, будто мне делать нечего. Вечно ты… Облака! Облака! Витаешь,
как черт знает кто…
Первый рычит.
Второй: Реактивный пес.
Первый: По мне лучше реактивный пес, чем пес-реактор… Вреда меньше. Скажи,
чем плохо? Витать в облаках?
Первый клацает зубами, как собака, которая гоняется за бабочками.
Второй: Ненадежно. Дует везде. Сквозняк и форточку не закрыть…
Первый: (презрительно) Конечно, здесь лучше… Поближе к подземным
коммуникациям, кротам и сточным трубам… Так и будешь сидеть до
скончания века в этой коробке…Эх, ты…
Второй: (обиженно) Я в домике…(оправдываясь) Витать в облаках, стоя на
земле, могут только большие. А мы кто? Мы маленькие. Другой размер...
Первый: (таинственно) А ты знаешь, что бывает с маленькими в Час Волка,
когда землю покрывает тьма?
Второй: (бормочет, позевывая) Ночью? Ночью порядочные маленькие крепко
спят, потому что им надо выспаться, чтобы потом много и хорошо работать. работать, работать, работать. Делать карьеру, копить на ипотеку, на машину «мерседес», на детям в государственный университет имени Доржи Банзарова, на предметы роскоши, на дорическую колонну в квартире с лоджией, на шапку соболью и Турцию в августе, когда жарит и невозможно дышать, если не напьешься до ризоположения; на лекарства и народных лекариц, на гроб с музыкой, какой черви съедят вместе с содержимым и в этом смысл, потому что должен же быть смысл хоть в чем-то для тебя, такого маленького…
Второй хочет опять прилечь, но Первый его останавливает.
Первый: Почему маленьким не стать большими? Почему бы нам не распухнуть и
не расшириться. Все растут: трава, деревья, жирафы в зоопарке…
Второй: Разве трава может стать жирафой?
Первый: (увлеченно) Конечно. Не сейчас, так потом.
Второй: А, понимаю…В другой жизни.
Первый: Тебе видней. Ты в этом лучше понимаешь…
Второй: Для реинкарнации прежде нужно кончиться и снова начаться.
Первый: А мы, может, уже кончились и заново начались! В Час волка, когда
землю покрывает тьма, все меняется, перетекает и множится, как Дарвину в страшном кошмаре не приснится. (зловеще) На руках отрастают ресницы, а глаза прорезаются там, где им не всегда есть место…
Второй: (бьет себя по лбу) Все протекло и изменилось, а я и не заметил! Вот
всегда так. Самое интересное – мимо.
Первый: (кричит, указывая на ложе, где они прежде лежали) Вижу! Вижу! Здесь
сплетаются нити судеб, здесь линия жизни тянется так длинно, будто на другом конце Австралия, здесь бугры Венеры вздымаются, как Эверест и отражают небо в алмазах, а линия судьбы, как драгоценная овчинка, стоит выделки – осторожной и мастерской. Да! Я вижу! Я понимаю, и принимаю тоже я! Нам надо устроить Храм! Для двоих в час волка!
Второй: (недоверчиво и опасливо вглядываясь туда, куда тычет Первым) Э?! А
мы… сможем?
Первый: (легкомысленно) Ну, если долго мучаться... А если не сможем, то я
скажу себе, что у меня был творческий кризис, а ты… ничего не скажешь. У
тебя будет пластическая операция. Тебе будет некогда говорить, потому что под наркозом только бредят, а твой бред будет никому неинтересен, потому что Храм на двоих оказался тебе не по зубам, а кому ты нужен…беззубый… Тебя никто не станет слушать.
Второй: Не хочу операцию…
Первый: Но ты же интересуешься красотой…
Второй: (удовлетворенно) Да, я интересуюсь красотой во всех ее проявлениях.
Мне и Айвазовский нравится с девятым валом и фильм военный… про
роту… тоже девятую… а еще три сестры-три тополя на плющихе,
мушкетеров тоже три и баллада об одном солдате...и разные другие
цифры…
Первый: (напевает, загибая «лепестки» вовнутрь, делая что-то вроде кукиша)
Раз-два-три-четыре-пять…Какая у тебя многолюдная красота….
Второй вскакивает на сотворенный Первым кукиш, застывает в позе Будды.
