Мысли, которые возникают после прочтения статьи И. Клямкина “Какая улица ведет к храму?“

2009г.

Мысли, которые возникают после прочтения

статьи И. Клямкина “Какая улица ведет к храму?“.

Клямкина “Какая улица ведет к храму?“ была опубликована в журнале “Новый мир“ 1987. № 11, т. е. в период, когда гласность и открытость в нашей стране находились на самом пике своего развития и только-только начиналась перестройка. В стране была еще однопартийная система. Частного предпринимательства и рыночной экономики практически не было. В государст­венной экономике был застой, в бюджете дыра, в магазинах пустые полки, очереди и талоны, страна была на грани голода. Первый съезд народных депутатов СССР, на котором впервые все эти вопросы были подняты, и политическая борьба в СССР стала массовой, легальной и публич­ной, состоялся только осенью 1990г.

На таком фоне многие наши граждане начали понимать, что теперь звать к «обновлению социализма» стало бесполезно. Необходимо было перестраивать всю нашу государственную сис­тему так, чтобы она начала реально отвечать запросам времени, в котором живет страна, и позво­лять обществу развиваться, а экономике соответствовать его потребностям. Поэтому статья И. Клямкина, посвященная анализу неко­торых ключевых событий нашей истории, анализу, который должен был помочь лидерам перестройки “не сходя с нашей улицы, дойти до храма“, была в этот исторический момент чрезвычайно актуальна.

Название статьи напрямую связано с кинофильмом “Покаяние“, в 1986г. вышедшим на эк­раны страны, и сразу же ставшим культовым в интеллигентской среде советского общества. Фильм заканчивался сценой, в которой пожилая женщина, неожиданно появившаяся в кадре, за­дает героине фильма вопрос: “Как пройти к храму?“, и не получив ответа говорит: “Зачем нужна дорога, которая не ведет к храму“ и уходит в неизвестном направлении. Так вот, И. Клямкин, как бы продолжая фильм, назвал свою статью: “Какая улица ведет к храму?“.

Статья начинается с вопроса: “Доросли ли мы до серьезного отношения к своей истории? До понимания того, что ни отменить, ни обойти ее нельзя, что вперед можно идти только от той точки, к которой пришли, и с тем багажом, который за спиной?“. Однако ответа на поставленный во­прос он не дает. Вместо этого он отправляет нас в нашу историю для того, чтобы мы смогли по­нять, как мы подошли к той системе государственного управления, которая воцарилась у нас при советской власти и теперь привела в тупик, насколько это было неизбежно и в какой момент на­шего развития мы повернули не в ту сторону. Ответ на этот вопрос и должен, по мнению ав­тора, помочь нам понять, готово ли наше общество к начавшейся перестройке. И, если “нет“, то, что надо сделать, чтобы подготовиться. А если “да“, то, как надо идти дальше.

В первой главе обсуждаемой статьи, автор обсуждает вопрос: почему парламентаризм в России возник значительно позднее, чем на Западе и возможно ли построение справедливого об­щества неподготовленными к этому людьми.

О парламентском правле­нии в России мечтали еще декабристы. Но поскольку без эконо­мической свободы оно невозможно в прин­ципе, а ее в России никогда не было, то и нормального парламентаризма в России до сих пор нет. Напоминаю, что статья написана в 1987г. И поэтому прежде, чем вводить в стране демократию, сна­чала нужно обеспечить свободу предприниматель­ства. Так, как это происходило на Западе.

