На правах рукописи
ЛЕНЧИК Наталья Петровна
НАЦИОНАЛЬНОЕ СВОЕОБРАЗИЕ БАЛКАРСКОЙ ПРОЗЫ СЕРЕДИНЫ XX-НАЧАЛА XXI ВВ.: ФОРМИРОВАНИЕ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ И ХРОНОТОП
10.01.02 – Литература народов Российской Федерации
(Литература народов Северного Кавказа)
АВТОРЕФЕРАТ
диссертации на соискание ученой степени
кандидата филологических наук
Нальчик 2007
Работа выполнена на кафедре отечественной и зарубежной литературы Пятигорского государственного лингвистического университета.
Научный руководитель: доктор филологических наук, профессор
Официальные оппоненты: доктор филологических наук, профессор
кандидат филологических наук, доцент
Ведущая организация: Северо-Осетинский государственный
Университет им. К.Л. Хетагурова
Защита состоится «31» марта 2007 года в 10 часов на заседании диссертационного совета Д 212.076.04. по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора филологических наук в Кабардино-Балкарском государственном университете им. ( г. Нальчик, ).
С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Кабардино-Балкарского государственного университета им 73.
Автореферат разослан «28» февраля 2007 г.
Ученый секретарь
диссертационного Совета
ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ
Актуальность исследования. За последнее время вырос интерес отечественных литературоведов к литературному процессу середины XX – начала XXI веков как отдельной значимой проблеме, что связано с художественными и эстетическими поисками художников слова. Модель мира, открывшаяся в художественной словесности конца XX века, заметно отличается от духовно-эстетических миров предшествующих литературных эпох.
Стремление современных авторов привнести гармонию в хаотичность мира оборачивается поиском или созданием культурной модели, которая зиждется на мифологических структурах, позволяющих авторам выйти за социально-исторические и пространственно-временные рамки для выявления общечеловеческого содержания и постижения общих закономерностей бытия, поэтому изучение национальной литературы в мифологическом контексте становится одной из важнейших задач современного литературоведения.
Изменения в литературной жизни не остались незамеченными учеными, поэтому в современном северокавказском литературоведении предпринимались попытки классифицировать многообразие художественных направлений и течений, имеющихся в национальной литературе.
Определенные художественные достижения балкарской прозы приходятся на 1960-70 –е годы. Объектом художественного изображения становится не просто тот или иной факт жизни, а непосредственный процесс жизни в ее движении. Балкарская проза, активно используя национальную поэтику, продолжает поиски в типизировании лучших национальных черт и качеств в их максимальном проявлении национально-этнического и общечеловеческого. Отсюда появляется стремление к философскому осмыслению и художественному обобщению явлений действительности. Все это, в свою очередь, расширяет функциональное содержание художественных средств, повышая их роль и значение в творческом процессе. Появление романов (е годы) свидетельствовало о более высоком уровне осмысления закономерностей развития общества.
Современная балкарская проза – заметное явление в ряду национальных литератур Северного Кавказа и России. Усиление эпического и психологического начал балкарской прозы видится в стремлении писателей к созданию картин жизни через интерференцию различных идейных пластов произведения, что значительно обогащает изобразительные возможности балкарской литературы. В современном литературоведении проблемы национального своеобразия, творческого самоопределения, формирования пространственно-временных систем, художественной индивидуальности и этапов эволюции творчества отдельных художников слова остаются постоянным объектом научных изысканий. В тесной связи с данными проблемами находятся и вопросы взаимосвязи фольклора и национальной литературы, типологии, жанровой специфики, поэтики. Проблема творческой индивидуальности и формирование пространственно-временной системы в литературоведении не нова. Каждая новая эпоха вносит свой вклад в решение этих вопросов. В национальной литературе расцвет прозы определяется развитием творческих исканий в конкретные исторические периоды: общие черты духовной жизни эпохи, народа, социальной среды по-разному проявляются во внутреннем мире отдельных личностей – у одних в меньшей степени, у других – в значительной степени яркости, глубины и индивидуальности.
Именно они оказываются характерными носителями социального сознания своего народа, своей среды, своего времени. Такими яркими художниками, несущими в своем творчестве социальное сознание балкарского народа и эпохи, являются Ж. Залиханов, Х. Шаваев, А. Теппеев, З. Толгуров.
Яркая творческая индивидуальность, художественно воплощающая в прозе проблемы своего времени, способствует ускоренному развитию национальной литературы. Значение творческой индивидуальности трудно переоценить для формирования и развития молодой новописьменной литературы: она совмещает в своем творчестве и национальную историю, и эстетические достижения времени, вносит значительный вклад в культурное богатство своего народа.
Цели и задачи исследования. Целью настоящей диссертационной работы является сравнительно-исторический и структурно-теоретический анализ творчества балкарских писателей 1960-начала 2000-х годов. В соответствии с поставленной целью требуется решение следующих задач:
· изучить этапы эволюции балкарской прозы х годов;
· исследовать творчество писателей во взаимосвязи аналогий мирового опыта и индивидуальных национальных творческих открытий;
· выявить круг проблем творчества А. Теппеева, З. Толгурова, Ж. Залиханова, Х. Шаваева, а также своеобразие воплощения в их творчестве основных тем;
· показать внутреннюю общность балкарской прозы, коренящуюся в подходе писателей к созданию хронотопа. Нами предпринята попытка исследовать хронотоп на материале повести и романа;
· провести анализ индивидуальной прозы А. Теппеева, З. Толгурова, Ж. Залиханова, Х. Шаваева и определить новаторство их творчества;
· определить роль и место балкарской прозы х годов в северокавказской литературе;
· рассмотреть способы мифологизации, присущие балкарской прозе середины XX-XXI веков, в аспекте литературно-эстетического своеобразия;
· изучить художественный мир мифопоэтических произведений (мифологическая основа сюжета, пространственно-временной континуум, роль образов-мифологем, особенности проявления архетипических образов и мотивов, средства художественной выразительности, восходящие к мифологическим представлениям).
Научная новизна обусловлена тем, что в диссертационном исследовании впервые, опираясь на общетеоретические положения, а также на труды ведущих ученых по данной проблематике, анализируются пространственно-временные системы и формирование художественной индивидуальности балкарской прозы х годов в контексте русской и северокавказской литератур XX века. Мы рассматриваем балкарскую прозу не с точки зрения ее тематики, проблематики, источников и системы героев, что уже многократно делалось нашими предшественниками, - а с точки зрения «эксплуатации» различными авторами в своих фундаментальных произведениях системы пространства и времени. Данная работа является попыткой проследить функционирование хронотопической системы, элементы которой – повести и романы, созданные разными авторами и посвященные различным темам, определили внутреннюю связь, организующую упорядоченную структуру.
Предметом исследования выступают новописьменные прозаические системы Северного Кавказа, рассматриваемые в процессе их стадиального становления, а также принципы взаимодействия эстетических структур различной генерации в совокупности с этнокультурными факторами и в различных контекстах.
Основным объектом изучения является проза балкарских писателей Ж. Залиханова, Х. Шаваева, А. Теппеева, З. Толгурова х годов, как единая художественная система в контексте современной литературно-критической и философско-культурологической мысли, представленная как уникальное явление в мировой литературе.
