9. Русский романтизм в контексте европейского романтизма
13. Русская романтическая поэма в западноевропейском контексте
Друзья! Ниже вы найдете два моих вопроса в одном (о русском романтизме в контексте западноевропейского и о русской романтической поэме в том же контексте). Объединила я их в один ответ не от лени и не от недостатка времени, как вы могли подумать, а по иным причинам. Во-первых, здесь много общей информации о романтизме, которая будет уместна и там, и там; во-вторых, всем нам очевидно, что о рус. романтизме в контексте европейского можно написать десяток монографий и что на экзамене нужно говорить лишь об одном аспекте. Этим аспектом и будет романтическая поэма, тем более что это наиболее яркий и показательный пример и большая часть исследований посвящена именно ей. Да и Самородницкая, сверившись со списком лит-ры, сказала на консультации, что вопросы фактически дублируются и разговора о романтической поэме будет достаточно. Ну и, наконец, никто не мешает вам привести личные примеры из французского или немецкого романтизмаJ
Сам термин романтизм, как пишет Манн в очерке в “Истории всемирной лит-ры”, на русской почве впервые появляется в 1816 году в предисловии Вяземского (который вообще был знатный апологет романтизма) к “Сочинениям” .[1] Вяземского у нас отчего-то в программе нет, но именно ему, как мне кажется, принадлежит одна из ведущих ролей осмысления романтизма в критике (ну и стишки он тоже пописывал), который воспринимался не как частный случай, а как символ и воплощение новой поэтики вообще (в противовес классицистической и др.). См. его рецензии на “южные поэмы” Пушкина, особенно о “Кавказском пленнике”.
Еще Манн выделяет трактат некоего (критик, журналист, член Вольн. общ-ва любителей словесности, наук и художеств) “О романтической поэзии” 1823 года. Первые две части – это пересказ мадам де Сталь “О Германии”, последняя – разговор о необходимости романтизма как национальной и самобытной поэзии и единства.
Ну а вообще, в те годы критика только о нем и спорила.
Хронологическое деление приблизительно такое:
Предромантизм: начальный этап романтизма – в первую очередь, Жуковский и Батюшков. Еще 1810-е; здесь смешанный тип, так как романтические мотивы (субъективизм, погруженность во внутренний мир, отчуждение от суетного света, монологичность, медитация и соотнесение себя с миром природы; эпикурейство Батюшкова; двоемирие в балладах Жуковского) здесь частенько вписаны в устоявшиеся жанровые формы: идиллии, элегии – это античная, а значит, и классицистическая традиция. Баллады – тоже определенная традиция, хоть и принципиально иная. О романтической поэзии я подробнее напишу в отдельном вопросе!
Расцвет романтизма: ½-конец 1820-х. Безусловно, жанр романтической/байронической поэмы. Из нашего списка это, в первую очередь, “южные поэмы” Пушкина (“Кавказский пленник” 1822, “Бахчисарайский фонтан” 1824, “Цыганы” 1824) плюс “Войнаровский” Рылеева, 1825. Еще из важных романтических поэм можно упомянуть “Чернеца” Козлова, 1825, “Борского” , 1829, ну а вообще, по Жирмунскому (“Байрон и Пушкин”), с 1822 (“Кавказский пленник”) по 1842 (выход посмертного собр. соч. Лермонтова) отдельными изданиями вышло еще 85 романтических поэмы различных авторов плюс еще 120 в журналах и альманахах.
Уже после “южных поэм”: здесь сложно с конечной границей, потому что, с одной стороны, романтическая поэзия была поднята на знамена эпигонами и все писали, писали, писали аж до 1848, и это было уже массовой литературой. С другой стороны, был Лермонтов, чьи поэмы (“Мцыри” 1839-40; “Демон”, 7-ая редакция – 1839) безусловно, пропитаны Байроном, но написаны значительно позже романтического бума и вне критическо-журнальной рефлексии 1820-х. И наконец, романтическая поэма начала трансформироваться практически сразу, и у самого Пушкина и, к примеру, у Баратынского, чьи “Эда” 1825, “Бал” и “Наложница”, 1831, написаны в тот же период, но уже с переставленными акцентами (об этом подробнее ниже).