И затем он размышляет о причинах нашего отставания от Запада. И здесь главную при­чину этого отставания он видит в специфике исторического развития Рос­сии. И начинается эта специфика, по мнению автора, в том, что Россия длительное время находилась под властью та­таро-монгольских завоевате­лей. А Европа эти годы потратила на создание фундамента для про­рыва в индустриальную цивилизацию. Поэтому в то время, когда на Западе создавались города с их ремесленниками и мануфактурами, Россия еще только освобождалась от татаро-монгольского ига, а затем догоняла Европу. Причем догоняла, пре­жде всего, в той области, которая обеспечи­вает независимость, т. е. в области создания сильной армии и завоеваний. “Все ос­тальное прино­силось в жертву“. В этом автор видит главную причину отставания России от За­пада. “На Западе новая цивилизация постепенно и органично прорастала снизу, из развитой тор­гово-ремесленной среды, сформировавшей энергичного, предприимчивого и дисциплинирован­ного работника с чув­ством собственного достоинства и с глубокой потребностью в демократиче­ских правах и пользо­вании ими. Россия то же самое осуществляла в сжатые сроки“- пишет И. Клямкин. И далее. “Она не имела ни нужного работника, ни демократических традиций, ни нужды в них, и на первых порах могла пользоваться лишь принуждением, превращая крепостных крестьян в крепостных рабочих“.

Соглашаясь с автором в том, что Россия в начале XX века не имела ни нужного работника, ни демократических традиций, хочется все же отметить, что с момента ее освобождения от та­таро-монгольского ига к этому времени прошло уже более 400 лет. И мне кажется, у России уже было достаточно времени, чтобы и восстановиться и догнать европейские страны. Если, конечно, выбрать другой путь развития. А вот то, что она сосредоточила свои силы на стремлении завое­вывать со­предельные территории вместо развития собственных, и то, что она сохраняла крепост­ное право на 200-300 лет дольше, чем Европа, так это был ее выбор. Да и пресловутая "общин­ность", на которую постоянно ссылаются все так называемые знатоки рус­ского менталитета, это тоже следствие затянувшегося крепостного права на Руси и вынужденного пре­бывания крестьян в собственности своих хозяев. И поэтому тот факт, что нормальные для За­пада либе­ральные и со­циалистические идеи в России со стороны самодержавия воспринима­лись, как кра­мола, а со сто­роны народа, как нечто чуждое и непонятное, так это тоже добровольный вы­бор России. И то, что российский рабочий, в отличие от западного, имевшего за плечами многове­ковую традицию город­ского ремесла и мануфактуры, был чаще всего бывшим крестьянином, пришедшим на фабрику прямо от земли и сохи, это логическое следствие внутренней политики российского самодержавия. И, наконец, разрыв между интеллигенцией и народом, интересы которого она пыталась защищать, был в то время настолько велик, что по настоящему она их себе даже не представляла. И винить в этом, кроме самих себя, никого не надо.

Однако когда крепостное право было отменено, многие безземельные крестьяне, пересе­лившись в город и став рабочими, постепенно стали привыкать относиться без предубеждения к интеллигенции, в культуре и знаниях которых они нуждались. Однако в силу особенностей даль­нейшего развития России для этого у них оказалось очень мало времени. И поэтому в начале XX века, когда в стране создалась революционная ситуация, большинство ее населения внутренне к ней оказалось не готово. А неподготов­ленные люди, как пишет И. Клямкин, вместо храма добра и правды неизбежно создадут притон зла и лжи. Думаю, это правда, и с такой характеристикой об­щества начала XX века нельзя не согласиться. Только вот винить в этом, кроме самих себя, опять – таки, никого не надо.

Единственное, что хотелось бы добавить, так это то, что и к началу 1990-х годов наше об­щество, повидимому, тоже еще было не совсем готово к началу перестройки. Но это уже доказал последующий ход событий.

Однако интеллигенция, повидимому, в те годы совершенно не понимала, что для построе­ния храма не только она, но и народ тоже должен быть к этому подготовлен. Впервые эта мысль прозвучала в сборнике "Вехи", вышедшем в России в 1909г. В нем обсуждались причины пораже­ния револю­ции 1905г. и, в частности, интеллигенции выносился обвинительный приго­вор, по­скольку она гото­вила себя только к борьбе с полицейским режимом, и не готовила к последую­щему существова­нию, и потому в принципе оказалась к ней не готовой. Действи­тельно, интелли­генция в 1905г. и ранее всегда считала, что ко­гда рухнет самодержавие и не будет внеш­него гнета, то и нравствен­ные болезни, свойственные русскому обществу тут же сами собой исчезнут, и в об­ществе сразу же сами собой возникнут здоровая творческая атмосфера и прогрессивная эконо­мика. И при этом она не принимала во внимание столь очевидный факт, что если сосредото­читься только на борьбе со злом и не быть готовым к новой жизни после победы над ним, то когда будущее вдруг станет настоя­щим, общество окажется к этому совершенно не готовым. И не из­вестно, по какому пути оно пойдет, поскольку у него, по словам авторов сборника, "нет привычки к повседневному негероиче­скому труду, не выработаны внутренняя собранность, сосредоточен­ность и дисциплина, не раз­вито чувство долга и личной ответственности, нет потребности в само­совершенствовании". Другими словами, "интеллигенция была озабочена освобождением от внеш­него гнета и совершенно не готова к воспитанию своего внутреннего состояния".