Степень научной разработанности проблемы. Балкарская проза в указанных аспектах не подвергалась монографическому исследованию, хотя в некоторых статьях и главах монографий, посвященных северокавказской и балкарской прозе, анализировались отдельные аспекты творчества Ж. Залиханова, Х. Шаваева, А. Теппеева, З. Толгурова. Среди таких работ необходимо отметить исследования А. Теппеева «Балкарская проза» (1974), З. Толгурова «Книга о балкарской прозе» (Нальчик, 1986), «В контексте духовной общности. Проблемы развития литератур народов Северного Кавказа» (1991), «Очерки истории балкарской литературы» (2004), А. Караевой «Обретение художественности: Тема Великой Отечественной войны в младописьменных литературах» (1979), А. Мусукаевой «Северокавказский роман. Художественная и этнокультурная типология» (1993). «Ответственность перед временем. Проблема эволюции романа в литературах Северного Кавказа» (1987), А. Сарбашевой «Формирование историзма мышления и балкарский роман» (2001), Ф. Урусбиевой «Путь к жанру» (1972), статьи Ф. Урусбиевой, Т. Эфендиевой, Т. Беттировой, Х. Малкондуева, Т. Толгурова и многих других ученых.
В этих работах анализируются художественные особенности балкарской прозы, которые в совокупности дают определенное представление о самобытности балкарских писателей, их ярко выраженном индивидуальном стиле. Однако в существующих работах исследуется, как правило, какой-то отдельный период творчества или тематический цикл произведений отдельного автора. Так что при всем многообразии мнений относительно балкарской прозы специального монографического исследования, посвященного вопросам пространственно-временного континуума в творчестве писателей указанного периода и формирования художественной индивидуальности нет.
Материалом для исследования послужили произведения Ж. Залиханова, Х. Шаваева, А. Теппеева, З. Толгурова, написанные в период х годов: повести и романы о родине, об истории народа, о детстве, о родной природе, о женщине. Нами анализируются произведения, написанные на балкарском языке, переведенные на русский язык.
Методологической основой диссертационного исследования являются основные положения и принципы современного литературоведения, разработанные в трудах М. Бахтина, А. Богданова, Ю. Борева, Г. Гачева, Л. Гинзбург, К. Султанова, Ю. Лотмана, Н. Тынянова, В. Виноградова, Л. Щербы, а также северокавказских ученых Х. Бакова, Л. Бекизовой, Г. Гамзатова, В. Гусейнова, А. Гутова, З. Караевой, З. Кучуковой, Р. Мамий, М. Сокурова, З. Толгурова, Т. Толгурова, А. Теппеева, Ю. Тхагазитова, А. Мусукаевой, А. Хакуашева, Х. Хапсирокова, Р. Хашхожевой, Т. Чамокова, К. Шаззо, Т. Эфендиевой и др. Поставленные в работе цели и задачи определили необходимость использования комплексной методики исследования. В ходе работы применялись как исторически сложившиеся методы исследования, так и современные в их взаимосвязи и взаимодействии. Филологический, культурно-исторический и сравнительно-исторический при этом выступают как базовые, но позволяют применение таких современных методов, как системно-структурный и социально-психологический. При этом текст разбирается в единстве всех уровней его структуры, без тотальной формализации. Такой подход представляется оптимальным, поскольку сосредоточивает внимание на внутренних, хотя и производных от внешних факторов, изменениях в литературном процессе.
Теоретическая и практическая значимость работы состоит в том, что она обогащает представление об этапах эволюции творчества балкарских писателей, о жанровой и художественно-стилистической специфике балкарской прозы, о роли и месте балкарских прозаиков в истории балкарской и северокавказских литератур. Материалы исследования могут быть использованы при изучении истории балкарской литературы XX века, при чтении специального курса по творчеству А. Теппеева, З. Толгурова, Ж. Залиханова, Х. Шаваева, а также при составлении учебников, учебных пособий и программ по истории балкарской литературы, по истории литературы народов Северного Кавказа для филологического факультета Кабардино-Балкарского государственного университета, а также вузов Российской Федерации.
Апробация результатов исследования. Диссертационная работа была обсуждена и рекомендована к защите на расширенном заседании кафедры отечественной и зарубежной литературы Пятигорского государственного лингвистического университета (сентябрь 2006 г.), основные положения диссертационного проекта заслушаны и обсуждены на пленарных и секционных заседаниях научных конференций (Ростов-на-Дону, Сочи, Волгоград – 2006, Пятигорск – 2005, 2006, Элиста - 2006), а также отражены в ряде статей.
Структура исследования. Структура диссертационного исследования определена его материалом, основными целями и задачами и состоит из введения, трех глав, заключения и библиографического списка.
ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ ДИССЕРТАЦИИ
Во Введении обосновывается актуальность исследования, дается обзор предыдущих работ по схожей тематике, обозначаются цели и задачи диссертации.
Глава первая - «Эволюция творчества в балкарской прозе 60-х начала 70-х годов XX века». К середине-концу 1960-х годов балкарская проза в своем развитии окончательно подошла к созданию масштабных произведений с четко обозначенным конфликтом, принципы построения которого берут свое начало еще в довоенных традициях национальной литературы. Четкое и чаще всего однонаправленное развитие сюжета, однозначность аксеологических характеристик героев, с явным доминированием идеологических и даже классовых критериев – все это было наследием старого эстетического мышления. Однако значение произведений этих лет, их роль и место в истории развития балкарской прозы отнюдь не исчерпывается тем, что в них полностью реализовались принципы и методы повествовательного изображения, заложенные еще в довоенные годы.
Это проявилось, конечно же, не в том, что национальные писатели в массе своей перешли к новым методам и приемам изображения, заинтересовались новыми тематическими направлениями. Основная часть балкарских прозаиков, особенно старшего поколения, продолжали работать в старом ключе и их произведения были привычным, известным по довоенному периоду набором сюжетных коллизий, идеологических оппозиций, характерным типом образов и идей.
Поступательное движение национальной прозы можно охарактеризовать как «естественно-эволюционное», если, к примеру, З. Толгуров приходит в литературу с уже оформившимся арсеналом моделей повествования новой формации, то Ж. Залиханов преодолевает прессинг устоявшихся стандартов постепенно, что повышает иллюстративность эволюции балкарской литературы в сторону свободного реалистического описания и сюжетики современного образца. Можно сказать, что в произведениях этого периода особенно выпукло зафиксированы все этапы становления и развития национальной прозы.
Нельзя упускать из виду, что балкарское художественное мышление резко специфично: особое качество языка, предельная насыщенность слова, свойственные еще фольклору в значительной мере сохраняются в советской национальной литературе. Думается, что именно природный интерес к фактурному, чувственно-эмоциональному восприятию фактов действительности определил основу подходов писателей-балкарцев к словесному материалу, тягу к выразительности, в дальнейшем инициировавшие и прогрессивные изменения в прозаических текстах. Произведения середины-конца 1960-х годов – привычное для балкарской литературы оппозиционирование нравственных систем с обязательной стратификацией последних на шкале «положительное-отрицательное».
Обращаясь же к крупным формам национальной прозы, можно отметить, что романы балкарских писателей, опубликованные в 1960-х годах, представляют собой удивительную смесь старого и нового. Их творчество этого периода неоднозначно, причем неоднозначно не только в смысле качеств произведений, но и в стилевом, эстетическом разнобое, наблюдающемся в рамках одного произведения.