Второй: Многоликая… Светлая!... (завывает, будто медитируя) Она служит
истончению печали, она приближает Небо к Земле, открывая дорогу к
центру Вселенной… Ohueah...
Первый: Эк, занесло-затянуло-засосало…А меня, между прочим, укачивает, если
быстро мчаться… Если я лечу против воли, черт знает куда, меня тошнит…(будто борясь с тошнотой, болезненно кривясь) Ohueah!
Второй: (все также медитативно, с закрытыми глазами) Вот я думаю, в каком
месте мне лучше сделать пластическую операцию… Чтобы была красота.
Первый: На голове. Она виднее. Можно в рот силикон вставить. И никто не
поймет, что ты…беззубый…
Второй: (подозрительно) Он холодный? Я не люблю холодное, потому что
холодное – значит, неживое, а неживое – значит, мертвое. Может, прежде,
чем вставить, они его разогревают? Этот силикон?…
Первый: (зловеще) Если Храма не получится, ты все узнаешь. Под ножом. Ты
будешь лежать на столе, как труп, а чужие люди будут совершать над тобой
манипуляции.
Второй: Не хочу лежать, как труп. Еще належусь…
Первый: (мстительно) А кто-то вставать не хотел…Лежать надо. Иначе нельзя.
Если ты на столе будешь вихляться, то твоя красота станет несовершенной, потому что врачи - это люди и могут ошибиться, если пациент скорее жив, если он вертится, как уж на сковородке.
Второй: Так может, она и нужна? Несовершенная красота. Вот подлинная красота
не бывает совершенной. Нужна погрешность. Изъян. Венера Милосская не
была бы такой красивой, если бы нее нашлись руки.
Первый: Если руки – крюки… они, конечно, совершенно необязательны… Но
тебе лучше иметь все части тела. (торжественно) В связи со сложившейся
ситуацией…(задумывается) В связи с ситуацией, сложенной не тобой…
(задумывается) В связи с тем, что связь с ним (кивает наверх) у нас
непростая, тебе положены руки.
Второй: (с сожалением) Необязательно совершенные…
Первый: Что ты предлагаешь?! Отбить тебе конечности? Ты хочешь стать
инвалидом и жить за Его (показывает наверх) счет, ничего не давая взамен? (оскаливается, показывая острые зубы) Ты думаешь, у Него (опять тычет пальцем в небо)…там нет других обязанностей, кроме как оказывать тебе помощь? Очень надо! Еще столько дел не сделано! Еще столько искр может разгореться в пламя, еще столько точек готово распалиться до многоточий, запятых и прочих препинательных знаков,… А ты? Кто ты? Для него ты даже не знак препинания… В большой пунктуации ты ничтожный, маленький, обыкновенный. Ты – всего лишь пустое место…Ты - место между буквами, ты - смысл, какой, может, и надо бы подразумевать, да некогда…(смеется, как гиена) Он еще думает, что там-наверху будут заботиться о нем из-за его рук, отбитых для красоты. Кого интересует твое тело, если оно ничем не полезно. (хохочет) Еще скажи, что и право имеешь, как безрукое меньшинство!
Второй: (обиженно) Почему бы и нет?! И по Закону Любви. И по Конвенции…
Первый: (в шутовском негодовании) Ну, знаешь… Законы пишут не ради любви,
а против ненависти… А Конвенция! Вот еще, припомнил к ночи… Там-
наверху тебе быстро дадут понять… «Это выходит за всякие
рамки!».
Второй: (жалобно) В рамках всегда надо держатся: и по делу, и без дела. Так
положено, потому что иначе нельзя. А в Храме можно забыть про рамки.
Здесь можно поглядеть на то, чего обычно не видно. Что не лезет ни в какие ворота. Что никуда не лезет и нигде не помещается (жалобно) Ну?! Скажи?! Мы ведь не будем устраивать Храм про тех, кто для «там-наверху» пустые места между буквами закона?! Ведь нам - здесь - неинтересны пустые места?
Первый: (задумчиво) Да…В Храме пустые места просто неприличны…Они
нужны такие, чтобы их все хотели …
Первый садится на пол. Начинает комкать бумагу.
Второй: Как ты думаешь, чего хотят – все? Что нужно Храму, чтобы не было
пустых мест? Ему нужна… правда?
Первый хищно оскаливается и выгрызает клок бумаги, как кусок мяса.
Первый: Вав! Если она голая…
Второй: Может, истина?