Но далее авторы сборника развивают и конкретизируют эту мысль. Они пишут, что "побе­дить деспотизм можно лишь в том случае, если личность, преодолевшая в самой себе рабство, не только покорности, но и безответ­ственно­сти, уже сложилась". Это уже относится не только к ин­теллигенции, но ко всему обществу. Не случайно, соглашаясь с авторами сборника, И. Клямкин ци­тирует Н. Бердяева: "Мы освободимся от внешнего гнета лишь тогда, когда освободимся от внут­реннего рабства, т. е. воз­ложим на себя ответственность и перестанем во всем винить внешние силы". И мне тоже оста­ется с этим только согласиться.

Однако, соглашаясь с ней, я хочу добавить, что процесс преодоления рабства покорно­сти и безответственности в себе не одноступенчат. Он подобен восхождению по лестнице, и по нему невозможно идти, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. И поэтому мне не понятно, по­чему авторы сборника, а вслед за ними и И. Клямкин, на­зывают эту ошибку интеллигенции при­чи­ной поражения русской революции 1905г. Я не помню, чтобы в 1905г. был момент, когда рево­лю­ция хоть где-то побеж­дала, поднималась хотя бы на одну ступеньку, и будущее станови­лось на­стоящим. И победителям приходилось бы начинать преодолевать в себе раб­скую идеологию.

Думаю даже, что эта мысль сегодня гораздо более актуальна, чем 100 лет назад, в годы Первой русской революции. Хотя, если бы уже тогда интеллигенция начала готовить себя к жизни в стране победившего либерализма и парламентаризма, то после февраля 1917г. российское об­щество, возможно, смогло устоять и пойти по пути построения именно такого, либерального и де­мократического государственного строя. И тогда оно смогло бы избежать Октябрьской революции и последовавших по­сле нее периодов тоталитаризма, сталинизма и постсталинизма. Но, к сожа­лению, этого не случилось, и после февральской победы, которую, кстати, общество и не заслу­жило, она сама свалилась ему, как подарок, общество оказалось на столь низкой ступени своего пути по преодолению рабства и безответственности, что просто не сумело воспользоваться этим подарком судьбы. И случилось то, что и должно было случиться.

А вот в 1987г. мы как раз встали на этот путь. И, если бы тогда общество было бы лучше подготовлено к нему, то мы, вероятно, смогли бы избежать тех многочисленных ошибок и переко­сов, которые случились, и, наверняка, еще будут случаться с нашим обществом на этом очень не­легком пути. И потому сегодня эти знания для нашего общества не менее актуальны.

Однако, вернемся к статье. Итак, начиная революцию, интеллигенция, по мнению авторов "Вех", должна была преодо­леть в себе и в обществе рабство и безответственность. Но этого мало. "Самопожертвование и подвижничество интеллигенции... это, конечно, хорошо", - пишут они - "плохо, что они направлены не туда, куда надо". Интеллигент одержим идеей народного сча­стья, всеобщего равенства и урав­нительной справедливости. Он свято верит в возможность дос­тижения этой справедливости в России. И готов бороться за это. Но он не понимает, что истинная спра­ведливость не в уравни­тельном распределении, а в развитии производства и творчества. В этом, по мнению авторов сборника, страна и нуждается в первую очередь. А это означает, что ин­телли­генции нужно пере­смотреть все свое революционное прошлое, отречься от него, начать развивать производство и формировать в существующем обществе гражданское самосознание. Лучше дру­гих эту мысль сформулировал В. Струве: "Интелли­генция, прежде всего социалистическая, ви­новна в том, что считает народ всегда готовым и со­зревшим для лучшей жизни, хотя это совсем не так; не только "неразумное общественное устрой­ство" сковывает его силы и возможности, но и его собственная политическая невоспитанность, его неготовность к исполнению гражданских обязан­ностей. По­этому не взывать надо к народной рево­люции, а опасаться ее, так как она может обер­нуться в ко­нечном счете разрушением, а не возрож­дением национальной культуры и государст­венности". И, как мы знаем, он оказался прав.