Как и в первых произведениях балкарских писателей, победа представителя новой психологии, нового социокультурного пространства неизбежна, и, словно унаследованная от прозы довоенного периода, судьба положительного героя, невзирая на временные трудности, представляется иллюстрацией превосходства комплекса «положительных» качеств над оппозиционным «отрицательным».
В идеологическом плане, например «Горные орлы» полностью аналогичны ранним произведениям национальных писателей. Именно поэтому поразительные находки соседствуют в произведении с шаблонными эпизодами и элементами, именно поэтому герои, данные в непосредственном действии, неожиданны и интересны для читателя, а попытки, так сказать, дать им развернутые характеристики в синхронии, производятся Ж. Залихановым в рамках устаревших схем. Ведь новаторство в области формально-содержательной, прежде всего в конструкции сюжета, оборачивается новаторством образным, использование же элементов традиционных схем приводит к соответствующим «вторичным местам» в обрисовке героев.
В общем и целом, пытаясь оценить крупные прозаические формы 1960-х – начала 70-х годов, мы должны констатировать, что в этих произведениях черты современной прозы лишь намечены. Писатели, используя весь ранее накопленный опыт, переносят в свои произведения не только позитивные составляющие национальной прозы, но и практически в полном объеме – все ее недостатки.
В диалогах мы видим и длинноты, и немотивированность отдельных фраз, и излишний пафос высказываний. Все это говорит о том, что сам разговор писателей не интересовал, а был действительно лишь приемом введения читателя в суть дела
Авторы вынужденно обращаются к обычному ознакомлению с жизненным путем главных героев, и зачастую идут по проторенному пути акцентированного описания положительных качеств героя.
Необходимо отметить, что впервые заявка на близость к идеалу реализуется в балкарской прозе не в виде прямых авторских утверждений или высокопарных речей героя, а почти целиком и полностью за счет констатации тех или иных конкретных его дел, причем дел вполне обыденных, связанных с ремеслом или какими-то житейскими проблемами. В романе этого периода достаточно и моментов прямой декларации. Особенно четко это видно на примере тех моментов, когда автор желает подчеркнуть преимущества новой жизни, вольно или невольно он преподносит читателю сугубо идеализированные картины:
Как мы видим, произведениям, вернее, героям, представленным в них, вовсе не чужда экзальтированность. Она остается одним из значительных средств раскрытия характера героя, иногда выдержана в самых шаблонных формах. Однако надо признать, что в ряду других средств обрисовки персонажей, используемых балкарскими авторами на этом этапе развития национальной литературы, такие моменты либо теряются, либо менее заметны, нежели у представителей предыдущих творческих поколений.
Национальная проза осознанно и целеустремленно стремится к изобразительному многообразию в произведениях. Повести конца 1960-х- начала 70-х годов являются теми произведениями, в которых эстетическое мышление балкарских писателей решало вопросы апробации всех накопленные национальной литературой технических, содержательных и формальных средств.
Видимо поэтому мы сталкиваемся здесь и с непривычным для балкарской прозы того времени строением сюжета, в котором пролог выступает как самостоятельный и самоценный фрагмент, можем видеть, как писатель прибегает к введению полностью новых для национальной литературы типов персонажей и многое другое.
Что же касается некоторых обязательных моментов, традиционных для национальной литературы, как, к примеру, членство в партии для главных положительных героев, то надо сказать, что это было традицией не только новописьменной балкарской литературы, но и традицией, вернее, даже требованием всей литературы социалистического реализма. Общее разнообразие и многоплановость повествования в этих произведениях свидетельствуют о том, что их с полным основанием можно отнести к прозе современного типа, а в некоторых повестях выявить элементы романа. Разноголосье определяет общий строй и «Алых трав» и «Эрирей» З. Толгурова, и «Девушки из Ак-Сырта» и «Солнце не заходит» А. Теппеева. Разноголосье, в котором сливаются и голоса героев, и авторская оценка, постоянно присутствующая на страницах произведения, и различные описания сделанные с позиции отстраненного или заранее эмоционально окрашенного наблюдения.
В этих произведениях есть эпизоды, когда переход повествовательной «активности» на участие в событиях, переход, так сказать, «права голоса» осуществляется несколько раз на протяжении каких-нибудь нескольких страниц. Ярче же всего это проявлено в отдельных диалоговых эпизодах, в некоторых из которых авторы добиваются подлинного ощущения реального многоголосья.
Некоторые сцены, занимающие в произведении не более трех-четырех страниц, построены на участии в них, по меньшей мере, четырех персонажей – это притом, что повествование насыщено действием, а не диалогами. Такие места в повествовании, когда на коротком промежутке обозначаются и действуют несколько персонажей, причем читатель как бы переключает свой внутренний взор, пользуясь видением ситуации то одного, то другого героя, весьма часты. Можно даже сказать, что все сцены с участием двух и более персонажей построены по принципу постоянного перехода активности того или иного взгляда на события. Это, несомненно, черта романа современной формации:
Причем, что особенно привлекательно – герои молодых балкарских писателей - натуры цельные, не дробные, но все-таки очень реалистичные. Меняются лишь обстоятельства, в которых они живут и совершают поступки, сами же они представляют какие-то неизменные эталонные образцы, в которых, так или иначе, воплотились те или иные стороны характера целых народов с их моралью и идеологией.
С точки зрения национального колорита балкарская литература подошла к тому уровню отображения действительности, когда национальное начало проявляется во всех компонентах произведения. Это был несомненный прогресс, прогресс, который проявился не только в национальной специфике, воплощенной в образах произведений, но и в новых подходах к пониманию гуманизма вообще.
Даже осуждение отрицательных героев, которое явно сквозит в их описаниях с этой точки зрения качественно отличается от образцов предыдущей прозы.
Характеры отрицательных персонажей даются не как законченные типы негодяев, а просто как примеры людей, чья слабость или иной недостаток, в обыденной жизни и незаметный, приводит к предательству и моральному падению.
Даже в характеристике самых непривлекательных действующих лиц романа – таких, как Каракай, например, из «Алых трав» – Толгуров избегает голых и категоричных осуждений, предпочитая дать читателю право на оценку этого человека. Более того, сами описания его иной раз рисуют нам его как обычного человека, судьба которого трагична из-за скорее сложившихся объективных обстоятельств, а вовсе не из-за каких-то фатальных отрицательных черт его характера, что резко выделяет этот образ в ряду подобных же персонажей, которые в большом количестве присутствуют в прозе о Гражданской и Великой Отечественной Войне.
Мы хотим сказать, что сам этот факт может расцениваться как значительный шаг вперед в философском осмыслении действительности. Ведь усмотреть человеческое начало в отрицательном герое – явный шаг к реалистичному описанию жизни, так как в действительности злодеи в «чистом» виде также встречаются очень редко. Шаг же к реализму для балкарской прозы 1960-х – начала 70-х годов был необходим, так как к этому моменту возросшее сознание и запросы читателя уже пресытились штампованными образами злодеев и идеальных героев, вся идеальность которых шла от их принадлежности к партии.