Первый: (выдирая еще один кусок) Вав! Если она расхристанная…
Второй: А человечность…?
Первый: (вгрызаясь в бумажный ком с головой, давясь, морщась и
отплевываясь) Разве в храм ходят за человечностью? В храмы ходят не за
этим. Если кому нужна человечность, то можно включить телевизор,
прогуляться на рынок, постоять часок-другой в поликлинике. Вот уж где
нахлебаешься ее. Обыкновенной человечности. Повсеместная, как
тараканы, она есть у всех, как телевизор и видеомагнитофон. У всех, кто
считается человеком.
Второй: (растерянно собирая обглоданные бумажные комья) Так что же,
выходит? Храм должен быть таким? Голым, расхристанным,
бесчеловечным?... Только так в нем не бывает без пустых мест?
Второй бережно составляет комья в ряд.
Первый: А кому легко? (убежденно) Надо…
Первый вскакивает и ловко, как футболист пинает комья, как мяч ворота.
Первый: Чтобы достичь цели, надо кривляться, обезьянничать, говорить в стихах
и намеках?!... Потому что коньюнктура, спрос и рентабельность, потому что
приличия, долг и мораль, потому что гол и судью на мыло, а кругом враги и
они могут спалить родную хату, если не соответствовать и вызывать
порицание… Ты хочешь остаться без этой коробки? (оглядывается
вокруг)…Без этого (усмехается)…домика. Ты хочешь, чтобы его разметали
на клочки?
Первый загребает и подкидывает клока бумаги. Второй ловит их и пытается собрать их в стопочку.
Второй: (смиряется)…Ну, надо, так надо…Разве нам жалко?…Что ж мы…не
понимаем…, что ж мы? Звери какие?...
Первый: (рыкая и показывая зубы) Мы не зверрри…
Второй: (просветленно и радостно) Так мы – люди?! (будто пробуя на вкус)
Первый урчит, захлебывается, кашляет и выплевывает вставную челюсть.
Второй: Мы. Люди. (кричит) Мы! Люди! Ohueah!
Первый: А Храм может быть веселым и добрым. Этого достаточно.
Действие второе
Первый: (задумчиво) Ohueah... Мы люди. Чудесно. (воодушевляясь) Итак. Храм.
Первое действие. Ты лежишь на мне…
Второй: (бурчит) Второе действие. Почему я на тебе лежу?
Первый: Если мы люди, то должны вести себя по-человечески…
Второй: Почему я лежу на тебе? А не наоборот? Ты – на мне.
Первый: Из милосердия. И по закону притяжения. Я крупнее, чем ты. Меня
сильнее тянет вниз. Представь что будет, если я на тебя приземлюсь… От
тебя останется одно грязное место.
Второй: (вздрогнув) Хорошо. Я – сверху. А подо мной – твой вес. (усмехается) А
еще к небесам тянется. В облака норовит…
Первый: Это единственный способ удержаться на плаву. Иначе как жить? Без
витальных сил?...И вот мы лежим. Ты на мне. Действие первое. Акт
первый…
Второй: Второе действие. А вот акт точно – первый. Кстати, как называется наш
Храм? У него есть имя?
Первый: (отмахиваясь, как от мухи, думая о своем) Не знаю пока. Сочинить
надо сначала…А вывеску потом придумаем, когда увидим, что получилось.
Второй: (споря) Как корабль назовешь, так он и поплывет.
Первый начинает бегать по сцене, глядя в пол, как собака-ищейка. Он даже слегка подвывает. Второй загибает пять «лепестков», каким-то особым образом. Первый с криком останавливается, как вкопанный.
Первый: Да! Давай назовем наш Храм «УЕ.». У-точка-е-точка.
Второй: Уе? Разве в этом счастье?
Второй заканчивает манипуляции и оказывается, что он сотворил что-то вроде лодочки.
Первый: (указывая себе под ноги) Вот здесь написано, что уе - гарант
стабильности.
Второй подходит к Первому. Встает на четвереньки. Рассматривает то место, на которое указывает Первый. Резко выдергивает лист бумаги у него из-под ног. Тот с грохотом падает. Второй комкает бумагу и кидает к лодочке. Кажется, что она плывет по бумажному морю. Второй тянет Первого. Они забираются внутрь лодочки.