Вот с этим тезисом сборника "Вехи", с которым солидаризируется И. Клямкин, мы тоже не можем не согласиться. Только мы, люди, обогащенные опытом XXI века, сформулировали бы эту идею несколько более полно: истинная справедливость заключается не в уравнительном распреде­лении, а в равенстве перед законом. И это равенство обеспечит развитие и производи­тельных сил и производственных отношений со всеми вытекающими последствиями.

К сожалению, однако, в годы, когда она была представлена обществу, оно, повидимому, было еще не готово к ее восприятию. Об этом, в первую очередь, свидетельствует дальнейшее развитие нашей истории. На­стоящие русские либералы оказались так сильно оторванными от на­рода, который он шел не с ними и не за ними, а своим никому не понятным путем, что не сумели донести эту мысль не только до него, но даже до большинства русской интеллигенции. Она по-прежнему верили в чудо революции, и полагала, что сперва надо захватить власть, а там все по­лучится само собой. Вероятно, то, что сегодня кажется очевидным, тогда для своего восприятия требовало гораздо большего интеллекта, чем тот которым обладали наши даже очень прогрессив­ные соотечественники. Легко быть умным задним умом.

Таким образом, общество, как известно, не восприняло предостережения В. Струве и не за­хотело долго ждать.. В Рос­сии случилась сначала Февральская, а потом и Октябрьская револю­ции. И авторы "Вех", не приняв последнюю, оказались за рубежом. Однако в результате Граждан­ской войны революционеры победили. И те­перь победители были уверены в своей правоте и со­бирались строить социализм. А то, как это делать, пока что их не беспокоило. Они верили своим вождям, и их переполнял оптимизм, который под­креплялся тем, что в 1921г. стране был объявлен переход к новой экономической политике. В ре­зультате в 1921г. в Москве вышел новый сборник. Он на­зывался "Смена вех". Его авторы, не отре­каясь от идеалов своих учителей, но будучи уве­рены в правильности избранного ими пути, заяв­ляли, что в России национальная дорога, ведущая к храму, проходит через револю­цию, НЭП и т. д.

Главная мысль этих сменовеховцев сформулирована И. Клямкиным в условном ответе В. Струве: “Вы против нетерпимости … и революционно­сти… Неправда, что вы за государство: вы за ваше представление о государ­стве, за государство, к которому вы привыкли с детских лет, и которое изжило себя уже задолго до вашего рождения. Не­правда, что вы за слияние интеллиген­ции с народом. Иначе вы не пошли бы в стан тех, кто спит и видит, как им вновь согнуть народ в бараний рог. Вы очень проницательно указали, что идея личной от­ветственности с интеллигенции должна быть распространена на весь народ. Спасибо вам за это. Но как же вы не видите, что смысл Октябрьской революции в том и заключается, что управ­ление страной перешло к самому народу. Чтобы он сам взялся управлять ею, как умеет и как хо­чет, чтобы он сам делал ошибки, но сам же и расплачивался за них, т. е., чтобы он сам и только он в будущем был бы ответственен за свою судьбу? ”.

Прекрасный ответ. Если отбросить лирические обвинения в нелюбви к русскому народу, то мы можем удостоверить сменовеховцев, что народ действительно добился того, что страной стал управлять он сам, точнее его представители, и что управляли они страной действительно, как умели. И потому сегодня наш народ должен признать, что он сам и только он ответственен за то, что мы сегодня имеем. Да, товарищи сменовеховцы, как вы хотели, так и случилось. И никто дру­гой, кроме нашего народа, во всех наших бедах не виноват.