Такой переход от классовой трактовки нравственности к национально-исторической, жизненной, характеризуется неоспоримый признак эстетического совершенствования: «…Что касается прогресса в литературе, он, как правило, сопровождается развитием и обогащением гуманистического начала, в целом искусства слова. В этом смысле гуманизм – действительно ведущая тенденция и в социальном, и в эстетическом прогрессе…». [ О критерии прогресса в литературе. – Л.,1977. – с.105-106].
Появление произведений З. Толгурова, А. Теппеева, Х. Шаваева, Ж. Залиханова знаменовало собой вступление национальной прозы на новый путь развития.
Тенденции, заложенные в этих произведениях, получили свое развернутое воплощение в крупной прозаической форме, вплотную подведя балкарскую прозу к той границе, за которой начиналась ее истинное своеобразие и национальное существование. Это был тот путь, когда полная и неограниченная зависимость от «литературной моды» СССР сменилась осознанием своего национального начала, и в общем совпала с тенденциями большой советской многонациональной литературы.
Рассматривая прозу данного периода, можно говорить не о стилизации и стереотипном употреблении национальных и псевдонациональных литературных штампов, а об органичном вхождении балкарской прозы в качестве равного компонента в семью других литератур страны. Думается, что именно такие произведения позволили, наконец, национальным прозаикам выйти за пределы традиционного и узкого стиля, ограниченного набора тем и сюжетов и – что особенно важно – пользоваться находками русской литературы не как обязательными клише, но творчески и осознано.
Период 1960-е – начало 70-х годов - это была та стадия развития национальной литературы, характеристику которой дали многие ученые, суть же ее, на наш взгляд, великолепно выразили Н. Гей и В. Пискунов: «…Когда национальную специфику литературы стремятся ограничить каким-нибудь одним стилем, восходящим, как правило, к седой старине, когда против национального нигилизма борются оружием национального традиционализма, то объективно национальное может превратиться в средство разобщения, в перегородку между культурами разных народов. На самом же деле происходит взаимное обогащение советских литератур, расширение их эстетических горизонтов. Это вызвано ростом национального самосознания народов, их сближением между собой, новым единством исторических путей, судеб и устремлений, на основе которого прочно зиждутся идеалы народов. Эстетический идеал вбирает в себя многообразие народной жизни, национальных характеров, специфики художественной образности, стилей, трансформируя все это в сложное единство, обладающее множеством национальных граней, яркостью и неповторимостью красок» [ Эстетический идеал советской литературы. – М.,1962. – с.180].
Глава вторая – «Формирование творческой индивидуальности в балкарской прозе 70-х – начала 2000-х годов. Особенности национального стиля». Герои произведений новой волны национальной прозы прежде всего более реалистичны, нежели их предшественники в произведениях прежних лет. Это люди, которым свойственны чисто человеческие черты, слабости и недостатки. Их речь, в полном соответствии с окружающей достоверной обстановкой может свидетельствовать и о недопустимых с точки зрения традиционых представлений чертах характера и мышления. Так, Жарахмат – герой рассказа «Мост горбатого Геуза» – пожалуй, первый в истории карачаево-балкарской прозы герой-большевик, из чьих уст мы слышим «Аллах-аллах!».
Экспозиционное обрамление может играть и часто выполняет роль некой предварительной вводной части произведения, задающей в целом тон повествования и определяющей изначальное отношение к объекту описания. Во многих случаях эта вводная часть тесно смыкается с историческим экскурсом, и тогда перед взором читателя предстает какое-то монолитное единство истории и момента повествования. Прием этот в дальнейшем стал практически обязательным знаком во всех крупных прозаических произведениях авторов-балкарцев. В частности, А. Теппеев творчески развил этот традиционный элемент балкарской и всей национальной прозы, и его экспозиции часто включают в себя в качестве составного элемента и диалоговые вставки:
Стремление авторов-представителей новописьменных литератур к использованию изолированных эпизодов повествования часто отмечался критикой. Остается лишь добавить, что, если широта спектра повествовательных приемов, которые демонстрировали Толгуров, Шаваев и Гуртуев была развитием существовавших в балкарской прозе традиций, то столь постоянное стремление писателя к развернутой и обширной экспозиционной части произведений, которое наблюдалось у Теппеева раннего, и наблюдается у него и по сей день – новационное привнесение прозаика, удачно прижившееся на почве национальной литературы.
Мы не хотим сказать, что вступление, не задействованное в собственно сюжете, было абсолютно незнакомо балкарской прозе, однако даже с первого взгляда на произведения А. Теппеева становится понятно, что для него этот элемент произведения представляет особую важность, что выражается даже в соотношениях объемов экспозиционных и сюжетных частей его произведений. Видимо ощущая некоторую «автономизацию» своих внесюжетных вставок, А. Теппеев, как правило, обрамляет их своеобразными фабульными операндами: «Три вещи были неизменны для мальчиков: шум реки внизу, за откосом двора, отвесные скалы, нависающие над домом и белая борода старика». [ Воля. Роман. Пер. с балкар. – М.: Современник, 1986. С.3].
Надо сказать, что прозаические произведения балкарских писателей, опубликованные в 1970-х, начале и середине 80-х годов, представляют собой удивительную смесь старого и нового – как в смысле их формы, так и содержания. Удачные эпизоды и верные, детализированные художественные концепты в их произведениях соседствуют со слабо очерченными и малоубедительными, прекрасные зарисовки природы совмещены с трафаретными изображениями внешности героев, философские находки вкраплены в предсказуемые шаблоны сюжетов.
Это, в частности, относится и ко всем вышецитировавшимся произведениям, и к другим, написанным в данные годы. К слову, реалистическое повествование в «Мосте горбатого Геуза» вскоре сменяется тенденциозным и заранее «просчитываемым» фрагментом, в котором писатель посвящает нас в предысторию Жарахмата и Туко – его конвоира. В ход идут все, уже знакомые по ранней балкарской прозе стандартные приемы – от акцентированного указания на природную расчетливость семьи Туко, до моментов внешнего описания, свойственных самым первым образцам балкарской прозы.
Можно отметить, что если не принимать во внимание неожиданность и, кстати, немотивированность концовки рассказа (мост Геуза не выдерживает полного Туко, и он погибает), в остальном, во всяком случае, в плане выражения идейно-философского замысла, данное произведение во многом дублирует произведения довоенных лет, выстраивая перед читателем много раз апробированную модель – положительный герой (с сохранением идеологических критериев определения его положительности) – отрицательный герой, отягощенный соответствующим прошлым и внешностью, их конфликт и концовка – обязательная победа положительного, причем в данном конкретном случае – победа буквальная, физическая. Как и в первых балкарских прозаических произведениях, победа представителя нового строя, нового времени также неизбежна, а авантюрный характер ее достижения лишь подчеркивает идеологическую незрелость произведения, равно как и плоскостной, даже не бинарный характер конфликта.
Например, диалог. Отталкиваясь от М. Бахтина, задумаемся, на чем строится и держится диалог? Скорее, в первую очередь на знании, на познании и осознании того, о чем нужно говорить, более того – о чем в рассматриваемом направлении невозможно не сказать. Обобщая значение идей , можно отметить, что основной его целью было «проследить» эстетическую установку на возрастание коммуникативной открытости в различных сферах, куда входят: речевые формы (диалогизм), романная структура (полифония), пространственно-временные отношения (хронотоп), стилистическая разноголосица языка (разноречие), процесс «авторизации» (чужая речь).