Второй: (вдохновенно) Мы плыть хотим, а не стоять! Мы хотим мчаться
вперед, чтобы ветер бил нам в лицо, чтобы земля ушла у нас из-под ног! Чтобы мы неслись навстречу мечте, и, может, в ней даже утонули…
Первый: (перегнувшись за борт, глухо, борясь с собой) Меня укачивает!
Второй: Ты же хотел витать? И пожалуйста! Ты преодолеваешь пространство и
себя! Ты в действии!
Первый: Да…еще только во втором, а впереди еще третье…(стонет) я не
выдержу.
Второй: Какой может быть Храм, если в нем нет действия, если никто не
служит, а все только делают вид? Если корабль все время на якоре, если он
никуда не идет, то он может только гнить, не принося пользы…
Первый: (обреченно) Да, нужны взлеты и падения, как на бирже, где уе скачут,
как блохи. Вверх и вниз.
Первый держится за Второго, они, держась за борта лодочки, раскачиваются.
Первый и Второй: (хором) Вниз и вверх. Вверх и вниз!
Лодочка распадается на прежние пять «лепестков». Второй падает на Первого, сбивая его с ног.
Второй: Вниз и вверх. А я на тебе… Вверх и вниз…А ты подо мной… И все-таки…
что мы делаем в нашем Храме?
Первый: Наверное, мы исполняем какие-то функции… Все исполняют функции.
Ружье стреляет, шкаф слушает, идиотка кричит «В Москву! В Москву!»
Второй: Раз я лежу на тебе, значит, ты – прекрасная половина. Ты лежишь
в миссионерской позе и мы творим любовь…
Первый: (вспыхивает) А может, ты «наездница», а мы как раз читаем седьмой
том китайского любовного трактата.
Первый свешивает голову вниз и роется в бумагах, разбросанных на полу.
Первый: Да, вот на странице четырнадцатой сказано…
Второй отскакивает от Первого, как резиновый мячик.
Второй: Не хочу быть «наездницей». Это опасно… быть прекрасной половиной –
можно стать жертвой дискриминации, залететь по пьяни и все время ходить
в этих неудобных юбках,
Первый: (сладко) А зря… юбка тебе еще может пригодиться. Для тренировки.
Второй: Я не стану носить юбок. Никогда. В них задувает, а ты знаешь, как я не
люблю сквозняки…
Первый: А кто тебя спрашивает? Вот там-наверху тебе прикажут нарядиться
прекрасной половиной (оглядев Второго, поправляется)…ну, или хотя бы
наполовину прекрасной – и оденешь, никуда не денешься. А не оденешь,
руки выломают, или еще хуже - сдадут в утиль. Будешь покрываться пылью
и сочинять: «Помню, как меня любили! Как меня! Все! Хотели! И как все
носили меня на руках!». Вот так ты будешь себе врать. Не прекрасная, и
даже не половина. А целый ноль!
Второй всхлипывает.
Первый: А голос у тебя будет скрипучий и мерзкий, потому что когда ты
окажешься на обочине, тренировать его красоту будет не с кем, ведь никто
не станет слушать тебя…целый ноль с обломанными палочками, который
якобы все носили на руках. Тебе это надо?
Второй всхлипывает еще громче и, не сдержавшись, начинает рыдать. Он кидается в объятия к Первому.
Первый: (ласково) Не надо, ну, не надо. Лучше избавиться от дурацких
предрассудков, от этой шелухи, какой болеют люди. Зачем она нам? От нее
все равно никакого проку…Не надо…Не надо… Зачем тебе дались эти
штаны? И чего плохого в юбке? Ведь не в юбке дело!
Второй: (вздыхает) Так ведь по одежке встречают…
Первый: (успокаивая) И посылают тоже по ней, если за душой ничего. А ведь у
тебя есть душа. Да, я вижу. У тебя есть душа, она может плакать и
смеяться, она искрится, пульсирует и готова запрыгать мячиком, как танцор
диско… Она готова произвести фурор, если не мешать ей разными
глупостями. Если освободить ее от ненужных одежд! Ай эм э диско дэнсер!
Второй глядит на Первого. Он смотрит напряженно, будто думая что-то очень важное…
Второй: (с решимостью в голосе) Мне надо раздеться.
Первый: Тебе надо обнажить душу, и если для этого нужно раздеться, одеться,
поменять брюки на юбку, голову на ноги, лечь под нож или взять его в руку,
то – давай, делай! Чего же ты стоишь! Делай! Иначе кому нужна твоя душа!