Однако на этом заявление сменовеховцев не заканчивалось. Далее они пишут: “С того мо­мента, как определилось, что советская власть сохранила Россию, со­ветская власть оправдана, как бы основательны ни были отдельные против нее обвинения. Со­вершенно непонятно, как, го­воря о "рабстве" под нею русского народа, можно уверять, что он же­лает именно того "демократи­ческого" строя, который не смог продержаться на Руси и года, ника­кою народною поддержкою не пользовался. Очевидно, здесь чаяния интеллигенции разошлись с народными чаяниями. И об­ратно, самый факт длительности советской власти доказывает ее на­родный характер, историче­скую уместность ее диктатуры и суровости. Государственная власть никогда не падает с неба, а вырастает из народной среды, обу­словливается тысячами окружаю­щих факторов. В этом смысле всякая власть демо­кратична… "Всякий народ имеет то правительство, которое он заслужи­вает"".

И вот здесь самое место обсудить, какие возможности открывала России Февральская ре­волюция, почему, говоря словами сменовеховцев ""демократический" строй, не смог продержаться на Руси и года" и насколько неизбежной была Октябрьская. Реальное состояние русского обще­ства в 1917г. теоретически допускало два возможных пути развития. Первый путь состоял в по­степенном, эволюционном переходе к светлому буду­щему через воспитание русского общества и мирные реформы. Он предполагал отказ помещиков от своего привилегированного социального и экономического положения, наличие благожелатель­ной буржуазии и законов, обеспечивающих реальное равенство всех граждан страны, власти, со­блюдающей эти законы, и, наконец, сенти­ментальное доверие русского мужика к трогательным обещаниям его векового классового врага. Ничего этого в реальной жизни не было. И это, кстати, подтвердили события Гражданской войны, в которой все эти теоретики эволюционного пути вместе с помещиками и капиталистами с оружием в руках боролись за сохранение своих благ.

Второй путь состоял в быстром решении вопроса, оперативном проведении реформ и по­следующем перевоспитании народа. Но что понимать под реформами? В ответе на этот роковой вопрос и провалились все партии, входящие во Временные правительства 1917г. Все они считали, что реформы не должны ослаблять экономической, военной и финансовой мощи страны и разру­шать ее культурные и правовые ценности. Но при этом они не учитывали, что эти ценности были чу­жды народу. А народ, который по их замыслу должен был реализовывать эти преобразования, этого не хотел. Его не интересовали те далекие перспективы, которые рисовали ему эти ораторы. Его гораздо больше интересовали проблемы сегодняшнего дня и те, кто обещал решить их сего­дня понятными им методами (отнять и поделить) были ему и ближе и понятней.

В результате Временное правительство, которое честно излагало свою программу и, воз­можно, со временем смогло бы привести общество к просвещенному капитализму, не могло поль­зоваться поддержкой широких народных масс. И потому оно не сумело реализовать свои гуман­ные идеи. А вот большевики, которые уловили чаяния этого непросвещенного и непод­готовлен­ного народа, подыграли ему, наобещали невыполнимые ”мир народам” и ”землю крестья­нам”, они воз­главили Октябрьскую революцию и победили в Гражданской войне. И поэтому смено­веховцы в 1921г. заявляли, что именно через большевиков интеллигенция сумела преодолеть свое истори­че­ское несовпадение с народом и психологическое несовпадение с государством. По­этому именно их сменовеховцы называют русскими ин­теллигентами. “Случилось чудо: в момент народ­ного про­буж­дения исчезла вековая пропасть, нашелся общий язык между народными мас­сами и квинт­эс­сен­цией революционно-интеллигентского сознания”. И далее они так завершают свой труд: “Не ду­майте, что мы изменились, признав ваше красное знамя: мы его признали только по­тому, что оно зацветает национальными цветами. Не думайте, что мы уверовали в вашу способ­ность наса­дить в нынешней России коммунизм или насильственно зажечь мировую революцию больше­вист­ского типа; но мы реально ощутили государственную броню, которой страна через вас себя по­крыла, и воочию увидели ваш вынужденный, но смелый разрыв с утопией, губительной для страны“.