Итак, “байронизм” Пушкина:
(На основе книги Жирмунского “Байрон и Пушкин”; сравниваются “южные поэмы” АСП и “восточные поэмы” ДГБ : “Корсар”, “Гяур” и др.). Биографическая справка: читает Пушкин Байрона, что любопытно, во французском переводе Пишо, так как еще недостаточно хорошо знает английский.
а) АСП заимствовал у ДГБ новую композиционную форму лирической поэмы. В старой, антично-классицистической поэме-эпопее – недопустимость смешения литературных видов; медленное и последовательное повествование со множеством подробностей; объективный тон с невозможностью личных авторских эмоций; сюжет возвышенный и героический (национальные войны); высокий слог и особый размер.
У ДГБ: новеллистические сюжеты; действие строится вокруг одного героя; внутренний, а не внешний конфликт (любовь); динамический процесс отчуждения. Синкретизм жанров, драматическое начало: внезапность начала действия, отрывочность и недосказанность, обилие монологов; иножанровые вкрапления (песни у АСП). Лирическая манера повествования: вопросы, восклицания, отступления автора; отождествление автора с героем вследствие эмоционального участия автора. Короткий лирический размер; строфические тирады свободной конструкции.
Все это справедливо и для АСП и для Рылеева; кроме того, наши в своих поэмах тяготели к монтажу различных элементов, а именно, не только внутренние иножанровые вставки, но и обрамляющие собственно поэму тексты: эпиграф, посвящение (это есть и у ДГБ), историческая справка, авторские примечания, поясняющие этнографические детали, в “Бахчисарайском фонтане” это отрывок из Путешествия по Тавриде Муравьева-Апостола плюс отрывок из письма АСП. Особенно отличился здесь Рылеев, у него даже две исторические справки в начале, написанные Бестужевым и Корниловичем, о Войнаровском и Мазепе. Функцию этого можно объяснять по-разному, например, как “диалогизацию” текста. Это очень важно! Об этом говорит Лотман, сравнивая “южные поэмы” с пушкинскими примечаниями к ним. В случае с “Войнаровским” это совсем очевидно, так как исторические справки и текст поэмы противоположным образом интерпретируют Мазепу: у историка он циничный и вероломный, а в поэме он бьется за свободу Малороссии.[2] Ну, можно еще здесь сказать и об “углублении в национальную самобытность”, так как в том же “Войнаровском” комментируются этнографические сибирские реалии (что позитивно оценивается критиками – интерес к Сибири и мощные картины ее).
б) Сюжетная схема. У ДГБ сюжетная схема повторяется, как пишет Жирмунский, из поэмы в поэму: герой-изгнанник, возлюбленная-красавица, антагонист героя, герой стремится преодолеть внешние препятствия и отдаться чувству, и все внешнее действие функционально лишь как “отраженная характеристика” героя, его поступков и души. У АСП наиболее близок к этой схеме “Пленник”, но тоже не все так гладко, так как внимание обращается и на внутренний мир черкешенки (к тому же, она совершает романтическое самоубийство от любви в пучинах вод Кавказа), она не является чисто функциональной фигурой. То же и в “Цыганах”: с одной стороны, конфликт чувств в душе Алеко и убийство из ревности, с другой стороны, нельзя это описать байроновской схемой, здесь вовлекается куда более широкий круг нравственных проблем, противопоставление “дикой воли” и цивилизации и тд.