Традиционно диалоговые и монологовые эпизоды произведений в национальной прозе использовались для выявления с помощью прямой декларации каких-то философских и идеологических позиций героя. Мы можем наблюдать это и в романах описываемого периода, причем иногда в виде наиболее «открытых» размежеваний по идеологическому признаку, в духе прозы 1930-х годов:
Надо сказать, что в изображении внутреннего мира своих героев авторы 1980-х используют практически все средства, разработанные как национальной литературой, так и русской советской. При чтении романов этого периода иногда складывается ощущение, что писатели задаются целью применить в произведении весь арсенал отработанных до этого момента выразительных средств и повествовательных приемов, причем часто – без учета их эстетической значимости.
Поэтому роману, вернее героям представленным в нем вовсе не чужда риторика. Она остается одним из значительных средств раскрытия характера героя, иногда выдержана в самых шаблонных формах: «…Изменило ли начало войны взгляд Хамзата на красоту? Затуманило ли то счастье, которое дарило ему рождение нового дня?..». Однако надо признать, что в ряду других средств обрисовки персонажей, используемых Теппеевым, такие моменты либо теряются, либо малозаметны.
Романы балкарских прозаиков, увидевшие свет в промежутке между 1980-м и 90-м годами окончательно означали, помимо всего прочего и вступление национальной прозы на новую стадию развития. Тенденции, заложенные в произведениях авторов новой волны, получили свое развернутое воплощение в крупной прозаической форме, вплотную подведя национальную прозу к той границе, за которой начиналась ее истинное своеобразие и национальное существование. Это был тот путь, когда полная и неограниченная зависимость от «литературной моды» СССР сменилась осознанием своего национального начала, и в общем совпала с тенденциями большой советской многонациональной литературы, в которой начался процесс обратного влияния – новописьменных и национальных литератур на русскоязычную.
Теперь можно было говорить не о стилизации и стереотипном употреблении национальных и псевдонациональных литературных штампов, а о органичном вхождении прозы Северного Кавказа в качестве равного компонента в семью других литератур страны. Думается, что именно такие произведения, как «Жернова», «Воля», «Мост Сират», «Большая медведица», «Белое платье» позволили, наконец, национальным прозаикам выйти за пределы традиционного и узкого стиля, ограниченного набора тем и сюжетов и – что особенно важно – пользоваться находками русской литературы не как обязательными клише, но творчески и осознано.
Новый виток развития национального эстетического сознания связан, прежде всего, с углубляющимся его кризисом в условиях нового окружения. В современном мире само понятие национального и, соответственно, фольклорного настолько размыто, что во многих случаях закономерным выглядит вопрос – насколько национальны современные прозаики-представители новописьменных литератур.
Возникает интересное положение, когда именно те авторы, чье творчество как бы «опережает» в своем развитии средний уровень, чье творчество можно увереннее увязать с общемировыми литературными тенденциями, более четко могут быть идентифицированы с тем или иным национальным колоритом, относительно четко увязаны с определенной культурной средой. Говоря о национальной прозе, мы должны констатировать, что та составляющая, которую мы обычно и относим к «национальной» узнаваемо присутствует у авторов младшего поколения, причем более всего – на образном уровне:
И, начиная с конца 1980-х, и позже, вплоть до нашего времени, горская проза, в частности, роман, пошли по перспективнейшему пути развития – по крайней мере у лучших представителей национальной литературы. Конечно, стремление насытить прозаический текст узнаваемыми деталями, относящимися к традиционно национальному бытийному окружению, имеет место у всех балкарских авторов. В ряде случаев это обуславливает реальное национальное качество – тем более, если фольклорные элементы, устойчивые национальные символы сопряжены с новыми, оригинальными трактовками окружающего мира или внутреннего «я» автора:
И это направление развития стало генеральной линией эволюции национальной прозы, как наиболее соответствующее требованиям современности и, в то же время, связанное с национальным сознанием и мировосприятием. Это было направление, ориентированное на создание сложных произведений, характеризующихся, прежде всего, своеобразным синтезом национальных форм художественного восприятия, мышления с образными рядами общечеловеческого, общекультурного плана:
Часто тексты подобного рода базируются на фактическом отрицании эстетических стандартов предыдущей культурной традиции, иногда даже в открыто продекларированной форме:
Выйдя из-под давления официальной идеологии государства, горская проза естественно пришла к реализации своих национальных эстетических ресурсов уже в форме развернутых архетипических систем, показывающих нам этническое не на уровне образности или объектного окружения действующего героя, а скорее на уровне аперцептивном, когда сам тип мировосприятия ярко свидетельствует о национальной специфике художественного мышления автора:
Логическим итогом этого процесса стало появление произведений совершенно особого типа, характеризующихся наличием непривычных для русского читателя структурных инноваций.
В подобных случаях мы можем говорить не о буквальном внедрении фольклорных элементов в прозу. Проблема эта гораздо шире, и заключается она в расширении изобразительных и гносеологических возможностей художественного текста.
В эволюционном смысле можно констатировать, что горская проза начала выходить на новый качественный уровень развития. В смысле образного воплощения авторского замысла произведения данного типа отмечены не только присутствием ярко индивидуальных, можно сказать - уникальных образов, свойственных конкретному автору и никому больше. Все чаще и чаще в повествовательную стихию прорываются конкретные детали национального мира, национального мировосприятия, все чаще объекты традиционного происхождения становятся выразителями эстетических переживаний автора:
Детальный анализ механизмов этого явления весьма сложен, но в общем и целом мы можем, скорее всего, утверждать, что подобная структура восприятия, фиксации и обработки эстетической информации больше всего соответствует специфике национального общественно-культурного сознания, реализующего свои возможности в условиях урбанизированного окружения.
Даже поверхностный обзор современной национальной прозы говорит нам о том, что интерес к сугубо социальным темам исчерпался, мифологема – причем мифологема аутентичная, национальная стала характерной чертой современного балкарского романа, она обыгрываются даже в текстах, посвященных темам изначально идеологическим и как бы не требующим какого-либо использования фольклорных архетипов:
На наш взгляд, в подобных случаях мы имеем дело с совершенно определенным явлением. Логичным выглядит предположение, что авторов привлекает не столько необычность или даже некоторая эпатажность образов такого характера, а скорее их способность воздействовать на читателя. Непривычность отражаемого в тексте объекта способствует остроте и свежести его восприятия, и в этом смысле они являются элементами, в которых реализуется индивидуальный стиль автора, так как проявления личной манеры прозаического изложения здесь тесно связаны именно с отбором самих объектов изображения.
Дальнейшее развитие этой тенденции неизбежно приводит к появлению в национальной прозе произведений, в которых авторские свобода и индивидуальность проявляются уже на стадии формирования собственно идеологемы, т. е. автор, используя в произведении достаточно традиционные системы образов - в номинативном смысле - в смысле их текстового воплощения может представлять абсолютно непривычные для читателя сочетания:
В конечном итоге мы имеем дело с процессом расширения как рамок индивидуальной творческой свободы автора, так и с проявлением форм национального эстетического, художественного мышления на новом уровне. Действительно, пытаясь проследить эту линию развития на примере национальной прозы, мы неизбежно придем к выводу, что наиболее четко проявленные феномены личной творческой свободы истоком своим имеют именно интерес к ранее не использовавшимся в качестве эстетических объектов (в советский период).