Сегодня, будучи вооружены знаниями 2011г., мы можем не соглашаться с этими выводами и предлагать другие решения. Однако уже во второй раз повторяю, что легко быть умным задним умом. А в 1921г многие люди, счи­тавшие себя интеллигентами и искренне желавшие добра своему народу, рассуждали именно так, как было написано в сборнике “Смена вех“.

И вот здесь самое время напомнить, что в 1921г. в Советской России начала осуществ­ляться новая экономическая политика (НЭП), и сменовеховцы под “смелым разрывом с утопией“ имели в виду именно введение НЭПа. Они думали, что НЭП приведет не только к оживлению хо­зяйственной жизни, но и к посте­пенному перерождению большевистской власти, что за экономиче­скими уступками неизбежно по­следуют политические. И тем самым Октябрьская революция де-факто осуществит в России либерализацию. И надо сказать на это надеялись и многие эмигранты, и даже западные теоретики социализма.

Однако, как мы знаем, все они ошиблись. Революционеры оказались революционерами во всем. Они не желали медленного и постепенного, посредством НЭПа, перехода от военного комму­низма к либеральному и демократическому обществу. Они планировали построение социа­лизма. Для этого стране нужно было влиться в мировую экономику, стать ее звеном, и одновре­менно не быть ею поглощенным. И большевики, повторяю, не желали делать это постепенно. Они хотели сделать это максимально быстро, все и сразу. А для этого надо было ускоренными темпом разви­вать собст­венную экономику, ко­торая зиждится на индуст­риализации. Так возник план уско­ренной индуст­риализации страны. Но для индустриализации нужны были средства. И взять их можно бы-ло только из деревни. Но как? Военный коммунизм дискредитировал себя еще в Граж­данскую войну, а поднимать цены на промышленные товары нельзя, т. к. это оттолкнет от совет­ской власти и дере­венских бедняков и рабочих, поскольку все они являются покупателями этих товаров. Дру­гих способов не было. Словом, по­лучился замкнутый круг.

К тому же свободный рынок в деревне, возникший при НЭПе, явно опережал в развитии возможности промыш­ленности, которой управляла новая пролетарская бюрократия и партократия, которая состояла из далеко не лучших рабочих, и была не способна грамотно руководить процес­сом. Но зато эти люди были наиболее лояльны к власти и исполнительны в плане самых непопу­лярных поручений. Да и рабочие уже давно забыли, как они работали на хозяина. В результате, деньги, выру­чен­ные за хлеб и другие сельхоз. про­дукты, не обеспечивались промышленными то­варами. Продажа сельхозпродукции теряла смысл, и деревня, в первую очередь ее наиболее за­житочные слои, стала ее при­держивать. В городах воз­никли трудности с обеспечением хлебом. Назревал новый взрыв. Буржуазная деревня не могла соответствовать советскому городу.

И вот тогда возникла идея коллективизации, как единственного способа изъятия средств из деревни руками самих крестьян. Точнее их наименее деловой, наименее трудолюбивой и хозяйст­венной, но одновременно и наиболее зави­стливой, неумелой и несамокритичной части. И этот прием срабо­тал. Действительно, несмотря на многочисленные трудности, проблемы и народ­ное недовольство, большинство крестьян примирилось с коллективиза­цией, потому оно что видело в ней меньшее зло, чем в кулаке, которого считало своим врагом. Потому что не было готово к кон­курентной борьбе на рынке, боялось его ра­зоряющей стихии еще с дореволюционных времен. По­тому что на стыке х годов еще выходило из патриархального и мелко­товарного хозяйство­ва­ния. А идея кол­лективизации напоминала хорошо знако­мую и близкую общинную коллектив­ность. И, конечно, тот факт, что крестьяне коллективизацию предпо­чли кулаку и даже середняку, что колхозы они предпочли сво­бодному рыночному хозяйству говорит о том, что эти крестьяне, в массе своей не были готовы к капиталистическим отношениям. И, соответственно, от них уже не следовало ожидать инициативы и заинтересованности в результатах своего труда.