У Рылеева сюжетная схема вовсе не байроновская, любовь там скорее как элемент, а сам автор в предисловии провозглашает: “Я не поэт, а гражданин”. Сюжет, если вы не читали поэму, там такой: историк Миллер (да-да, тот самый, настоящий Миллер) бродит по сибирской глуши в своих нелегких разысканьях и встречается с отшельником. Описание отшельника с точки зрения округи: мрачный, отчужденный и тд. Они разговаривают, Миллер узнает, что отшельник (как вы уже догадались, это ссыльный Войнаровский) умен и образован и по-французски говорит. Войнаровский приводит Миллера в хижину и повествует о своей судьбе: он был в чести и славе и был любимцем Мазепы, он в бою пал, его подобрала и выходила простая кубанская красавица, они жили долго и счастливо, началась заварушка со шведами и изменой Мазепы, его сослали, он живет, страдает от невозможности бороться за свободу “Украйны” и угасает. Его кубанская красавица через много лет отыскивает его в Сибири, они живут вместе счастливой семьей, но страждут из-за покоренной Россией родины, потом казачка умирает от тягот суровой Сибири (это все рассказ героя). Конец поэмы – Миллер узнает о помиловании Войнаровского, спешит к нему, но находит лишь хладный труп на могильном холмике супруги. Вуаля. Понятно, что байронические мотивы и темы остались, но сюжет совсем иной.
в) Жирмунский говорит о таких общих композиционных признаках поэм ДГБ и АСП как “вершинность, отрывочность, недосказанность”. По-моему, это все понятно. Нет экспозиций и предысторий (например, Гирей сразу же сидит грустный); монтируются только “вершинные”, ключевые эпизоды (в “Цыганах”, да и везде). Недосказанность! Нигде не объясняется, отчего герой “Кавказского пленника” бежал на Кавказ искать свободы, это мы потом уже догадываемся, что из-за несчастной любви. Очень уклончиво говорится о смерти Марии в “Фонтане”, и можно догадаться, что ее зарезала из ревности Зарема, уже после краткой информации о казни самой Заремы. И так далее; у ДГБ тоже самое: неясно происхождение Гяура или Конрада, неясно, куда исчез Конрад…
г) Собственно байронические темы и мотивы. Здесь, я думаю, все прозрачно. Экзотичность места действия (“южные”[3] и “восточные” поэмы); романтические и драматические коллизии (убийства, побег из плена; “Братья-разбойники”; похищения у ДГБ); накал страстей. Оппозиция героя и внешнего мира. Противопоставление “воли” и свободы цивилизации и свету, от которых бежит герой (“Пленник”, “Цыганы”). Тайны в прошлом, бегство. Кстати, как пишет Манн, русская романтическая поэма “заземляет” мотивировки бегства героя: если у ДГБ это фатальное, судьба, то у наших это измена друзей или возлюбленной (“Пленник”; Арсений в “Бале” Баратынского) или преступление (Алеко). Типичная внешность романтического героя (и героини): красота, внешняя отчужденность, но биение страстей внутри; “высокое чело”, по которому ходят тяжелые думы – вообще общее место, бледность и тд. Презрение к опасностям (намек на многочисленные дуэли героя “Пленника”; Гирей). Важная тема – соотнесение внутреннего мира героя с миром природной стихии, см. Конрада в море у ДГБ или хрестоматийный пример из “Пленника”:
Когда, с глухим сливаясь гулом,
Предтеча бури, гром гремел,
Как часто пленник над аулом,
Недвижим на горе сидел!
У ног его вздымались тучи,
В степи взвивался прах летучий
…
А пленник, с горной вышины,
Один, за тучей громовою,
Возврата солнечного ждал,
недосягаемый грозою,
И бури немощному вою
С какой-то радостью внимал.
И так далее. Обо всех этих темах и мотивах вообще можно очень долго рассказывать, приплести сюда “Мцыри”, к примеру.
Что касается более мелких структурных элементов текста, то, как отмечают и Жирмунский, и Манн, излюбленный прием всех романтических поэм – это лирические вопросы, предваряющие рассказ о герое. Ср. в “Фонтане” о Гирее: “Что движет гордою душою? Какою мыслей занят он?”. У Рылеева это целый пассаж: “Но кто…[описание Войнаровского]?”