Фактически, в применении к интересующему нас вопросу, можно утверждать, что сам факт обращения авторов к фольклорным архетипам и образным комплексам является одним из базовых принципов фольклорной эстетики вообще. Он свидетельствует о том, что национальная проза, национальное художественное мышление естественно и не ограниченно какими-то идеологическими рамками. Иначе говоря, несколько десятилетий развития национальной литературы в качестве новописьменной характеризовалось своеобразным «избеганием» в употреблении элементов этого происхождения в текстах. Исключения относились к проявлениям природной одаренности авторов, но на уровне тенденции, постоянно присутствующего явления, не наблюдались.
Истоки этого процесса, в случаях отсутствия внешнего влияния – в фольклоре. Создание исторических песен, отказ от логических конструкций, панхроничных и внепространственных произведений в словесном творчестве уже знаменует взрыв изолированного мира полумифического сознания. Не вдаваясь в теоретические споры о сформированности-отсутствии жанровой парадигмы исторических песен, отметим принципиальное для нас наличие в текстах исторических песен реальной хронологической протяженности, выражаемой чаще всего в рациональной локализации сюжетного времени с четко выявленной общественно-исторической, а иногда – и пространственной атрибутикой.
Переход от сугубо иллюзорных хронотопических объемов архаичных форм фольклора к приближенным к реальности неизбежно требовал создания соответствующих образных рядов. Иначе говоря, преобразование, эволюция устойчивых форм в устном народном творчестве столь же естественный процесс, как и в авторской литературе – во всяком случае до определенного порога.
Сравнивая же образные системы фольклора и современной национальной прозы на современном этапе ее развития, мы можем заметить, что, как правило, использование фольклорных элементов приобретает совершенно новый вид. Реализуется это в виде изменения роли и содержательной нагрузки образа фольклорного типа.
Процесс полного раскрепощения национального эстетического мышления, можно увязать с 1990-ми годами. Этот подход к осмыслению фольклорных архетипов был той основой, на которой построены произведения целого поколения балкарских прозаиков.
Что касается А. Теппеева, З. Толгурова, Х. Шаваева и Ж. Залиханова, то исследователи не раз отмечали их особую роль в становлении современной национальной прозы. Характерные устойчивые признаки, присущие их произведениям можно считать сопутствующими именно третьему этапу эволюции фольклорных элементов, и для него во многом являются определяющими. Для нас же главное - то, что развитость национальной художественной традиции в ее новописьменном варианте предполагает и особое отношение к фольклорным элементам.
На примере произведений А. Теппеева, З. Толгурова, Х. Шаваева и Ж. Залиханова мы можем делать вывод о том, что новый этап развития национальной прозы характеризуется прежде всего тем, что национальные, а тем более - фольклорные элементы - становятся носителями того, что называется этнической спецификой отражения. То есть - как только фольклорные составляющие произведения начинают выполнять чисто эстетические функции, освобождаются от идеологической нагрузки, освобождаются от роли национальных идентификаторов, атрибутов текста - мы, в этом случае, имеем возможность констатировать переход национальной прозы на новый виток развития.
Любая тенденция, любой процесс, протекающий в такой зыбкой области, как художественное мышление, не может иметь строго очерченных хронологических рамок. Поэтому, говоря «90-е годы», мы имеем в виду достаточно протяженный отрезок времени - с начала 1980-х до начала-середины 90-х. По нашему мнению, именно в этот период произведения балкарских прозаиков стали тяготеть к отмеченному нами способу употребления фольклорных образов и, шире - элементов.
С этой точки зрения фольклорные элементы и национальная символика соответствуют той степени усвоения предыдущей традиции, которая предполагает достаточно четкое и конкретное понимание как самодостаточности национальной эстетики, так и ее функциональной в смысле изобразительных возможностей полноты.
Таким образом, уже в творчестве середины 1980-х-начала 90-х годов наметились тенденции дальнейшего развития фольклорных элементов в балкарской прозе – те тенденции и черты, которые сегодня полностью определяют общую картину использования традиционных этнически обозначенных архетипов.
Однако, говоря о том этапе, который связан с именами балкарских прозаиков, пришедших в литературу в середине 1960-х, мы уже не можем в полной мере использовать саму формулировку «фольклорные архетипы» или «имплантированные мифологемы». Речь должна скорее вестись о традиционном наборе образов, употребительных в национальных текстах.
Глава третья – Хронотоп и архитектонические особенности балкарского романа». В основе написания любого художественного произведения лежит два фактора: фактор художественного вымысла и фактор правдивости изображаемого. Однако синтетическое и органичное слияние двух векторов художественного процесса – дело литературы развитой, зрелой во всех отношениях. Проза, вышедшая на уровень, допускающий свободное толкование пространственно-временных соотношений в повествовании, и, в то же время, не отходящая от позиций реализма в смысле суггестивных возможностей текста, может с полным основанием считаться прозой вполне сформировавшегося эстетического сознания. Исходя из этого, мы можем утверждать, что хронотопическая, точнее архитектоническая развитость романного повествования является верным признаком зрелости национальной прозы.
В этом смысле балкарский роман в целом представляет собой весьма примечательное явление. Даже беглый взгляд на структуру балкарского романа доказывает нам, что отражение действительности национальными художниками базируется на синтетическом единстве реальных жизненных ситуаций и вымысла, оформленных в виде чередования четко выявленных хронотопических объемов.
Художественное время произведений, во всех без исключения случаях характеризуется насыщенностью конфликтами, абстрагируясь от пустяковых проблем, балкарские писатели создают насыщенное повествовательное пространство, протяжность и неоднородность которого, приближается неоднородности восприятия реального мира – прежде всего за счет того, что, как отмечал М. Бахтин, объекты простые, грубо-материальные, крепко срослись с бытовыми локальностями.
Ни в одном романе балкарских писателей 1980-х-90-х нет повторения со дня на день одних и тех же действий, складывается впечатление, что жизнь героев проходит в скачкообразном ритме. Ритм жизни героев балкарского романа определяется единым хронотопом, в разных своих ипостасях присутствующим во всех произведениях. Это хронотоп родины героев – хронотоп гор и ущелий. Пространство в этом хронотопе имеет закрытый характер. Основной его единицей является аул. Используя топос аула, А. Теппеев, например, продолжает традиции изображения ограниченного пространства и констатирует, прежде всего, неизменность и закрытость этических и нравственных норм, согласно которым протекает жизнь.
Абсолютно аналогично очерчивается течение времени и в романах З. Толгурова, во всяком случае, резюмирующие высказывания его героев также вполне однозначны: «Ночь тиха, каменные ограды прижались друг к другу. И горы никогда не подступали к аулу так близко, не были мрачны, как сегодня. Суровые, угрюмые скалы, казалось, хотят раздавить людей, проглотить их вместе с саклями, превратить в пыль, золу. Горы напомнили Казаку охотников, близко подступивших к своей жертве. Сакли – это загнанная дичь, туры, несчастные козы, испуганно уходившие от преследования и теперь сбившиеся в кучу и ошалелыми глазами уставившиеся в подступивший тяжелый рак. Все в Ире охотник или дичь. И всегда будет так. Человека преследует судьба. Судьба – игла, а человек – кончик нити, который плетется за ней. Чьи пальцы водят иглой – не увидишь. Бедные аульчане – зверье, гонимое судьбой. Человек не успел родиться, а уже есть камень, который настигнет его в пути и раздавит. Человек еще в зыбке, а в горах уже возникает сель, который с бешеной скоростью вылетит на дорогу, когда он пойдет по ней. Так думал Казак, рассматривая небо, будто пытаясь отыскать свою звезду и убедиться, что она еще там – высока и недосягаема для земных бед. [З. Толгуров. Большая Медведица. Роман. Пер. с балкар. – М.: Современник, 1988. С.163].