Добавим к этому, что для управления процессом коллективизации на руководящие посты, начальством над трудолюбивыми, крепкими и надежными мужиками, были выдвинуты люди в массе своей тоже наименее того достой­ные и наименее уважаемые. По принципу партийной на­дежности и исполнительности указаний, поступающих свыше. Так крестьяне де-факто стали сель­хоз. рабочими, и в деревне тоже появилась своя бюрократия и партократия, которая по своему со­ставу вполне соответствовала городской. Таким образом, теперь вполне советский город и такая же советская де­ревня начали соответствовать друг другу.

И еще. С введением в деревнях советских отношений и появлением там советского руко­водства в стране сформировалась трехступенчатая Советская Административная Система. Ниж­ний этаж этой системы, или ее фундамент, составляло население страны, городские и деревен­ские рабочие и рядовые интеллигенты. Словом, люди, оставшиеся в стране после изгнания мыс­лящей части городского населения и раскулачивания деревень. На средних этажах этой системы находились те самые выдвиженцы, о которых было напи­сано выше, т. е. не самые умные, честные и талант­ливые, но зато наиболее лояльные и до­веренные власти выходцы из этого народа. И, на­конец, во главе системы находилось руководство, отделенное от народа несопоставимо больше, чем когда-то была отделена от него дореволюци­онная интеллигенция, и мифологизируемое им.

Теперь и в городе и в деревне население, хотело оно того или нет, но стало вынуждено терпеть власть над собой этой самой бюрократии и партократии, потому что именно они обеспе­чивали на местах "общий порядок", которому простые люди никакого другого порядка противопос­тавить не могли. Эти люди, как уже отмечалось выше, в массе своей были несамостоятельны и были вынуждены терпеть бюрократический произвол со стороны своего руководства. Они видели, что на местах дела обстоят плохо. Но будучи людьми в массе своей безынициативными, трусова­тыми и не склонными к творческому, аналитическому мышлению, они верили и пропаганде, кото­рая уверяла, что в стране дела обстоят замечательно. “Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек“, - раздавалось из радиоприемников, и они верили этому. И поэтому у них естественно возникала мысль, что над их начальниками стоят другие начальники, более достой­ные. А там, на самом верху, есть кто-то такой, на котором все это и держится и который обеспечи­вает этот прогресс. Есть человек, который один за всех думает и за всех отвечает и кото­рый если б знал, то, конечно, давно уже разогнал бы всех непутевых бюрократов и партократов.

А пока народ так думает, пока в его представлении все вытекает из самой верхней точки пирамиды и все стекается к ней, до тех пор фундамент у этой Административной Системы наде­жен и крепок. До тех пор все средние начальнички, с которыми общается народ и на которых дер­жится система, могут восприниматься этим народом не только как нормальные начальники, но даже, как чуждые ей люди или как вредители, делающие свое черное дело только потому, что там, на самом верху, об этом еще не знают. Словом, до тех пор, пока в народе существует вера в доб­рого и честного царя (или президента, или генсека), до тех пор никакие испыта­ния этой системе не страшны. Сложилась эта система где-то в 1930-е годы, укрепилась в годы сталинского террора, и просуществовала вплоть до начала перестройки.

И вот где-то во второй половине 1980-х годов благодаря гласности и разрешению пред­принимательской деятельности, подаренным народу опять сверху, в стране вдруг начался ме­няться фундамент ее ранее крепкой и надежной Системы. Если раньше это была многомиллион­ная, но в значительной степени безликая и безынициативная, жи­вущая по спускаемым сверху ин­струкциям, народная масса, то теперь все изменилось. Монолит­ной, слаженной и дисциплиниро­ванной на­родной массы, которая естественно и без обсуждений принимала волевое, единовласт­ное руково­дство сверху, начиная с цехового мастера и кончая генсеком, этой массы вдруг не стало. Ее заме­нила многомиллионная со­вокупность личностей. Точнее, в многомиллионной без­ликой массе поя­вилось большое количе­ство личностей. И эти личности захотели вдруг сами ре­шать, что им нужно от жизни, как им жить и как себя в ней позиционировать. И их становится все больше. Как пишет И. Клямкин, люди начали переходить "от коллективной безликости к лич­ному мнению… И это сво­его рода культурная революция, переворот в мышлении".

