axion esti
Одиссеас Элитис
ДОСТОЙНО ЕСТЬ
Odusseaj Eluthj
TO AXION ESTI
"Много теснили меня от юности моей,
но не одолели меня".
Псалом 128
перевод Евгения Колесова
Часть I. СОТВОРЕНИЕ
"В начале был свет..." (с. 14-16)
В начале был свет | И в час первый устами сотворенными из праха я познавал этот мир |
Деревья с их зеленою кровью и золото их корней
Море ясное всеблагое в прекрасном сне облаков
ткань эфира тончайшее полотно распростертое на земле
среди финиковых пальм и рожковых деревьев
Я открыл для себя этот мир и возрыдал и восплакал |
Душа моя ждала вестника и проводника
И тогда я увидел трех Женщин в Черном | |
воздевающих руки к Востоку медленно разгорался свет тихо-тихо таяло | а у них за спиной справа вдали |
облако Рядом росли диковинные травы
И жило в душе моей солнце чистое солнце истины
у него были сотни лучей И
истиной этой был я сам За много веков до сего дня
я еще бледный и хрупкий в первопламени мира
Еще не раненный небом и ощутил я как над моей колыбелью |
пришла и склонилась сама оплотневшая память
и молвила голосом ветра деревьев и волн
"Вручаю тебе этот мир как сохранить его начертано в сердце твоем Прочти и ступай на битву" так сказала она |
"а оружие выбери сам" так она мне сказала
И руки свои распростерла подобно юному Богу
что впервые осмелился сам сотворить боль и радость.
И тогда
пронеслись высоко над холмами тяжело рассекая воздух
Семь Топоров
| |||
чистую возрождая кровь и страшные чудища вновь становились людьми | |||
Сколь разумно необъяснимое Примчались ветры хранители памяти рода они принесли детей мальчиков пухлощеких и зеленохвостых подобно Горгонам
Облако в небе распалось раздвоилось и расчетверилось то что от него осталось ветер унес на Север посреди моря воздвиглась высокая Башня Засияла черта горизонта мощная зримая прочная и вот моя песнь. Гимн первый. * * *
и Иос, и Сикинос, и Серифос, и Милос, – "Пусть каждое слово мое ласточкой обернется", сказал он, и пусть они принесут тебе весну среди лета: маслин корзины полные, чтоб просветлели сны твои, и тьму цикад стремительных, незримых, точно сердца стук, и капельку воды живой, чтоб внял ты гласу Божьему, и древо одинокое, чтоб друга в нем ты нашел себе, и горсть земли у ног твоих, чтоб твои корни вглубь росли, и неба ширь и высоту, чтоб бесконечность стала твоей – и весь наш мир, столь малый и столь великий! * * * Часть 2. СТРАСТИ (с.27) Я в этот мир пришел, поклонился островам Эгейского моря и их маленьким Корам, восхитился прыжками стремительных серн, с листвою маслин породнился, я – Солнцечерпий, Саранчеубийца! Ярость безумной стихии сокрушила горную гряду; меж опаленных обломков я за счастьем горестно бреду. Я бреду, распахивая руки, раздвигая скалы на ходу – не ищу ни серебра, ни злата, я к истокам Истины иду. Я ищу Гранатовый источник, источники Ветра и Поцелуев. Каждый сам выбирает свой путь, выбирает оружие и песни. Я в ущельях Гранат отыщу, сторожить его Ветер поставлю, и узников Сердца, мои Поцелуи, на волю тогда отпущу. Ярость безумной стихии сокрушила горную гряду: Счастье родного народа, я в ущельях тебя найду! Я в этот мир пришел и увидел лишь черную толпу обреченных да уродливый век, в грязь втоптавший родных детей! * * * Чтение первое. ДОРОГА НА ФРОНТ На рассвете дня Святого Иоанна, после Крещения, снова пришел приказ: двигаться вперед, туда, где нет ни праздников, ни будней. Нужно было сменить ополченцев из Арты, защищавших линию Химара-Тепелена – говорят, они стояли там с первого дня войны. Их осталось меньше половины, и больше они выдержать не могли. Ночь за ночью мы шли, не останавливаясь, след в след, как слепые, с трудом поднимая ноги, увязавшие по колено в грязи. На коротких привалах уже не разговаривали, только зажигали лучину и в ее свете молча, сурово делили остатки изюма. Когда место позволяло, мы сбрасывали одежду и скребли кожу – яростно, долго, до крови. Завшивели мы по горло, а от усталости