Спеленутая, стянутая, укутанная в валенок, скучная, как глупая вдова?!
Кому она нужна? Такая?
Первый ложится и тянет руки ко Второму.
Второй: (дрогнувшим голосом) Хорошо. Пусть будет так. Я лежу.
Первый: Правильно. Ну, иди же ко мне…
Второй неловко прикладывается к Первому. Ему мешают то руки, то ноги. Он суетлив и неумел.
Второй: (затихнув и будто сжавшись в комок) Я лежу на тебе.
Первый: Молодец!
Второй потихоньку расслабляется. Видно, что поза начинает доставлять ему удовольствие. Он начинает потихоньку шевелиться.
Второй: Я лежу… Я лежу на тебе… Я лежу на тебе, как «наездница».
Первый: О! Да! Мы – единое целое!! Мы обрели друг друга. Мы сошлись в той
точке, где части перестали быть собой. Мы – там, где нет отдельной
личности, а есть Единство… Высшее. Неделимое… Мы свет, который не
снаружи, а внутри!...
Второй: И я…
Он бьется над Первым. Он кричит, стонет, извивается.
Второй: Я – твоя половина! Прекрасная половина!
Первый и Второй: (хором, Второй – страстно, Первый - подыгрывая) Ohueah!
Свет гаснет.
Голос Первого: А может, мы – Пустота. Мы – чепуха, какая имеет значение
только потому, что ничего не значит…
Действие третье
Голос Второго: (томно, с благодарностью): Ohueah!
Сцена освещается. Двое лежат. Второй прижимается к Первому.
Первый: (удивляясь сам себе) Акт всего один, а столько действий…(про
себя)…Во-первых, про людей…Во-вторых, про душу…А в третьих?...
Первый пытается обнять Второго за шею.
Первый: (раздраженно) Ты меня душишь…
Второй воет.
Первый: (успокоительно) Ты прекрасная половина, ты лежишь на мне. А на тебе
шотландская юбка с кошельком, а в кошелке три рубля мелочью.
Второй: (обиженно мяукая и сползая в сторону) Так мало?
Первый: А зачем тебе деньги, если не в деньгах счастье.
Второй: В них удовольствие. Можно делать шоппинг и покупать дорогие вещи.
Первый: (в сторону) Вот она – прекрасная половина. Ты ей про удовольствие, а
она тебе – про шоппинг. Хорошо, половинно-прекрасная, мы делаем
удовольствие.
Второй: Вниз и вверх, вверх и вниз. Я – наездница. Ohueah!
Первый: УЕ. У-точка-е-точка.
Второй резко замирает. Вскакивает и отпрыгивает в сторону.
Второй: (воет) Ты! Ты! Ты считаешь, что я.. Я продажная прекрасная
половина?!
Первый: Тебе нравится? Хорошо, дорогая прекрасная половина, в нашем Храме
ты будешь называться по старинке - Мария-Магдалина.
Второй: (подумав, отрицательно качает головой) Мария-Мирабелла. Такое
кино было раньше. Про девочек. Про двух девочек. (сюсюкает по-детски)
Одну звали Мария, а другую – Мирабелла. Только они были настоящие, а
другие герои были нарисованные, как в мультфильме. Как я смеялась!
Ужасно! Как я смеялась тогда! Смеялась и радовалась, а косы мои были
украшены большими красными бантами.
Второй визжит и хихикает. Первый тоже смеется.
Второй: (кокетливо и пискляво) Меня дергали за банты, но я делала вид, что не
замечаю, потому что гораздо лучше быть в центре и не замечать, чем замечать, что ты не в центре…
Они смеются. Обнимаются. Опять валятся друг на друга, сплетаясь, как инь-янь и катаясь кубарем, как цирковые гимнасты.
Первый: Да, мне нравится. Очень нравится. Мы с тобой будем две юные
весталки в Храме. Две девочки. Ты на мне. Я под тобой…
Второй: (замерев, со священным ужасом) Так мы две прекрасные половины?
Первый: Мы в клетчатых мини-юбках. И на длинных журавлиных
ножках…Наивные…Чистые… Бежим и плачем! Все думают, что мы сошли с
ума, ведь в такое пронзительное и непростое время лучше не бегать друг
за другом в короткой одежде, а дома сидеть в тепле и в рейтузах.