И далее автор рассуждая об этом новом мышлении и задавая себе вопросы: "Что это та­кое? и Готовы ли мы к новому мышлению?", он отве­чает: "В чем-то - да, но по большей части - нет". И затем он возвращает нас к истокам дорево­лю­ционного сознания: "Дореволюционная ду­ховная культура вошла в общественное сознание раз­ными голосами своими, многое вычеркнутое восстановлено, получило права гражданства и нашло горячих последователей. Но мышление-то при этом не менялось, оставалось старым, мо­нологич­ным…. Одноголосие сменилось многоголо­сием не слышащих друг друга солистов и хоро­вых кол­лективов. Это шаг вперед, но не такой уж значительный, к тому же не без потерь". А рассу­ждая далее о советском воспитании, он пишет: "С послеоктябрьской историей дело обстоит и того хуже. Тут до сих пор все монологично в самом примитивном смысле. Голосов участников не слышно. Кроме победителей, все лишены слова". И, наконец, заключает: "Восстановить историю духовной культуры страны как остро-драматический диалог разных традиций и направлений, как историю исканий и ошибок, борьбы и творчества, а не одних лишь "разгромов" — это и значит мыслить по-новому". Вот это правильно! И это действи­тельно очень важная задача, которая до сих пор оста­ется актуальной для нашего общества и до сих пор требует своего решения.

И дальше автор статьи пишет, что законы развития общества, которые при социализме в СССР считались объективными и независящими от воли человека, на самом деле такими не ока­зались. Общество, в котором мы жили, реально существовало по каким-то другим не известным нам законам. А этим, законам, сформулированным еще Гегелем и Марксом, не подчинялось. И после этого заключает: "Углубленное изучение законов реального социализма - это не побочная, не второстепенная, не умозрительная задача, уводящая от живого дела перестройки, а задача са­мой перестройки". И он объясняет, для чего это нужно.

В необходимости перестройки в 1987г. сознательно была заинтересована прежде всего на­учно-техни­ческая и гумани­тарная интеллигенция, а также рабочие высшей квалификации и част­ные пред­приниматели. Однако, пишет И. Клямкин, чем глубже она пойдет, тем чувствительнее за­тронет интересы различ­ных групп людей, и тем больше обострятся противоречия в обществе. Но бояться этого, по его мнению, не сле­дует, по­скольку решение этих про­тиворечий как раз и должно ускорить общественный про­гресс. А вот, кто сумеет повести за собой силы, готовые осуществлять перестройку и выступающие его основными носителями, этот во­прос имеет принципиальное зна­чение. Поскольку от этого зависит, куда и как она пойдет.

А вот для того, чтобы понять, кто должен это сделать, для этого как раз и необходимо разобраться в законах, которым ре­ально подчиняется наша жизнь. И только решив эту задачу, мы сможем "не сходя с нашей улицы, дойти до храма". Так заканчивается эта статья.

И вот сегодня, спустя 24 года после появления этой статьи, мы вынуждены констатировать, что ни в те годы, ни потом в нашем обществе не нашлось ни кого, кто сумел бы четко сформули­ровать эти законы общественного развитии и уверенно повести за собой наше общество.

И потому, отвечая на вопрос, выставленный И. Клямкиным в заголовок статьи: “Какая улица ведет к храму?“, я говорю: “Не знаю. Конечно, сегодня мы находимся гораздо ближе к храму, чем были в 1987г. Это факт. Во-первых, многие завоевания перестройки мы сумели отстоять в 1991г. и 1993 годах. Во-вторых, наше общество сегодня значительно более открыто, чем было в 1987г., демократии и либерализма в нем сейчас значи­тельно больше, чем было тогда. Однако путь к храму оказалась гораздо сложнее и извили­стей, чем это могло показаться в его начале, а наша улица оказалась далеко не свмой близкой дорогой к нему. И потому сегодня нам остается только верить и надеяться, что когда-нибудь нам повезет и она все-таки приведет нас к храму добра, любви и справедливости. И по возможности самим стараться принимать в этом участие“.