все казалось нам еще гаже. Наконец из темноты раздавался свисток, сигнал, что пора двигаться дальше, и мы снова тянулись, точно скот, чтобы успеть до рассвета пройти как можно больше, не став мишенью для вражеских самолетов. А поскольку Господь Бог не разбирался в мишенях и прочих военных тонкостях, Он обычно благословлял новый день точно в положенный срок. Но вот однажды мы увидели, что и в самом деле пришли туда, где нет праздников и будней, больных и здоровых, бедных и богатых. За горами нарастал гул, все сильнее напоминавший бурю. Навстречу все чаще попадались раненые, санитары с красными крестами на повязках ставили носилки на землю, поплевывая в ладони; им очень хотелось курить, но курева не было. Узнав, куда мы направлемся, они качали головами и рассказывали самые невероятные вещи. В темноте можно было различить только их голоса; эти голоса и теперь еще жгут мою память, так черна была эта ночь, прорезываемая серыми вспышками разрывов. "Ой-ой, мама-му", "ой-ой, мама-му", – слышался временами то ли храп, то ли хрип, и тогда кто-нибудь из нас говорил: это голос смерти. Иногда вместе с ранеными вели и пленных, захваченных разведчиками несколько часов назад, во время очередной лихой вылазки. От пленных несло вином, карманы у них были набиты консервами и шоколадом. А у нас за плечами были лишь взорванные мосты да несколько мулов, обессилевших от скользкого снега и тяжкого пути по болотам. И вот наконец мы увидели клубы дыма, поднимавшиеся то тут, то там, и впервые ослепительно красные ракеты, вспыхнувшие высоко над горизонтом. * * *
* * * На плечах у нас – тяжкое бремя гор, и скрыты мои корни в тех горах могучих. Вечным огнем сияет над ними наша горькая память – память народа. О память народа, ты – горы Пинда, горы Афона! Тебе одной открыты дела нашей жизни, слова твои острее каменных жал, ты вновь открываешь нам лики икон потемневших, и летят по-над водами вечности бессмертной сирени цветы. Я снова в плену у весны, и сердце полно мое, Блуждаю во тьме кромешной, лишь руки видны мои, ты снова караешь меня и уходишь в зарю, во дворцы наших гор, наших гор-облаков. Чем манят, что хранят эти горы? Чем живут, что поют эти горы? На плечах у нас – тяжкое бремя гор, но мои корни – в тех горах могучих, и вечным огнем сияет над ними горькая память народа. * * *
Чтение второе. ВЕЛИКИЙ ИСХОД В ТЕ ДНИ дурные вести разошлись по столице, и на тайной сходке было решено: выйти на улицы и площади, неся с собой то немногое, что у них осталось – горсть земли под расстегнутой рубахой, небритые щеки да неувядающий листик солнца в потрескавшихся губах, знак всесильной владычицы-Весны. |
Это было в канун годовщины Восстания, которую по обычаю торжественно отмечала вся нация, и потому именно этот день был избран для Великого Исхода. Ранним утром они вышли навстречу солнцу, и их знаменем было Бесстрашие: молодые люди, которых называли бродягами, мужчины и женщины с опухшими ногами, раненые в запекшихся бинтах и инвалиды на стертых костылях. И борозды на их лицах были так глубоки, что казалось, будто у них за плечами не одна, а множество жизней.
Когда об этом странном походе узнали Другие, им стало страшно. Трижды оглянувшись на свое добро, они тоже двинулись на улицы и площади, потому что иначе им оставались лишь сноп огня, черное дуло да белый оскал солнца в том краю, где ни цветок, ни былинка не проронят над ними слезы. И они шли, стреляя куда попало и закрывая глаза в отчаянии. А Весна овладевала ими все сильнее, как будто не было для нее на земле иной дороги, а была только эта, по которой молча шагали в тишину эти люди – молодые ребята, которых называли бродягами, мужчины и женщины с опухшими ногами, раненые в запекшихся бинтах и инвалиды на стертых костылях.
Они прожили не одну, а множество жизней. Над одними сразу же учинили зверcкую расправу, других просто забрали. Тридцать человек на следующий день поставили к стенке.
***