Пространство воспринимается как прекрасный художественный мир, бытовая же деталь придает ему реальной достоверности.
Действительно, хронотоп родины в ее ландшафтном измерении для балкарских авторов — это иконный образ идеала, что ассоциируется со счастьем. Там, где нет счастья, исчезает и она. Бытие становится тоскливым и непривлекательным. В последующем перечне событий и явлений уже ощущается боль. Выход из привычного хронотопа однозначно ассоциируется с горем. Наиболее четко это проявлено в тех произведениях, в которых переход из одного хронотопического объема осуществлен, так сказать, не только архитектонически, но и визуально, например, в романе «Мост Сират» А. Теппеева, в котором трактовка духовного состояния этноса органично вплетается в параметры альтернативного хронотопа — степи.
Именно понятие степи несет в себе ощущение неволи, неуверенности и неустроенности. Оно является признаком социального бессилия народа.
Пространство степи и неуверенное, тревожное время содействует становлению огромного кризисного хронотопа чужбины. У Теппеева чужбина также находится в тесном переплетении с бытовым хронотопом. Познаются они прежде всего через пространство и время дороги. Четкое выявление хронотопа дороги мы видим в сценах диалогов и монологов героев, деталях быта теплушек:
Целостное пространство аула и гор выступает ярким контрастом к быту дороги. Если в топосах гор Балкарии мы видим две противоположности, но осознаются они как две стороны единого целого – быт и горы, то топос степи, чужбины дает нам картины дисперсии и распада мира, распада на ряды эпизодов и действий, быть может, разных по своим целевым векторам, но однообразных в своей оторванности от того единственного, что освещает жизнь человека и наполняет ее смыслом – Родины.
Данные пространственные сферы существуют в произведении автономно, они являются взаимно отмежеванным, как и отмежеванная жизнь разных героев. Именно поэтому главный герой встречает пространственные оппозиции, которые образуют зону отчуждения, ощущение которой А. Теппеев специально подчеркивает.
Тем не менее, расширяя рамки топосов, автор достиг целостности в освещении исторического бытия народа. Возникает некое общеконституирующее пространство, связанное уже не столько с архитектонической целостностью того или иного эмоционального рисунка, а скорее – с тем, что мы называем «духом народа».
Существование в романном пространстве произведений балкарских писателей некой объединяющей субстанции можно, по всей видимости, считать стабильным стилеобразующим признаком национальной прозы. Он также непосредственно связан с архитектонической сложностью современного балкарского романа. Если у А. Теппеева он реализуется в виде четкой оппозициональности и разделенности хронотопических объемов, то у других авторов архитектоническая сложность выявлена в виде насыщенности повествования, если можно так выразиться, хронотопами локальными – традиционной и новационной символикой, например.
Особый характер хронотопические интервенции приобретают в том случае, если автор использует их не столько для обрисовки внешнего мира – пусть даже как действующего субъекта – а для выявления экзистенциальных характеристик того или иного героя – черта, весьма характерная для творчества З. Толгурова.
Человеческое «я» для Толгурова есть саморазвивающийся субъект, универсальная "вселенная". Мир человека представлялся ему на грани двух сфер существования – мира эмпирического, материального и мира духовного, космического, исторического. Совершая свой жизненный путь, человек неизбежно возвращается к своим истокам. Мысль об онтологическом смысле жизни, вмещенной во внутренний мир человека, становится центральной осью прозы Толгурова.
Символический мир бытия открывает себя даже в ранних произведениях писателя. Зрительная образность З. Толгурова уходит от объективных «свидетельств» реальности к изображению реальности того, что является лишь неуловимым касанием духа, – к показу медитативного сознания личности, размышляющей о вселенски земной истории, мировых абсолютных началах, надысторичности и эпохальности человеческой миссии, о душевной и духовной сути как взаимодействия Смерти и Жизни, всего неумолимо уходящего и незыблемо вечного.
В символическом слове З. Толгурова царит скрытое сопряжение всего существующего. Оно объемлет и мир во вне, и внутренний мир человека. Оно позволяет рассмотреть самого человека как определенную связь реальности с безмерностью вселенной и ее духа. Отсюда некая внутренняя одухотворенность каждой строки, каждой фразы, позволяющая говорить о балкарском писателе как о «поэте в прозе»; позволяющая направить восприятие читателя к тому, что он в своем сердце замыкает как историю народа, так и историю человеческого духа.
Благодаря глубине прозаического символа, каждое произведение осознаётся как отражение застывшего вне времени мгновенья внутренней жизни. Дух народа – часть тебя, связанная с фольклорными мотивами, которые, однако, редко непосредственно высказывают себя в прямом виде, но незримыми осевыми нитями проходят через все творчество З. Толгурова. Зачастую его романы представляют нам эпизоды, в которых фольклорное, даже мифическое начало настолько слиты с авторской волей прозаика, что, ощущаясь как несомненные традиционные мотивы, они все же не позволяют читателю произвести окончательное разделение национально-сакрального и личностного: «Прогремели один за другим выстрелы. Но белая маралиха не упала – лишь брызнула из ее груди алая кровь, обагрив камни и траву».
Пожалуй, ни один исследователь творчества З. Толгурова не сможет с уверенностью атрибутировать образ «звездного молока» из данного отрывка, идентифицировать его генерационную базу. Ясно лишь, что часть его восходит к хронотопам тюркского эпоса и мифа, к представлениям о мировом древе и золотом стержне, пронизывающем всю вселенную.
Поэтому символическая и образная трактовка каждого эпизода произведений З. Толгурова, будь она выражена в тени далекого камня, или в мифической древности образов эмегенов, всегда обращена к притчевой сути.
З. Толгуров глубоко проникается тем, что человек, постигая мудрость жизни, не должен обходить в своем росте дух народа, который восходит к далеким предкам.
Взаимодействие духа и мира вещного является в романах Толгурова через зеркальность символического мира каждого произведения. Обозревая настоящее, автор признает, что в жизненном творчестве мира внутреннего дух – единственная нить этой высшей связи человеческой души с незыблемыми законами бытия.
Сущность духа в первом произведении, написанном в жанре романа – «Большая медведица» - писатель понимает как реализацию возможностей человека. В то же время Толгуров понимает, что жизнь человеческого духа не может быть оторванной от жизни эмпирической, протекающей в реальном мире. Эти две категории нельзя разъединить, ибо через обретение их в себе и начинается реальность связи Земли и Неба, предопределяющей акт рождения художественной правды. Используя эффект отчуждения – трактовки происходящего с позиций безусловной истины, ибо вестником ее является ребенок («Белое платье»), Толгуров раздвигает рамки жизни, выходя из физических границ, и организует сознание читателя, чтобы оно могло вместить неведомые новые понятия: «Почувствовав нервные движения седока, жеребец остановился. Оглядывая деревья и камни вокруг себя, Крым не мог понять, что же его волнует во всем этом. Или права была Хаббла, когда говорила, что на родной земле, даже когда обманут люди, деревья и камни всегда остаются верны тебе. …» [З. Толгуров. Голубой типчак. Роман. Пер. с балкар. – Нальчик: Эльбрус, 2003. С. 65-66].