Второй: (выжидательно) Ну?! Побежали?!
Первый и Второй суматошно, будто безо всякого плана бегают по сцене, лохматя и без того неряшливые бумажные листы, которыми засыпано пространство…
Первый и Второй: (хором) Я сошла с ума, я сошла с ума…
Покружившись, они падают на пол. Лицом друг к другу.
Второй: (успокоено) Хорошо, когда в голове один ветер. Можно сходить с ума и
не бояться, что это серьезно…
Первый: Как раз наоборот. Именно поэтому и серьезно. Если в голове ветер, то
мы к нему близко…Ты разве не видишь, как мы растем, мы возвышаемся,
мужаем…
Первый и Второй карабкаются куда-то наверх и скатываются вниз, как по ледовой горке. Затем опять лезут наверх – и кубарем вниз.
Второй: (поет) Под облака! За облаками!
Первый: Мы – следствие неких причин. Мы цепная реакция.
Первый и Второй встают, приводят себя в порядок, и чинно садятся лицом друг к другу, как в купе. Второй соединяет два «лепестка» так, чтобы они напоминали окно. Стучат колеса. Двое глядят в окно, один из них, чтобы было видно получше, протирает будто бы запотевшее будто бы стекло.
Второй: (пыхтит, как паровоз) ту-ту-та-та, та-та-ту-ту…
Первый: Мы два вагона, прицепленные друг к другу, которые локомотив прет
непонятно куда…
Второй: Вагончик тронется, вагончик тронется, вагончик тронется…
Первый берет Второго за руку.
Первый: Мы трогаем друг друга и всех мы тоже трогаем. Причем ужасно трогаем,
так, что забыть нас никто не может, все покупают плакаты с нашим
изображением и хотят нас в кровать. А мы едем с гастроли на гастроль, с
концерт на концерт, мы уже давно забыли, как было до того, как мы стали брэндом. Мы говорим то, что нам надиктовал спич-райтер, мы одеваемся под присмотром стилиста, мы идем туда, куда посылает нас тур-менеджер.
Второй: (поправляет) Мы едем… Мы едем-едем-едем.
Первый: И когда-нибудь мы съедем окончательно, потому что руки друг друга –
это единственное чувство реальности. Но и оно потихоньку уходит. Оно
просыпается мимо нас: ведь продюсер сказал, что нам надо публично
целоваться, а это свет, который снаружи, но не внутри… Это обманчивый
свет…
Второй: (рычит) Гламурррный!
Первый: А у тебя иногда бывает герпес, а у меня пахнет изо рта и нужно срочно
придумать себе подходящий обман, пока нас и впрямь друг на друга не
стошнило… И вскоре песок реальности просыплется мимо нас
окончательно, нас уже ничто не будет держат, мы окончательно и
безвозвратно попадем, где хотят быть все, но могут лишь хотеть…
Второй: Хотеть – нас.
Подтянутые на невидимых веревочках, Первый и Второй повисают в воздухе, смешно дрыгая ногами.
Первый: Теперь мы - брэнд. Мы - товарный знак.
Звучит веселая, насквозь синтетическая музыка. Первый и Второй синхронно движутся. Как солдатики.
Первый: Люди! Люди! Мы – не люди!
Второй: А я влюблена!
Первый: (выхватывает откуда-то лист бумаги и читает ) Сенсация!
Сенсация! Она – влюблена!
Второй: Дело в том, что я беременна!
Первый: (выхватывает еще одну бумагу у себя) Авторитетно: это
временно!
Второй: (жалобно) Я к маме хочу!
Первый: (замирает, оторопело) Разве у брэнда бывает мама?
Второй: (задыхаясь, закашлявшись, сгибаясь пополам, но все еще стараясь
двигаться со Первым в унисон)…Я умираю!
Первый: (голосом зазывалы) Она смертельно больна. Последний сингл штурмует
хит-парады! Спешите, увидеть, услышать, облапать, пока она не умерла!
Первый и Второй синхронно движутся, с их лиц стираются эмоции. Их движения становятся все более деревянными, а музыка все более синтетическими.
Первый и Второй: (поют граммофонными голосами в невидимые микрофоны в
руках)
Нас уж не тянут, нам – уж не вломят
Нас не ломает, мы уж не тонем…
Нашей мечте, нет, уж не страшно!