Рассказывая обо всех этих романтических темах и мотивах, нужно сказать, что в русских поэмах эти темы и мотивы уже не сосредотачиваются вокруг единого героя, а расходятся по персонажам. Например, Гирей, который, на мой взгляд, не является совсем уж классическим байроническим типажом, но см. описание его поведения уже после гибели Марии (“Таится пламень безотрадный… Он часто в сечах роковых/ Подъемлет саблю и с размаха/ Недвижим остается вдруг,/ Глядит с безумием вокруг”). Плюс перенесение каких-то признаков и страстей на женские образы, см. Зарему и черкешенку. Важно: соотношение героя и автора. Если герои ДГБ вызывали ассоциации и смешение их с самим автором (ср. и название “байронический”), то с русскими такого уже не провернешь, и Пушкина с Гиреем объединять не будешь.
В общем, мне кажется, этого должно хватить для ответа. Если что, можно еще рассказать о методологическом аспекте проблемы, о котором подробно пишет Жирмунский в “Байроне и Пушкине”. Книжка 1924 года, программная, Жирмунский – младший ученик формалистов. Речь идет о принципиальности разграничения прямых заимствований Пушкина (и Рылеева, скажу к слову) из поэм Байрона (их не мало, в книжке см. стр. 178-180, там есть полный перечень), влияния идей и личности Байрона на идеи и личность Пушкина и литературного влияния Байрона на Пушкина. Соответственно, о заимствованиях можно подробно не говорить, так как с ними все ясно; личностно-идейный же подход предшественников-пушкинистов Жирмунский резко критикует, и неоднократно декларирует, что речь должна идти именно о влиянии литературном, текстов на тексты. Что я и попыталась вам показать. Засим откланиваюсь, ваша НН.
P. S. Ах, да! Баратынский! Как уже было сказано, здесь немножко другая история. Кратко: есть романтические элементы, но в измененном виде. Например, в “Эде” нет страсти героя-мужчины, а есть имитация ее романтических признаков. По сюжету, гусар соблазняет юную, невинную, пылко в него влюбленную Эду, и в процессе соблазнения описывает натуральнейшее романтическое переживание: “Я волю дал любви несчастной/ И погубил, доверясь ей,/… Всю красоту грядущих дней”; “Бегу отселе…”; поминает злой рок – жестокую волю Эдиного отца. Но все это лишь имитация, герой прямо называется “хитрецом”. И мотивировка его блужданий по свету, его встреча и разлука с Эдой – бытовая: он гусар, он служит, соответственно, это быт, а не его свободная воля. И напротив, другие романтические темы переносятся Баратынским на Эду: эмоциональные обращения к ней и сопереживания автора, близость ее к природной стихии, именно она “преступает роковую черту” – нарушает запрет отца.
В “Бале” же, с одной стороны, есть Арсений с типичной судьбой романтического героя (несчастная любовь и измена друга, бегство, возвращение, отчужденность от света) с типичным байроническим “челом” и думами. С другой стороны, не менее яркой является героиня поэмы Нина: в ней бушуют страсти, она тоже описывает как роковая красавица, и она совершает романтическое самоубийство.
Что касается “Наложницы/Цыганки”, то она стоит через слэш и, следовательно, необязательна. Но я готова поведать о ней все по первому вашему желанию. Кратко, это история а ля “Фонтан”, но в петербургском антураже, и погибает в конце герой, а не соперница.
P. P. S. И вообще, господа, Жирмунский, разругивая предшествующие исследования, приводит фразу одного из горе-пушкинистов: мол, влияние ДГБ на АСП обнаруживается еще и в том, что “Он был знаком, между прочим, и с гречанкой, которая целовалась с Байроном…” Мне кажется, это многое объясняетJ
[1] Статья ключевая! Озеров умер как раз в 1816, и Вяземский при участии Блудова написал эту вступительную статью, программную от арзамассцев. Правда, саму статью я не видела, поэтому, в каком контексте там был “романтизм”, неясно. Понятно, что Озеров романтиком никак не был, а употребление термина скорее характеризует Вяземского и его окружение.
[2] Ср. и фразу Вяземского из предисловия к “Бахчисарайскому фонтану” 1824 года: “История не должна быть легковерна, поэзия напротив”.
[3] Впрочем, “южные” еще и потому, что АСП их писал в южной ссылке.