Такой встречный поток хронотопических пространств вводит нас в романные объемы произведений Толгурова. Нельзя сказать, что балкарский автор абсолютно новационен в своих творческих находках. Он использует и общепринятые для мировой литературы символические картины. Поэтому в его произведениях символика и миф не выглядят трудно понимаемыми приемами. Писатель проводит свою личную мифологию сквозь параллельное пространство реальной природы, знакомых литературных оппозиций. Образ тьмы (или ночи) как символ неведения и невидения не выходит за рамки своего привычного смысла: «Она поняла что-то такое, чего никто раньше никто не мог понять. Да, было что-то такое под солнцем, что притесняло людей, - большая, подавляющая, злая сила. Эта сила, вырвав людей из родных мест, пытается задушить народ и опустошить саму землю, где он живет. Но у родной земли тоже есть сила, она сопротивляется, не дает себя вытоптать, не она ли слышится цокотом копыт по родным просторам – спросила себя женщина, глядя, как жеребец неспешно жует кукурузу». [З. Толгуров. Голубой типчак. Роман. Пер. с балкар. – Нальчик: Эльбрус, 2003. С. 296].
Это с одной стороны. С другой, – эта символическая и метафорическая образность нисходит по воле писателя в мир, чтобы достичь нового узнавания в новом виде вещей. Здесь человек не является существом, подверженным законам смерти. Он не блуждает вслепую по жизни, а проходит «сквозь ночь» своего мира.
Таким образом, можно с большой долей уверенности утверждать, что архитектоническая, хронотопическая – вообще структурная – сложность современных романов балкарских писателей прослеживается как стабильно присутствующий в них признак. Объясняется это несколькими факторами:
- национальная самобытность балкарского романа характеризуется оригинальным сплавом традиций советской литературы и новейших достижений мировой романистики;
- формотворческие искания А. Теппеева, З. Толгурова, Х. Шаваева и Ж. Залиханова обогатили жанр романа новыми структурными чертами, комплексом изобразительно-выразительных средств, что значительно расширило национальные границы романной формы как таковой.
Не касаясь классификационных особенностей исторического, социально-бытового, психологического романа и иных его разновидностей, лишь отметим, что национальная северокавказская проза развивалась по пути усиленных исканий философского характера. Именно многочисленность вариантов осмысления окружающего бытия, многочисленность этико-эстетических истоков гносеологии национальной прозы – от норм социалистического реализма до самых новационных и модернистских находок западной романистики, ставших объектом осмысления балкарских авторов уже в середине 1970-х-начале 80-х годов – именно эта инвариантность и породила структурную сложность произведений балкарских писателей, стала той генерационной базой, на которой возросло хронотопическое многообразие каждого отдельно взятого произведения.
Тем не менее, национальной прозе, балкарской романистике присущ свой, совершенно узнаваемый стиль. Сегодня можно смело говорить о сформированности стиля национальной прозы, причем – именно в области крупной формы. Даже в переводах на русский язык, переводах, к глубокому сожалению, далеких от идеала, ощущается единство манеры повествования, анализа, эстетической рефлексии.
В условиях определенной «мозаичности» этико-эстетических и философских детерминант национального романа особую роль приобретают иные параметры определения и формализации национального стиля, связанные, прежде всего с этнической достоверностью повествования, т. е., собственно говоря, с проблемой идентификаторов национального стиля.
При этом проблема национальной достоверности, национальной определенности романа не может быть решена однозначно, будучи сведенной до некоего универсального способа этнической реальности, этнической атрибутации во всех формах прозы и ее жанровых разновидностях.
В заключении диссертации обобщены результаты, сделаны выводы по исследуемым проблемам. Намечены перспективы дальнейшей разработки избранной темы.
Основные положения диссертации отражены
в следующих публикациях
I.
Ведущий рецензируемый журнал, рекомендованный ВАК:
Ленчик и духовное бытие личности в структуре балкарской прозы 60-х – начала 70-х годов XX века // Научная мысль Кавказа. Гуманитарные и социально-экономические науки. – Ростов-на-Дону, 2006. - № 10. – 0,5 п. л.II
2. Ленчик концепции в северокавказской литературе 20-50-х годов XX века. // Материалы Международной научной конференции «Концептуальные проблемы литературы: художественная когнитивность». – Ростов-на-Дону, 2005. – 0,5 п. л.
3. Ленчик зарождения и формирования северокавказской литературы рубежа XIX-XX веков // Материалы международной научно-методической конференции «Художественная литература и Кавказ». – Сочи, 2005. – 0,6 п. л.
4. Ленчик Кулиев в контексте балкарской поэзии //Материалы международной научно-практической конференции «Кавказский текст: национальный образ мира как концептуальная поликультурная система». – Пятигорск, 2005. – 0,6 п. л.
5. Ленчик поэтика в лирико-романтических поэмах К. Кулиева. // Материалы III Международной научной конференции «Рациональное и эмоциональное в литературе и фольклоре». – Волгоград, 2005. – 0,5 п. л.
6. Ленчик этапы культурно-цивилизационного взаимодействия России и Северного Кавказа // Материалы международной научной конференции «Этнокультурная концептосфера: общее, специфичное, уникальное». – Элиста, 2006. – 0,5 п. л.
Ленчик особенности балкарского романа // Научный журнал Пятигорского государственного лингвистического университета «Вестник ПГЛУ». – Пятигорск, 2006, №2.- 0,6 п. л. Ленчик и коммуникативно-прагматический потенциал цветовых обозначений и семантические способы его реализации в языке // Научный журнал Северокавказского научно-исследовательского центра при Пятигорском государственном лингвистическом университете «Caucasus Philologia». – Пятигорск, 2006.- №1. – 0,4 п. л. Ленчик визуальной адекватности перевода // Материалы международной научной конференции «Эпический текст: проблемы и перспективы изучения». – Пятигорск, 2006. – 0,4 п. л. Ленчик исторического сознания этноса в северокавказской поэзии 50-80-х годов XX века. // Материалы региональной научно-практической конференции: «Актуальные вопросы современного литературоведения». – Пятигорск, 20,5 п. л. Ленчик объемы архаичных форм фольклора в балкарской прозе конца XX века // Материалы региональной научной конференции «Университетские чтения – 2007». – Пятигорск, 2007. – 0,6 п. л. Ленчик символа в произведениях З. Толгурова «Алые травы» и «Голубой типчак». // Научный журнал Северокавказского научно-исследовательского центра при Пятигорском государственном лингвистическом университете «Caucasus Philologia». – Пятигорск, 2006.- №2. – 0,5 п. л. Ленчик сюжета и героя в балкарской прозе 60-70-х годов XX века // Научный журнал Пятигорского государственного лингвистического университета «Вестник ПГЛУ». – Пятигорск, 2007, №1.- 0,6 п. л.