На высоте – мы. Все неважно...ннее - важно-важно-важно…
Музыка заедает и резко обрывается. Первый и Второй валятся куда-то вверх сцены. Там они принимают картинные позы, делают снисходительные кивки и воздушные поцелуи зрителям.
Второй: (искусственно улыбаясь) Разве мы – это они?
Первый: (жеманно) Разве они - это мы? Они (машет в сторону зрителей) …там.
А мы высоко. Мы делаем любовь
Второй: Мы далеко. Мы делаем всенародную любовь к нам! (пинает картонную
стену, она угрожающе шатается) Все в домике, а мы – в Храме.
Первый: Мы – Явление!
Второй: Нас ничто не держит. Нас ничего не смущает! Мы другие. Даже в бане.
Если все голые, то мы – обнажены!
Первый: Нам без одежды даже лучше, нам к лицу без одежды! Потому что душе
просторно!
Второй начинает скидывать себя одежду, в итоге оставшись в облегающем – «голом» - комбинезоне телесного цвета. Первый следует его примеру.
Второй: Кто сказал, что Явлению нужна душа?
Первый: Явление само себе душа. Мы – сами себе средоточие душевности…Мы
душевная среда!
Второй: А также четверг-пятница и вся остальная неделя.
Первый: Мы можем все! Потому что все – это мы…
Первый и Второй: (хором) Мы – не рабы, рабы – не мы! Мы – Храм! Храм – мы!
(скороговоркой) храмыхрамыхрамы!
Первый: (удивляясь сам себе) Во замутили!
Грохочет музыка-вакханалия... Первый и Второй спрыгивают вниз и пляшут, как безумные. Трясутся стены, начинает ходить ходуном пол, коробка, в которой они находятся, кажется, вот-вот развалится на куски. Осатанев, они вскакивают туда, где прежде спали, они кричат, вопят, гремят, и тянут «лепестки» в разные стороны, словно пытаясь их сломать. Вдалеке лает собака. Поблизости – прямо над головами – слышен пронзительный детский крик, Предмет, с которым играли Первый и Второй сам приходит в движение. Оказывается, что это гигантская рука. Она, рефлекторно, во сне, хватает первого, встряхивает его, бьет об пол, тот страшно кричит, вырывается. Ребенок-великан хнычет. Его крик звучит устрашающе. Первый и Второй замирают. Жмутся друг к другу…
Первый и Второй: (поют хором, жалобно): Баю-баюшки-баю…не ложися на
краю...придет серенький волчок и укусит за бочок…
Крик гигантского ребенка стихает. Гробовая тишина.
Первый: (удивленно-жалобно) Странно… Он почти прошел… Час волка… А мы
все такие же… маленькие…
Вдалеке лает собака. Первый и Второй пугаются.
Второй: (поспешно начинает напевать, его голос звучит одиноко) Придет
серенький волчок и укусит за бочок…
Второй прислушивается и, ничего не расслышав, на цыпочках приближается к Первому.
Второй: (почти шепотом) Теперь я знаю, как должен был называться наш
Храм.
Первый: (тихонько, будто от боли, подвывает) Ohueah!... Как там (машет в
сторону зрителей) написано, так и называется.
Приближается трамвайный грохот. Невидимый трамвай дребезжит. Грохот становится невыносим. Он, кажется, заполнил собой каждый сантиметр сцены. Первый и Второй, зажав уши, скукоживаются. Но вот грохот начинает удаляться и вскоре слышно лишь только сонное сопение невидимого великана.
Первый и Второй: (поют сиротками – дрожа, тихо, прижавшись друг к другу)
Мы ведь одни, нас только двое!
Всё – на ладони, мы – на ладони…
Покорно, будто сломавшись, они идут к руке ребенка-великана, забираются вовнутрь. Их голоса стихают. А рука, как бывает во сне, разжимается сама собой. Первый и Второй, одетые в плотно облегающие комбинезоны, лежат спинами кверху. На их затылках грубо намалеваны лица. Их тела неестественно выломаны. Теперь видно, что двое – это куклы. Они – на ладони. Ohueah! На сей раз это означает
Конец
Франкфурт-на-Майне, осень, 2005.
[*] Ohueah! – восклицание многозначительное, кажется, потому, что не означает ровным счетом ничего.
* Вообще, комплекция и зубастость действующих лиц не так уж важна, но надо же их как-то различать.
